Синдром любви к человекомясу

      Время: 14:06.       Полтора часа хуйни, полтора часа продуктивной репетиции. Нет, всё же Денис хорошо залетел. Вызвать такой ажиотаж, чтоб все накричались вдоволь, а затем спокойно репетировали, без человека, который хочет быть лидером, но является лишь херовым начальником, в чём, несомненно, есть тонкое различие, это надо уметь. Это Денис молодец. Хотя ему теперь придётся извиняться перед Соней. Уверен, и это он сделает умело, ведь каким бы гоблином он ни был — обаяния ему не занимать. Да и репетировать с ней реж. этюд будет, так что работа их вновь сблизит.       Общая репетиция закончилась, а это значит, что все идут домой, кроме режиссёров и актёров, которые обречены вместе с ними пробыть в институте до одиннадцати вечера, пока не сделают удовлетворительного этюда по картине. Выходя из подвальной единички, мы с Гришей попросили у Кости кофе-брейк на двадцать минут. Уж очень сильно болела голова, и надо было последние события нейтрализовать чем-нибудь сладким. Костя дал добро и побежал в 201-ю аудиторию, чтоб забить место за нами.       Зашёл в магазин. Взял горячий кофе, мою любимую слойку с ветчиной и сыром и маленький Twix, так мной не любимый. Нет, дело вовсе и не в нём. Просто как-то так получилось, что сладкое в моём роду не сильно жалуют. Но делать нечего, башка болела и кружилась, а значит, инсулин был крайне необходим.       Вышел на улицу. Подошёл к «Энергии» и встретил сидящего на растаявшей от снега скамейке Гришу. Сел рядом с ним. Я открыл свою слойку. Он вскрыл энергетик. Начали трапезу. — В этом году весна, однако, рано подходит, — сказал Гриша, указывая на почти сухой купол фонтана, что стоял напротив главного входа в корпус. — Глядишь, март будет жарким. — Не думаю, — ответил я. — Сейчас как будто весна. А потом через неделю снова гололёд. Потом вторая весна, фальшивая. Затем снова зима, последняя. Потом в начале апреля жарко, как летом. И после уж этого будет нормальная весна. — Думаешь? — спросил он. — Вангую, — заверил я. — В Новосибирске погода крайне переменчива. — Собственно, как и в моём Кемерово, — согласился он. — Удивительно, да? Как природа порой переменчива. Да и мы вместе с ней такие же непостоянные, — философично начал он. — Вчера ревели, как сопливые сучки. Сегодня ржём, как кони. — Закон природы, — ответил я. — Да, закон непостоянства, — продолжил он. — Что, брат, по кому вчера ревел? По родителям небось? — Ну, ещё по несбывшейся любви, — скромно откликнулся я. — Драматичная ты личность! — иронично заключил он. — А я вот по старшему брату… — Тоже умер? — М-да, говнюк он такой. — Почему сразу говнюк? — со смешком спросил я. — Он был бы охуенным дядей для моих детей, — пояснил Гриша. — Ну, знаешь, не от мира сего. Творческий, с ебанцой, перебивающийся от одной подработки к другой, потому как его выгоняли бы за курение травы. И откуда-то у него были бы деньги, что самое главное! Не работал бы толком, а деньги были бы. И мы все семьёй удивлялись бы, мол, откуда? А он такой: «Я тут бизнес замутил», — пошутил Гриша, пародируя бас своего брата. — Вот это тип, конечно, был. — Ты как будто себя описал, — подметил я, сделав ещё один глоток кофе. — Ну, значит, я был бы охуенным дядькой для его детей, — ответил он, отпив своего энергетика. — А чё, ты когда курить стал? — спросил я, понимая, что в этом душевном разговоре Гриша позволит любое направление диалога. — Да когда он и умер… — откликнулся он. — Лет в четырнадцать. Наверное, перенял от него всё самое смешное. Эх, семья… — произнёс он задумчиво, после чего поднёс к моему стаканчику свою банку. — Ну, за семью! — За семью, брат, — ответил я, чокнувшись с ним.       