Синдром любви к человекомясу

- Обалденное упражнение! – заявил Денис, после того как мы все вчетвером (я, он, Костя и Слава) закурили. – Фил, я хочу поделиться ощущениями! - Валяй! – сказал я, довольный собой, ведь понимал, что сделал я свою работу хорошо. И понятно это было по тому, как Денис улыбался, вставая из этого упражнения. - Я ещё думал, что за туфта, - начал Денис, - зачем это всё? Но когда ты меня взял под руки! Да начал укачивать!.. Фил, дорогой, я почувствовал себя маленькой девочкой в руках большого великана. Но доброго! Понимаешь? - Понимаю, - ответил я, посмеиваясь. - Нет, ты не понимаешь! – крикнул Денис. Он стряхнул пепел и подошёл ко мне, будто пытаясь мне открыть тайну мирозданья. – Филипп, я так растрогался. Так растрогался! Я был готов заплакать оттого, как это было прекрасно! - А что было прекрасного? – спросил я, пытаясь унять улыбку. - Я был в безопасности!.. – после этих слов Денис оглядел Костю и Славу, поправил свою куртку, отошёл от меня и заявил: - И вообще! Парни, вы хоть когда-нибудь чувствовали себя маленькой девочкой!? - Нет, - ответил Костя. - То-то же! – сказал Денис. – Ты, Костя, токсично-маскулинный человек! Только и чувствуешь себя Аполлоном! А я нет. Я актёр! Я разный. И благодаря Филу понял, что в сказке смогу сыграть даже маленькую девочку. И тут раздался такой истерический гогот со стороны Славы. Мы с Костей, конечно, не остались в стороне. Но я всё же спросил: - Что такое!? - Да я!... – Слава схватился за живот. – Я представил Диню в роли Пеппи Длинныйчулок! Ты представь его с рыжими косичками! - Боже мой! – воскликнул я в изумлении. – А как теперь это развидеть!? - Да пошли вы! – огрызнулся Денис. – Гады вы! Вот кто! – он выбросил бычок и направился в сторону входной двери. – Ты мне, Слава, только попадись на следующем тренинге – так я тебе слюнявого пальца в ухо засуну! - Ты что, обиделся? – спросил Слава, следуя за ним. - Ни в коем разе! – ответил Денис, не оборачиваясь на него. – Я тебе просто объявил войну, засранец! - Всё, надо бежать, - сказал мне Костя, докуривая сигарету, - перерыв уже закончился.       Мы все вчетвером зашли в корпус. Забежали в туалет, помыли руки, чтоб не воняло от нас так сильно, и спустились в подвал. Нас на входе встретила Анастасия Сергеевна. - Что, мальчики? – спросила она, помешивая кофе. – Опаздываете? - Нет, - ответил Костя, - прямо за вами идём. - Костя? Какую сигарету курил? – она открыла дверь, входя в аудиторию, что важно, первой. - LD сотку, - скромно ответил Костя, следуя за ней в аудиторию. – А что? - Это сколько затяжек ты сделал? – продолжила вопрос Анастасия Сергеевна. - Не знаю, я не считал, - растерянно пробубнил он. - Ну, примерно? – затейливо продолжила она. - Давайте десять-одиннадцать, - прикинул Костя. - Во! – воскликнула Анастасия Сергеевна, ставя чашку кофе на стол. – Будешь отжиматься значит десять-одиннадцать раз. - За что? – спросил Костя, вылупив глаза наружу. - За опоздание, - пояснила мастер. - А вы, парни, сколько курили? - Анастасия Сергеевна, - сказал Слава, принимая высокую планку; он человек простой: есть задание – надо делать, но всё же он предпринял попытку пререкания: - Это нечестно, вы тоже опоздали. - Ничего! Жизнь в целом штука нечестная. А то вы распоясались, совсем дисциплину потеряли.       Мы - я, Денис и Слава - в итоге тоже отжались, предварительно соврав, что сделали мы по пять затяжек. И ведь действительно, кто их считает? Благо мастер некурящая и придираться к нашим подсчётам не стала. - Так, вспомнили своих первых партнёров? – спросила Анастасия Сергеевна после того, как мы отжались, и все одногруппники были готовы к продолжению мастерства. – Вернитесь к нему.       