Выпив пару глотков и заев это всё самсой, Гриша продолжил: — Всё больше убеждаюсь, что в театральный идут либо по династии, либо не от самой счастливой жизни. Все династии в Москве, так что тут остались только хлюпики. Да вон, посмотри на наших! — крикнул он, показывая рукой с банкой на «Энергию». — Все тридцать три несчастья собрали. У тебя родители. У меня старший брат. У Славы младший… Кстати, в курсах, что он собирается менять фамилию? — Да, — ответил я. — На Дубрихштейна. — Дубрихштейн, — произнёс Гриша, примеряя эту фамилию на своём языке. — Не-а, предыдущая всё же лучше. А эта потешная какая-то. Нескладная. — Ну, он не из головы её выдумал. Фамилия деда, — пояснил я. — Значит, с отцом у него не всё в ладах, — заключил Гриша. — А что остальные? — риторически спросил он, не ожидая от меня ответа. — Дениса пиздили, дай Боже, и даже один раз чуть не зарезали… Он же тебе рассказывал про ту историю с лагеря? — Да, было дело по пьяни. — Ну вот потому он такой великодушный и ебанутый. — Ну, ты такой же, — подметил я. — И потому я страстно люблю Дениса. И лишь жалею по ночам, что рядом с ним не я, а Макс… — усмехаясь, проговорил Гриша. — Ой, у этой белобрысой чепушилы вообще чёрт ногу сломит в прошлом. А Костя из такой пизды вылез, что нам всем и в самых страшных кошмарах не виделось… Короче, пиздец у всех. Все драматичные личности. — Твоя правда, — ответил я, не пытаясь даже его убеждение хоть как-то оспорить. — И я считаю, она близка к истине, — с важным видом заявил Гриша. — Других теорий и не воспринимаю. Славик мне ещё одно подтверждение этой гипотезы подкинул. — Ну-ка? — Соня, ебать, несчастный человек, — заявил он. — Логично, — согласился я. — Нелогичность только в том, как она собирается утолять своё несчастье, — продолжил Гриша, расплываясь в широчайшей улыбке, которая в нём выдаёт какую-то невероятно смешную тайну. — Ну, это Слава мне на ухо шепнул, когда выходили с репетиции, я как бы такого намерения в ней не заметил. — Да ты вообще мало чего замечаешь, — заметил я. — У тебя староста — сосед, а все новости до тебя доходят с опозданием. — Каюсь! — крикнул он. — Это мой сучий криптонит. Но благо у меня есть Слава, любящий посекретничать. Короче, он сказал… что Соня страстно хочет Дениса. — Что!? — воскликнул я. — Вот и я о том же! — вторил моему крику Гриша. — Но Слава сказал: «Не ебали её давно. Вот и злая такая». Типа, она любви жаждет. Как и все мы. — Да ну брось, — отмахнулся я. — Она смотрит на него, как на долбаёба. — И я то же самое сказал, — криком подтвердил он мои слова. — Но у Славы, думаю, в этих делах компетенции больше. Говорит ещё: «Э, брат, нет! Это взгляд «от ненависти до любви один шаг», — тут Гриша в своей пародии на Славу оказался крайне неточен, так как перешёл на визг, как он это обычно любит делать, когда он разгоняет какую-либо шутку. — Я-то знаю, глаз намётан. Кожиной нужна полная её противоположность. И чтоб эта противоположность умела её затыкать за пояс. Как видишь, Денис по всем параметрам совпадает». Ну и поставил пятьсот на свою ставку. — А ты что? — спросил я. — Азарт — игрушка дьявола. На этот наркотик я подсаживаться не хочу… В общем, помянем Денчика, — сказал Гриша, подняв свою банку с энергетиком вверх. — Даже если и так, — начал я, глядя на входную дверь корпуса, — то навряд ли Денис не испугается её характера. — Денис, друг мой, живёт по принципу «люблю худых — ебу любых», — с улыбкой заявил он. — Так что за характер он не цепляется. Но он ебать какой ценитель пышек. — Фу, — буркнул я. — Чё «фу»?! — воскликнул Гриша. — Не девственничай тут. — Да я и не девственничаю, — с криком огрызнулся я. — Так… представил, как он утопает в тех складках. — Ха-ха! Жуть! — воскликнул Гриша, соглашаясь со мной. — Хотя Соня ничего такая, симпотная. Стерва только. Может, Слава и прав, хороший секс её успокоит, и тогда у нас будут славные репетиции. — Ден будет тогда совсем герой, — ответил я. — Звучит, как повод за него выпить. — За его подвиги? — переспросил Гриша. — Я, брат, готов постоянно за него поднимать тосты. Такой масштаб личности хер переплюнешь!       Здесь мы оба посмеялись. Допили свои бодрящие напитки. Выкинули ёмкости в мусорку и поспешно, чуть ли не бегом, направились в корпус со словами: «Эх, блять, опять за работу», дабы товарищ режиссёр не так сильно ругался за наше опоздание. Пускай увидит по нашему сбившемуся дыханию, что мы старались успеть изо всех сил.       Время: 14:30. — …Так, держите, — сказал Костя, давая нам троим распечатанную картинку. Как только мы забежали в 201-ю аудиторию, Костя, не желая выслушивать, почему мы опоздали, запряг меня с Гришей на организацию рабочего пространства. Мы взяли из-под трибуны круглый стол. Пару кубов большого размера, хлипкий стул, который бы выдержал лишь Асю, и один синий фитбол, на котором качался взад-вперед Костя. — Называется «Ревность», написал Эдвард Мунк, — продолжил он. — Ты, Ася, вчера вечером её глянула? — Не-а, — ответила она, беря через весь стол распечатку. — Вчера нужно было как следует отдохнуть. — Ну и ладно, — проговорил Костя. — Ну, вам, парни, я уже её показывал, — мы вдвоём кивнули, внимательно слушая нашего режиссёра. — Придумки у меня, конечно, были. Но, проснувшись сегодня утром, я начал сомневаться в моём изложении картины. Скорее всего, мы будем вместе додумывать. — Ничего страшного, Костечка, излагай, — успокоил его Гриша. — Значит, — начал Костя. — Роли, думаю, всем понятны. Девушка в красном — Ася. Вот этот смуглый молодой человек рядом с ней — Гриша. Ну и на переднем плане — бородатый Фил, который почему-то всё ещё бреется. Я же сказал тебе отращивать. — Ну прости, — ответил я. — Ты когда ещё об этом сказал? Недели две назад? И мне всё это время нужно было ходить с подростковыми усиками? — К пятнице у тебя что-нибудь вырастет? — спросил он, проверяя устойчивость изоленты на его носу. — Мне не хотелось бы тебя гримировать. Думаю, это будет выглядеть фальшиво. Да и навряд ли твои синяки к тому времени заживут, так что… — К пятнице что-нибудь на лице да отрастёт, — перебил его я, вспоминая, как часто я вообще бреюсь. — Думаю, даже четырёх дней достаточно. Но плешивая будет. — Хорошо, — сказал Костя. — Нам оборванец будет как раз. — У меня вопрос, — встряла в наш разговор о внешности Ася. — Тут она полуголая, и как-то странно эта нагота тут отображена. Разрез на платье вертикальный. Мы как это будем делать? — Сейчас мы всё это обсудим, — заверил Костя. — Короче, версия пока такая. Раз это «Ревность», то это либо измена, либо этот бородатый мужик завидует их молодости. В плане, они ещё резвые и способны на многое, что показано по тому, как девушка снимает яблоко… — Запретный плод, — вставила Ася. — Верно! — подтвердил Костя. — А этот мужик на переднем плане яблоко снять не может. Так как… ну… импотент. — Охуенно, — проговорил я. — Импотентов я ещё не играл. — Всё когда-то бывает впервые, — сказал Костя. — Это что касается смысловой нагрузки. А вот сюжет пока не вяжется. — И что за сюжет ты придумал? — спросил я.       И Костя рассказал свою версию происходящего. И она оказалась бессвязной и слабой. Пожилой вуайерист никого в остроте события не убедил. Тогда Костя сказал: «Давайте придумывать». И Боже мой! Каких только откровенно плохих, чернушных и пошлых версий там ни было. То Ася должна была играть проститутку, то вебкамщицу, то эскортницу. Всё было вокруг этой мерзкой темы. Была она в наших задумках и неверной женой. Но как только мы придумывали одну легенду, начинали всплывать новые вопросы, которые указывали на противоречия с содержанием картины. В общем, либо нелогично, либо скучно и банально.       Бурм тем временем сидел на трибуне, в нескольких метрах от моей спины. Он весь этот поток шлаковой информации выслушал. И сказал: — Тухленько. Я это заключение передал Косте. — Думаешь? — переспросил он у меня. — Вообще дерьмо, скажу откровенно, — продолжил Больц. — Неправдоподобно. Я лишь передал последнее слово. После чего бурм, видать, где-то услышав про Станиславского, добавил: — Не верю.       Чего я, конечно, передавать Косте и остальной компании не стал. Но эти слова, хоть никем и не озвученные, сами по себе напрашивались. Костя был удручён таким положением. Его исписанные листы в тетрадке могли идти в помойку. Серьёзного повествования не выходило, вот что стало понятно Косте, когда обсуждение картины перевалило за полчаса. И поэтому он стал нести полную дурость: — А пускай он будет куколдом! — Чё?! — воскликнул я. — Нахера?! — А серьёзной истории всё равно не выходит… Пускай будет куколдом. Пускай будет смотреть, как его девушка целуется с другим.       