Я вновь встал напротив Аси. - Теперь посмотрите на своего партнёра. Подмечайте в нём все детали. Увидьте в нём что-то новое, что не видели прежде или что появилось в нём только сегодня. Его брови, губы, его настроение… Может где-то ямочка или шрамик есть, которого раньше вы не подмечали.       Для Аси, кажется, задача была куда проще, чем для меня. У меня со вчерашнего дня много новых деталей на лице отобразилось. Много шрамов, пластырей и синяков, когда же её лицо было чисто, как и всегда. Хотя нет… было что-то новое. Её глаза смотрели сегодня иначе, чем обычно. Сложно понять, что именно в них поменялось, но что-то в них было. Губы может другие. Когда она не пытается шутить, губы вполне человечные и привлекательные и даже не отдают уткой. Но всё остальное: каштановые длинные волосы, брови, лоб, щёки - всё то же. Но глаза… нет, они точно другие. А может, они чуть более взрослые, чем обычно. И давно они у неё такие? Мне всегда казалось, что все элементы её лица детские, но, видимо, я ошибался. Проверять надо было. - А у нас все пары разбиты на мальчик/девочка? – спросила Анастасия Сергеевна. – Нет? Тогда перемешайтесь, пожалуйста. - Все? – спросил Денис. - Нет, только те, у кого партнёр однополый, - с иронией пояснила мастер. Люди перемешались. Мы же с Асей в этот момент продолжили друг друга исследовать. Будто мы напоминали друг другу о своих знакомых одногруппниках, но ими не являлись. Анастасия Сергеевна разделила аудиторию на две стороны – на пацанскую, и на женскую. Продолжали всё так же осматривать партнёра, но на расстоянии, подмечая уже детали тела. - А теперь… - тихо сказала мастер, тая какую-то загадку. – Побежали! Пятая скорость! Мы снова в броуновском движении. Прозвучал один хлопок, и все растерялись. - Так, все забыли, какое было задание! – крикнула Анастасия Сергеевна. Максим тут же вспомнил, как полтора часа назад мы ходили в броуновском. Присел. Все за ним повторили. Побежали дальше. - Третья скорость! – объявила Анастасия Сергеевна.       Мы замедлились. Пошли в среднем темпе. Ещё хлопок. Теперь уже все присели. Пять хлопков – встали на месте. - Первая скорость! Мы в рапиде. Медленно переступая с ноги на ногу, надо было исполнить двойной хлопок, то есть прыгнуть в замедлении, повернувшись на сто восемьдесят градусов. - Третья скорость! Снова средний темп ходьбы. Тройные хлопки. Борьба за свой и чужой зад. Снова тройной. Прекратили. Потом присели. Прыгнули. Встали. Упали. Побежали в пятой скорости. Пять хлопков – и снова встали. - А теперь, - сказала Анастасия Сергеевна важно, - вспомните самую смешную историю в вашей жизни! Третья скорость!       Я шёл, огибая каждого одногруппника. Достаточно успешно. Я шёл, огибая мысленно все свои смешные истории. Достаточно успешно, смеяться было не с чего. Снова прозвучал один хлопок. Присел… и вспомнил!       Не самая смешная, но хоть что-то. Я вспомнил, как на сессии, на экзамене по актёрскому мастерству, я и Гриша в этих всех переодеваниях с этюда на этюд, в конце дня умудрились потерять свои вещи, из-за чего мы голышом, в одних только трусах, бегали по корпусу, ища, чем бы прикрыть срам. Я улыбнулся. Подумал, хорошо, видно, справляюсь. Но, как возникла эта мысль, раздался смех Максима. Я непонимающе посмотрел на него. С чего он так быстро рассмеялся? Неужели «наиграл на три стипендии»?       Удивительно, но спустя какое-то время все начали потихоньку хихикать. А у меня не выходило. Казалось, я попал в какой-то водоворот фальши. Не может же быть так смешно с одного только воспоминания. - А теперь, - крикнула Анастасия Сергеевна через смех толпы, - представьте, что вам подарили вещь, о которой вы всегда мечтали. Самую сокровенную. Все разохались. Все стали внезапно счастливыми. А я не знал, что я так хотел себе в подарок. - Поделитесь этой радостью с остальными! Кто-то просто улыбался в лицо товарищу. Другие ходили под руку. Третьи смеялись в лицо. Я же был растерян. Бурм, видимо, тоже был поражён этой картиной. - Кошмар, студентики посходили с ума! – крикнул он в толпу, выискивая меня. Но найти меня ему было не суждено, а потому он схватился руками за своё лицо, подтягивая щёки вверх - на своё место.       