Я понял, что начал Костя — это было мысленное упражнение. Принцип прост: лучше переиграть, чем недоиграть. В первом случае куда проще потом прибрать градус эмоций и сделать игру в целом аккуратней. Во втором — морда квадратная станет от попыток разогнать себя эмоционально. И тут так же. Лучше напридумывать выше крыши, и потом лишь вычленять из этого самое «вкусное», нежели потом, причмокивая, хуй без соли доедать, надеясь, что это будет хоть кому-то интересно. И потому я поддержал Костю в его разгоне мысли: — А как ты себе это представляешь? — спросил я, вставая на ноги, пытаясь обрисовать для всех эту картину. — Они, значит, зайдут и посреди комнаты начнут целоваться? — Да! — воскликнул Костя. — Зайдет Ася и скажет тебе: «Это мой новый любовник», а потом из-за кулисы выскочит Женя со словами: «Да прибудет анархия», и как они жёстко засосутся на столе! — Нелогично, — ответил я. — Я бы давно врезал Грише… Да и Жене в придачу. — Да на хер нам вообще тут Женя?! — подтвердила Ася. — Я знаю, почему ты не сможешь мне врезать, — вставил Гриша, разгоняя весь этот бред на зло Асе. — Ну-ка, просвети, — спросил я вместе с Костей. — У меня была такая история в Кемерове, — начал он. — С трудовиком моим. У него, короче, травма была одна. Вроде, позвоночником ёбнулся и полгода ходить не мог. На коляске ездил. Так он однажды дверь входную закрыть забыл. Ну, пьяный был. Так он, когда проснулся, увидел, как у него телек выносят! А он на коляске, сделать ни хера не может! Только лишь колёсами на них наезжает, а им-то, понятное дело, похуй на это.       Нас с Костей после этой истории разнесло. Он заходил взад-вперёд, представляя всё это действие. Сказал, мол, давайте Гриша с Асей зайдут в квартиру, она скажет эти слова и уйдёт в соседнюю комнату, запершись там. А Фил злой, слюной брызгает, орёт, но лишь стучится колёсами об дверь.       Нам это веселье понравилось. После сорока минут обсуждения что угодно будет по нраву. Больц тоже одобрил, хоть и сказал, что это бред полнейший. Одна лишь Ася была в шоке, повторяя слова: — Вы серьёзно? — Серьёзней некуда, — ответил Костя. — Так, нам нужна коляска! Её возьмём, а там уже додумаем детали. — У нас есть что-то подобное в институте? — спросил я. — Может, здесь в подвале? — спросил Гриша. — Не-а, — подумал Костян. — Этот подвал нам недоступен. Да и Южновцы заклюют нас, если что-то оттуда пропадёт. Есть более верный вариант. У Новичкова с Крипанковского возьмём. Я как раз с ним на посвяте бухал. Контакт остался. — А я думал, мы на посвяте с Крипанковцами драку устроили, — проговорил я. — Ты как с ним подружиться сумел? — У нас, режиссёров, есть свои подходы друг к другу, — проговорил Костя, набирая на мобиле его номер. — Ё-моё, это мы сейчас на «Ядру» поедем? — спросила Ася. — Да ладно! Вариантов у нас особо нет, — ответил Гриша. — Так, тихо! — приказал Костя, ожидая дозвона. Он отошёл в сторону, чтоб мы ему не мешали. Пока он был на переговорах, Ася продолжила: — М-да, бред… — Измена — пока самый лучший вариант, — ответил я ей. — Да, по картине сходится, — промычала она, глядя на распечатку. — Но коляска?!.. — А я думаю, травма её и сподвигла на такое, — подумал Гриша. — Может, это и не жена. А невеста. И он из-за своей травмы не может исполнять свой, скажем так, супружеский долг. А она молодая. Студентка. И ей на потоке, предположим, попался парень, который во всём ей подходит. В отличие от жениха. — Жених — полная противоположность? — спросил я у него. — Думаю, да, — ответил Гриша. — И пускай их случай никак не помогает «притягиванию»… Может, она типичная девушка с филфака, а он… Ну, допустим, профессиональный спортсмен. — Тогда травма оттуда, — предположила Ася. — А чем так херануть может, что он на коляску сел? — спросил я. Гриша что-то себе прогудел под нос, вспоминая все опасные виды спорта, которые он помнил. Потом вспомнил про Славу и то, из-за чего он ушёл в академ в конце того года, и почему его коленка хорошо чувствует грядущие изменения в погоде: — Хоккей! — вдруг выдал он. — Как у Славы? — переспросил я. — А почему бы и нет?! — воскликнул Гриха. — Травмоопасный спорт! У Славы зуба одного не хватает, да колено всё время шалит. И всё благодаря шайбе. А ты прикинь, такая хуйня прилетит по пояснице. — Тогда временная дисфункция обеспечена, — продолжил я за ним мысль. — А может, даже и вечная. — Конечно! — крикнул Гриша. — И минус карьера, нахуй! И вот нужно ли это молодой невесте, которая так ему и говорила, что не любит этот спорт? И у которой теперь денег в этом браке шаром покати. — А чё, заработать сама не сможет? — наехала Ася на Гришу. — Да сможет, конечно! — согласился он, приняв позу мыслителя. Персонажи так и начали отображаться в его глазах. — Она сильная, независимая… Но! Она пока студентка. Да и потом, захочет ли она вывозить на себе инвалида? Проще расстаться до свадьбы. — Хм, может и так, — подумала она. — А какая разница в возрасте у них? — спросила Ася. — Ну, думаю, ей как мне примерно: лет девятнадцать-двадцать. А ему? — Может, — предположил я, — лет тридцать пять?.. Нет, четыре! Если сделаем больше сорока, то вопрос, как они вообще встретились? — Ну, он и остаётся, — вымолвила Ася. — Но так хоть веришь, что они могли начать встречаться до травмы. Ещё разногласия из-за возраста. Ну, и ревность, как задумывал Костик, к её молодости. Как думаете? — спросила она, подняв глаза с распечатки на нас. — Я думаю, стройно, — ответил Гриша, ещё раз присмотревшись к картине. — Надо только ещё придумать взаимоотношения между нами, — сказал он, указывая пальцем сначала на себя, потом на Асю. — Есть! — крикнул из угла Костя, повесив трубку. — Новичков одолжит коляску! Что-то придумали? — мы все втроём кивнули. — Ну тогда по дороге расскажете!       Время: 15:40.       По дороге, рассказав Косте нашу версию и дополнив её новыми деталями, эта задумка этюда уже не казалась такой бредовой. Нет, мы, конечно, смеялись с этого. Особенно когда Костя предложил мне бить Гришу по хребту хоккейной клюшкой. К тому же, ещё выяснялось, что такая есть у Славы в доме его мамы. Сломанная, правда, без крюка, но мы подумали, что так даже символичнее. Пришли мы в итоге к тому, что эта измена не будет такой открытой. Скорее, мой герой случайно застанет свою невесту врасплох, так как вернётся с больницы раньше времени. Конечно, мы ещё много накидали того, что откровенно было похоже на задумки для утиля. Но процесс пошёл. Он перестал быть столь мучительным, и нам всем это было по нраву. Все приободрились. Особенно Костя, у которого давно не было приносов на режиссуру.       Пришли к «Ядре». Хочу сказать тебе, это самое завидное здание в нашем институте. Небольшое, двухэтажное и уютное. Прям отдаёт классикой и концом девятнадцатого века, так как в это самое время здание и было построено. Вокруг высотки с подсветкой, а этому корпусу всё равно. Здесь время законсервировано! Это историческая достопримечательность. 1904 год. Год смерти Чехова… Думаю, это идеальное место для драматического творчества. Даже жалко, что наш курс базируется не здесь.       В корпусе никого не оказалось. Ни единого Крипанковца. Ну, они второкурсники, им везёт, не каждый божий день должны присутствовать на учёбе. Ну, а поскольку их не было, а нам нужно было проникнуть в их коморку, то нам изрядно пришлось так попотеть. Ключа на вахте там не было. Они отдельный свой замок повесили, чтоб защищать своё личное пространство от заочников. Видать, у них какой-то с ними конфликт. Впрочем, неудивительно, учитывая репутацию этого курса. Но заочники уже как месяц сдали сессию и в институт приедут только в июне. Зачем было до сих пор вешать замок — решительно непонятно.       Пошурудив как следует в десятой аудитории, через которую можно проникнуть в каморку, мы так ничего и не нашли. Уже собирались проникнуть туда через окно, прикидывая, как бы не свалиться с водоотлива, но тут подоспел бурм. Оценив обстановку и поняв мой язык жестов, что нам нужен ключик от замка, он сказал: — А вы искали за плинтусом или в батарее?       