Мне тоже показалось всё это сумасшедшим домом. Кто-то случайно врезал мне по затылку. Обернулся и понял, что это непомерно счастливый Денис. Он испугался, что врезал мне, но в то же время рассмеялся. Его смех был достаточно заразителен. Я повторил за ним, схватив его за плечи. Он тоже схватился, и вот мы уже прыгаем вдвоём до потолка, радостно крича друг другу в лицо. Да, мне не совсем было радостно, но и фальшью я себя не ощутил. Я был отстранён, но все же решил потакать общему сумасшествию. - Нет, Фил! – крикнул Больц. – И ты туда же!       Нет, Больц. Я всё же был не туда же. Все смеются, вот и мне надо было смеяться. В целом, тяжело начать, а потом диафрагма сама делает своё дело. Я в таком двойном агентстве пробыл, правда, недолго. Меня принудительно затащили на другую сторону рассудка, когда Анастасия Сергеевна объявила траурно: - Вспомните самую грустную историю в вашей жизни!       И всё. Теперь меня пробило. Я встал посреди аудитории. Моментально вспомнив их похороны. Толпа продолжила свой мимоходный. Шла она так же мимо и на похоронах. Я один тогда стоял. Вместе с кучей оставленных денег, разочарованиями во мне, ссорами и не сказанными словами любви. Тогда смерть впервые подкралась ко мне, а я даже не смог заплакать. И сейчас, в тренинге, оттого, что я тогда не дал должные слёзы гробам, было вдвойне паршиво. Я оглянулся, выискивая поддержки, но вокруг шли только унылые, безучастные лица. И я отдал должное – я пустил эту скупую, горькую и обидную. Хотелось кричать от злобы, и Анастасия Сергеевна дала мне повод: - Представьте, что перед вами стоит самый драгоценный человек.       О нет!.. Был бы я рад, чтоб этот драгоценный человек был один. Но передо мной встали три мои печали. И ладно первые двое - мама и отец. О втором думать вообще не хотелось. Он был моим заклятым врагом. Я отвергал его сущность во мне. А зря. Теперь скучал я по этой скотине. И видел, что всё, что я ненавидел в нём – теперь моё достояние. Я своей наглой ухмылкой был обязан отцу. Своими злыми привычками. А на неё вообще не хотелось глядеть. Какого чёрта она запечатлелась в моей памяти в этом «погребальном» макияже?       Все одногруппники получили просветление. Им было приятно общество драгоценных им людей. Но не мне. Я кровью и плотью соткан для драматических ролей. Больц где-то вдали неподдельно ужасался происходящим. Обзывал сумасшествием. Болезнью. Что ж, не соглашусь. Тот, кто выглядит здоровым – быстро кончает. Да, мама? Слышишь, мама? Ты была против моего выбора поступить в театральный. Но посмотри - мы все здесь тяжело здоровы и кардинально. На зло твоему «здоровому» виду.       Впрочем, родители недолго стояли передо мной. Их затмила третья печаль, та, с которой я поступал – Аня. Эта рыжая оторва, что не даёт мне покоя. Будь проклят тот первый день весны, когда я познакомился с ней.       Она же встала передо мной, когда Анастасия Сергеевна разделила аудиторию на мужскую и женскую половину. Напротив была вновь Ася. Но видел я лишь тот первый весенний день. Мастер и не думала останавливать видения самых драгоценных нам людей. Вовсе нет. Она сделала всё только хуже: - А теперь перед вами, посреди аудитории, стоит прозрачная стена! – заявила она, разбивая сердце уже не только мне одному. – Вы видите друг друга, но не можете пройти через эту стену.       