Я повторил его слова остальным. Ася с Гришей кинулись к плинтусам, я к батарее, а Костя, сидя на подоконнике и выглядывая наружу, всё еще решительно хотел провернуть авантюру с окном. Благо ключ оказался в батарее, и я его пылкое желание наебнуться со второго этажа остановил. Удивительно, подумал я, как точно подметил бурм нахождение ключа. Будто он сам его туда запрятал.       Открыли. Удивились бардаку, царящему у них в каморке. Даже у нас такое редко бывало. Видать, маленькое пространство вынуждает больше прибираться. Нашли коляску. Вытащив её из аудитории в коридор, я первым же делом сел в неё. Это была моя первая коляска в жизни! И, надеюсь, последняя, но научиться кататься на ней надо было. И я теперь был удивлён инвалидам-колясочникам. Нужна недюжая сила и ловкость рук, чтоб с этой бандурой управляться. Особенно это мнение в моей голове усилилось, как только я опробовал колёса на улице.       Мало того, что все дороги, оказывается, пипец какие неровные. Так ещё конец февраля на улице. Повсюду снег и лужи. Но Костя меня всё же запряг ездить по улице. Сказал: «Не манди, тебе ещё надо будет в этой коляске драться, так что нарабатывай ловкость рук».       Решили обратно в «Энергию» не ехать. Во-первых, было бы неудобно перевозить коляску по метро. Во-вторых, всё равно показ будет на Революции, так что мы направились сразу туда.              Я собрал под своей жопой абсолютно все кочки. Коляску всё время кренило влево, и я надеюсь, это не из-за нашего решения ехать на ней по заснеженной улице. Когда же мы вышли на площадь и увидали огромные лужи, Ася сказал: — Хватит, Фил! Надевай её на горб.       В общем, мне веселья хватало. И это увидели абсолютно все, и потому с азартом в глазах выпрашивали меня прокатиться на этой коляске. У них с управлением ещё хуже выходило, и потому я помогал им управляться, держась за ручки.       Подъехав к корпусу на Революции, ребята заскочили в магазин напротив. Взять перекус и подкуп для охранницы в виде конфет. Так как разрешения появляться на Реве у нас не было, и ей могли бы сделать выговор. Но ты же сам знаешь, за конфеты и коньяк любой готов душу матери продать. Так что нам пришлось раскошелиться. Я остался на улице охранять коляску. Уселся в неё, закурил. Больц, стоявший рядом со мной и видя всю нашу авантюру… через мои глаза (к этому мне ещё надо будет привыкнуть), сказал: — Красиво жить не запретишь! — М-да, — ответил я, подняв трубку. — Красиво мы учимся. — Угу, — согласился бурм. — Тебе ещё дать бы ананасов в шампанском! — Почему вдруг их? — улыбаясь, спросил я. — Не знаю, — признался он. — Это первое, что приходит мне в голову, когда думаю о роскоши… — тут он что-то помычал себе под вновь стёкший нос. Бурм поправил его, слепил какую-то горбатую кракозябру наподобие той, что была у Кости в день пожара, и воскликнул: — О! Вспомнил!.. «Удивительно вкусно, искристо и остро! Весь я в чём-то норвежском, весь я в чём-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо!» — произнёс он на распев. — Что это? — удивившись, спросил у него. — Стишок, — ответил Больц. — Где успел вычитать? — Да нигде и не вычитывал, — признался он. — Я его как будто всегда знал. — Хм, любопытно, — проговорил я, задумавшись. Мне всё это что-то напоминало. — Что «любопытно»?! — спросил Костя, придерживая дверь магазина для Аси с Гришей. — Да так, ничего… — отмахнулся я, поспешно убрав телефон. — Вы всё взяли? — Охранница перед нашей Рафаэллой устоять не сможет! — заявил Костян. — Дай Бог, там будет не та с бородавкой. Эта противная никого не пустит. — По-моему, она должна была быть вчера, — сказала Ася. — Ну, тогда всё нормально, — вздохнул с облегчением Костя.       Асино предположение оказалось верным, и сегодня на посту была новая охранница, которая здесь в корпусе сидит всего три недели. Она нас уже успела запомнить, так что лишь немного поругалась на нас. И вот уже хотела выставить свой грозный палец, как завидела нашу скромную взятку. Мило улыбнулась и пропустила нас в учебный театр, предупредив, чтоб мы сильно не светились, так как сегодня могла приехать проверка после полной чистки от копоти. На удивление, уже почти весь корпус был чист. Это даже слишком быстро, учитывая, сколько обычно у нас проходят технические работы. В том семестре в танцевальном зале месяца три никак не могли заделать потолок, чтоб он не протекал. Но, видимо, нехватка мест в «Энергии» заставила деканат и учебную часть подсуетиться в давании пиздов уборщикам. Впрочем, мы были этому лишь рады.       Время: 16:13       Первое, что решил Костя в своей голове, зайдя в учебный театр, — это нестандартно мыслить. Он оглянул зрительный зал, сцену. Прикинул в своей голове, как это всё должно выглядеть. Сверился с картиной на распечатанном листе А4. И скомандовал нам, то есть мне и Грише, убирать к чертям кулису справа от сцены.       За этой кулисой находился всегда всякий хлам, который мы гордо именуем реквизитом, ведь больше предметов для декораций нет. Первым можно разбрасываться, его может спиздить любой желающий, а со вторым уже надо считаться. Реквизит — дело серьёзное, за него можно и пизды дать тому, кто без спроса возьмёт. Костя на все эти постулаты плюнул. Нет, ему не нужны были все эти ширмы, койки, двухэтажные кровати, стулья, кубы и даже одна вечно расстроенная гитара. Он лишь попросил нас перенести все ненужные вещи подальше — в гримёрку за сценой. Освободив почти что всё пространство и прикидывая, куда бы деть нам рояль, Костя крикнул: — Всё! Харе! — А рояль? — спросил Гриша. — Рояль пускай останется, — ответил Костя. — Мне он нравится. Хорош будет в интерьере. — В каком смысле? — поинтересовался я. — Нам куда его ставить? — Там же его и оставьте — у окна, — важно заявил Костя и кинулся к этому самому окну.       За две минуты молчания и полного непонимания происходящего он сдёрнул с каждого окошка чёрные тряпки. Стало вдруг очень светло от этого панорамного вида, выходящего на панельку. Костя встал по центру сцены, глядя в кулису, где пока лишь был рояль и большие окна, и сказал: — Друзья, это шикарно! Нет! Идеально! Самое оно! — Ты, может, нам уже объяснишь, зачем мы тут минут десять хуйнёй маемся? — спросил у него уставший от таскания реквизита Гриша. — И вовсе не хуйнёй! — заверил его режиссёр. — Господамы! Мы с вами нестандартно мыслим! Мы «нетакусики»! Сцена у нас за кулисой! — Ага, круто, — буркнул Гришаня, — а зритель нас как смотреть будет? — Так и будет! — ответил Костя. — Вот здесь, — он указал себе под ноги, — посреди сцены! Мы лишь их развернём немножечко налево. Сцена теперь и не сцена вовсе, а зрительный зал. А кулиса теперь сцена. М? Как вам? Идите сюда, — сказал он, подозвав нас рукой к себе. — Смотрите!.. Интимно, правда? — Ну, в этом что-то есть, — согласилась Ася. — Рояль и старые панорамные окна придают шарма. Но пока пусто. — Да! — подхватил Гриша. — Пусто. Но я думаю, сюда, слева от рояля, нужен диван. Вот тут, справа от него, вешалка. Перед ним стул. Справа шкаф, который я только что унёс в гримёрку — ебал я в рот таскать его туда-сюда, — буркнул Гриша себе под нос, но сделал он это достаточно слышимо, чтоб каждый понимал, как дорого ему обходится Костино «нестандартно мыслить». — Тям-сям раскидаем мелочей. И будет выглядеть, как квартира. — Диван где? — спросил Костя. — Наша чёрная кушетка не подойдёт. Нужен уют! — У Буратовцев из каморки возьмём, — ответил Гриша. — В их апартаментах и так два дивана. Не помрут. — Бежевый, который? — уточнил я. — Да, — сказал Гриша. — Кайф, погнали в подвал!       Гриша, опечаленный своей участью монтировщика, погнал за мной. Мы приволокли диван из подвала. Причём сделали это максимально обходными и, как бы сказал Гриша, курдючными путями. Так как по лестнице сделать это оказалось невозможным — мало места. И потому пришлось тревожить охранницу, чтоб открыла дверь с решёткой у чёрного входа, который ведёт на парковку. Лестница там не закрученная, как центровая между цокольным и первым этажами, но крутая.       Гриша, ползя по ней, причитал и бурчал, что так скоро спину сорвёт. Я ему лишь отвечал, что нам двоим не мешало бы подкачать поясницу. Вытащив диван на улицу, мы уселись на нём. Подметили, что он, пожалуй, самый мягкий и комфортный во всём институте. Закурили. Разговорились на тему качалки. Пришли к выводу, что это, пожалуй, охуенная тема.       