При таких условиях нам лишь оставалось разглядывать «драгоценных» людей. Аня, яхонтовая ты моя. Каково попрыгиваешь? Вечно меня заставляют смотреть на тебя, бриллиантовая. Сейчас заставил мастер. Но обычно настороже невидимые нити. Да, именно они. Иначе я не могу объяснить, почему этот фарс нас преследует. Ещё три дня, и будет как год со дня знакомства.       Тоска уже полным составом встала на рельсы. Анастасия Сергеевна, чувствуя, что пора православному нашему народу представить первый движущийся локомотив прошлых травм, объявила: - Девочки! Теперь вы не видите парней! Вам нужно добраться до них.       Девчонок было не узнать. Те самые, что по утрам лихо танцевали под Киркорова, включенного Женей Флюргиным за просто так – теперь же одичали. Они бесновались и ревели, кричали и пытались пробиться сквозь эту невидимую стену, но Анастасия Сергеевна дала чётко понять – стену не пробить. Маша Дунай разревелась громче всех. И это уже не казалось дикостью, сравнимой с негодованием от странности момента, - мы все были поддавлены этими обстоятельствами. Это была дикость ужаса. Нам, парням, было тяжело на это смотреть. Кто-то разинул рот так широко, что сам Вельзевул бы смог зайти в гости. Кто-то привстал, немного сторонясь этих истошных криков. Один я сидел по-турецки, но равнодушия мне это не прибавляло. Аня и Ася смешались. Представлял-то я рыжину, но видел сходящую с ума утку. Хотелось не видеть этого. Забыть их вопль – двух девчонок в одном теле. И тут мастер крикнула: - Девочки теперь видят! – для них это стало небольшим облегчением, но тут она продолжила: - Теперь перед парнями камень!       И всё, пропали. Удивительно порой играет воображение. Казалось бы, что маяться хернёй? Вот же она – сидит на коленях в метре от меня. Но настолько сильно мы заигрались в этих обстоятельствах, что в глазах теперь действительно мерещился камень. Жутко, согласен, - я теперь тоже тяжело здоровый. Парни закричали девочкам, но они по условиям не слышали их. Они начали прыгать, пытаясь их увидеть, но стена была до потолка. Она была столь невообразимых масштабов, что, казалось, она пробила не только потолок подвальный, но и третьего этажа тоже. Столь она исполинская, что целое театральное человечество разделило на две половины, которым дико не хватало друг друга. Я хотел было не участвовать в этом. Сидел по команде «смирно». Однако я тоже оказался в этой игре и причём давно, ещё до построения этой стены. Да, я прежде не хотел видеть «Аню», но как только лишился этой возможности, резко пожалел о прошлом желании. Я встал на подъёме общей паники. Парни, играя в неловкую пантомиму, принялись мутузить кулаками и ногами по стене. И вновь безуспешно. Я же придумал другой подход – более грубый: взять под мышки Гришу, поднять товарища и его ногами пробить эту стену, как тараном. С первого раза не вышло. Ничего, ещё попробуем. Ко мне присоединился зарёванный Макс. Раз. Два. Тоже ничего. Пантомима оказалась сильней. Я, бросив эту затею куда подальше, упал на пол, пытаясь уловить хоть какую-нибудь расщелину, через которую можно взглянуть на вторую половину нашего коллектива. И опять безуспешно. Обстоятельства игры силой пантомиме ничем не уступили.       Маша к этому моменту уже совсем отчаялась. Захлопала ладонью по полу и проревела: - Почему вы нас не слышите!       Девки ревели. Мы злые донельзя. Что делать - было не ясно. Но тут вдруг Анастасия Сергеевна дала новое обстоятельство: - Теперь эта стена для всех каменная!       Всё. Гул толпы утих. Все были расстроены таким поворотом сюжета. Все потихоньку разошлись от стены подальше. Сели. Погрузились в себя. В свои беспокойные мысли. Было очевидно – всё потеряно. На что Анастасия Сергеевна, усмехаясь ответила: - Стена вновь прозрачная.       