За этим делом, собачка он такая, нас застукал бурм. К тому моменту, как мы докурили, он дополз до нас по той крутой лестнице. Причём охранница решётку уже закрыла, и потому он, со всей грацией тающего человека, позволил себе шалость — пройти сквозь прутья. Зрелище, скажу так, впечатляющее. И он об этом пожалел, так как пришлось свои половинки тела склеивать заново, а он и так каждый день занимается «починкой» своего тела. Думаю, это дело не из простых, но зато творческое. Можешь себя назвать художником и делать каждый раз на своей наружности новый эскиз. Правда вот… Художник кисти в руке даже и не видел. Поэтому каждый раз выходит урод. И каждый раз абстрактный, завораживающий экспрессионизм. Того и гляди, засмотрюсь на этого красавца, и меня нет-нет, да и поймают на разглядывании «пространства».       Больц, подняв руку, поматерившись вдоволь и приклеив её на своё законное место, сказал нам: — А что вы, сука, расселись?! Вас там Костик не ждёт?       Действительно ждёт, мысленно согласился я с ним, и скомандовал Грише нести диван дальше.       Вернувшись в учебный театр, мы обнаружили, что Костя и Ася проделали уже большую работу по облагораживанию пространства. Слева от окон уже стоял хлипкий шкаф, который вот-вот да собрался бы расклеиться, и лишь стена помогла ему. Внушила, что он сможет дожить до «последнего показа», как хотел бы того шкаф. Но мы все понимаем, что этого бедолагу ещё много студенческих рук поимеет в своих этюдах. И дай Бог, кто-нибудь додумается познакомить его с шуруповёртом. На полках расставлены книжки. Под ними старый проигрыватель для пластинок, передающий привет всем эстетам и людям, выросшим в восьмидесятых. Справа от рояля вешалка. Ничего не скажу о ней. Вешалка как вешалка… Но перед роялем! Небрежно встали два стула, так и намекающие, что пара людей пыталась сыграть в четыре руки. И в этом наш хоккеист явно не участвовал. Я вообще думаю, он не силён в игре на рояле. — Наконец-то принесли! — воскликнул Костя, изрядно так вспотевший. — Мальчики, перед окном, пожалуйста. — Есть, босс, — угрюмо откликнулся Григорий, поведя диван на себя. Поставили. Гриша разлёгся на диване, но тут же Ася зашипела на него по-кошачьи и ударила лапой по уху, дабы тот свалил подальше, так как ей надо было расстелить красный плед на спинке дивана. Гриша лишь безнадёжно, как тюлень, выбросился на пол. Там же и остался в ожидании прилива. — Ага, да! — произнёс Костя, руководя Асей. — Кинь плед как-нибудь небрежно. По-древнегречески. Всё, круто! — довольно сказал Костя, поставив слева от дивана маленький стеклянный столик.       Туда же на столик отправились разные пластинки с музыкой и Асин платок, опять же, красного цвета. — Ну, красота! — воскликнул Костя, осмотрев общую мизансцену. — Да, красота, — согласился с ним бурм. — Ты, Костя, гений! — Правда, чего-то не хватает, — продолжил режиссёр. — Да?! — переспросил у него Больц, как будто они ведут диалог. — Кажется… — пробурчал он, поворачивая свою голову под углом. — …Хотя, может, и не хватает, — сомневаясь, произнёс он. — А мы как играть тут будем? — спросил я, уводя нас всех от предметной составляющей нашей мизансцены. — Тут пространство всё в ширь! А на картине глубина есть. Гриша с Асей обязаны быть за моей спиной. — А вот это самое интересное! — крикнул Костя, не дослушав меня. — Мы это уже с Асей обсудили. И она нагая уже точно не будет, — иронично заявил он, помотав головой. — Как будто я хотела, — вторя его интонации, ответила Ася. — Да захотела бы, если попросил как следует, — простецки ответил он. — Гриша, на улицу! Поиграйся и поласкайся с Асей перед окном, посмотрим, как будет видно. — Нихуя! — воскликнул он, привстав с пола. — Вот это новости! — Как позвоню тебе на телефон, — продолжил Костя, — замрите в позе, как на картине. И с поцелуем, пожалуйста. — Уже?! — Конечно! — крикнул он. — Быстро-быстро! Время поджимает! И оденьтесь потеплее. Гриша с Асей умчались прочь. Я уселся в инвалидную коляску. Больцу, оставшемуся на сцене, лишь оставалось восхищённо приговаривать: — Какой же концептуализм! Это будет гениальный этюд!