На мгновение она действительно стала прозрачная. Всем даже стало лучше. Я же! Захотел извиниться за прошлые желания! Нет! Я все же хотел бы видеть Аню. Но… Аня уже ушла. Тяжело было её уже воображать. Она подменилась Асей. И она теперь, в этом тренинге, стала «драгоценным» человеком. Понятно, вот так, значит, и выстраиваются на сцене отношения между партнёрами. При помощи подмены, да? Теперь уже Асю хотелось видеть, слушать, трогать… - Стена окончательно потускнела, - произнесла Анастасия Сергеевна. – Вы больше никогда друг друга не увидите.       Друг мой, я знаю, как ты можешь всё это видеть. Я понимаю, сектантство какое-то. Но и ты пойми нас верно, с нами такое было впервые. Жуткий тренинг. Действительно, с этим сложно поспорить. И, видимо, он мерзок не для меня одного. Я огляделся по сторонам и был приятно удивлён. Парни все сидели тихо… с мокрыми глазами. Я серьёзно. Я впервые увидел слёзы Славы и Кости. Максим меня взбудоражил своим красным лицом, что даже ещё сильнее захотелось разреветься, чтоб дойти до его уровня трагедии. Денис - засранец, каких ещё можно поискать, сидел со скупой на своей прыщавой щеке. И даже Гриша, казалось, спокойный во время любой оплеухи от жизни, и он сейчас шмыгал носом. Поразительно. Кажется, и я уже взаправду утирал свои глаза. Ещё минут десять назад я играл. А теперь как будто по-настоящему. Неужели грань между игрой в поддавки и жизнью стёрлась? От этой мысли стало жарко, как показалось мне, но потом я увидел, как бурм зашагал между нами. Прямо по той линии, где распласталась стена. Он помахал руками по воздуху, видно, не захотел верить нам. Но, не найдя преграды, пробурчал себе под нос: - Развели тут трагедию вы, однако, - и, развернувшись, возвратился в свой намеченный угол; но всё же по пути он добавил: - Молодцы… Да уж… молодцы, студентики…       Молодцы… Возможно. Парни впервые заплакали. Да что уж парни? Пацаны! Они всю жизнь были пацанами. А, как известно, они никогда не плачут, это всё дождь. Но увы и ах! Эта враждебная, агрессивная культура и романтика превратились в пыль под натиском воображения. - Стена разрушилась! – крикнула Анастасия Сергеевна, решив прекратить этот траур. – Вы видите и слышите ваших драгоценных людей!       Восторгу не было предела. Слёзы у парней резко сменились овациями и смехом. Девчонки же ещё сильнее раскисли. На каждый мотив у женщины найдутся свои слёзы. Все засуетились. Кто-то проверил пространство – точно ли стена разрушена? Кто-то закричал в восторге. Две колонны сблизились. Я подошёл к заплаканной Асе. Она кинулась мне в объятия – я же не был против, сам того хотел. Я погладил её по спине, покачивая. Она утёрла нос об моё плечо. Когда же Анастасия Сергеевна объявила минуту воссоединения, то есть дала задание: сказать партнёру добрые, приятные или же сокровенные слова, я признался Асе так, будто она моя драгоценная Аня: - Мне сегодня приснилось, как ты написала мне сообщение: «Я рассталась с парнем. Я люблю тебя. Давай встречаться», - прозвучало это совсем скромно, так, чтоб никто не слышал; впрочем, зря я скрыл свой сон от всех других, в этом шуме ничего было не разобрать, но Ася меня поняла, и я продолжил: - А я, дурак, взял и согласился. - А я… - начала она, утирая слёзы. – Видела сегодня ночью, как ты умер. Я так была рада, поняв утром, что это всё неправда.       Да, порой между снами и игрой есть одно несомненное сходство – правдивость. Они проходят стадию зеркала, заставляют понадеяться, или же наоборот, ужаснуться, что это всё правда. Но, как просыпаешься, уходишь за кулису, в коридор, вдруг мыслишь: «Слава Богу, пронесло». Ведь так часто и бывает, что те жизни внутри – немыслимы и отвратны. Но бывают те нечастые сны и игры, которые хотелось бы повторить. Хотелось бы, чтоб они были правдой. И после них становится ещё паршивей, ведь: «Жаль, что пронесло». Возможно, это и был такой случай. Жаль, что пронесло. Жаль, ведь нет любви.