The sounds of ashes

«Бушует вьюга и взметает Вихрь над слабеющим костром; Холодный снег давно не тает, Ложась вокруг огня кольцом.

Но мы, прикованные взглядом К последней, чёрной головне, На ложе смерти никнем рядом, Как в нежном и счастливом сне...

      Валерий Брюсов.»

      Наступившая ночь опустила темноту на башни и крыши древнего замка. По равнинам гулял холодный ветер, верхушки деревьев запретного леса опасно шатались, а гладь черного озера беспокойно дрожала. В окнах уже давно не было света. Все ученики и прочие обитатели Хогвартса давным-давно сладко спали в своих постелях, и даже из хижины Хагрида не поднимались к ночному небу серые клубы дыма. В одном только кабинете директора школы до сих пор кипела жизнь. В стенах круглой комнаты с вращающимися столиками, где серебряные предметы на их поверхности дрожали и тихо попыхивали, вели громкий разговор сразу несколько человек. Лица прежних директоров с портретов на стенах показательно сопели и закрывали глаза, но каждый из присутствующих знал наверняка, что они только делают вид, что спят. Внимая каждому их слову.       — Это переходит все границы дозволенного! Нет, даже не дозволенного, разумного! — размахивала руками двадцать девятый Министр магии Великобритании, Юджина Дженкинс. Это была низкая и крайне миниатюрная волшебница в клетчатой мантии. Несмотря на то, что оттенок её кожи был близок к смуглому, в эту секунду женщина выглядела так бледно, как никогда. Глаза отчаянно метались по помещению, каблуки то и дело отбивали равномерный стук по начищенному полу. — Целый квартал полный маглов! Монастырь с двум десятком ни в чём неповинных детей! Пожиратели смерти зашли слишком далеко! Если при первом сообщении мы решили, что дело в вышедшем из-под контроля обскуре, то после обнаружения их лидера прямо на месте преступления всё стало ясно, как белый день! Это была провокация с их стороны! Жестокая, кровавая провокация с целью вновь феерично заявить о себе, совсем как на марше сквибов!       В кресле за рабочим столом низко опустив голову сидел человек. Седовласый старец, что свёл руки перед собой вместе, касаясь кончиками пальцев друг друга. На яро негодующую колдунью он не смотрел. Ясные, пронизывающие словно рентген глаза Альбуса Дамблдора были направлены на стол впереди себя. Волшебник сверлил взглядом найденную на месте происшествия вещь: игрушку, корпус которой почернел от жара, но несмотря на это олень всё так же источал слабый голубой свет, словно бы в нём ещё витали остатки былой жизни. Вместе с ним на поверхности директорского стола приковывали внимание семь волшебных палочек. Каждая из них была в разной степени повреждена. Какая-то разломана пополам, другая собрана едва не по щепкам, но все не способные сотворить даже самого слабого заклинания.       Сердце старого волшебника билось тяжело и гулко. Руки то и дело подрывались сцепиться вместе в крепком замке.       «За этот вечер он увидел такое количество мёртвых тел и потухших навсегда глаз… И всё-таки из головы Дамблдора не желала исчезнуть та самая женщина, подельница Волдеморта. Её полное мук лицо словно отпечаталось в сознании, не желая исчезнуть, не позволяя себя забыть.»       — Уже утром об этом будет трубить все газеты, — прозвучал резкий, громкий голос мракоборца Грюма, что, как и Министр, не пожелал устроиться в кресле и стоял у стены рядом со стеллажом. Волшебный глаз бешено вращался в глазнице, в то время как здоровый сверлил требовательным взглядом находящуюся на пороге паники Дженкинс. — Статьи о том, что Министерство не способно уберечь своих граждан от регулярных нападений Пожирателей смерти, будут украшать первую полосу, ловите меня на слове. Не сомневаюсь, что они не забудут напомнить про провал на марше сквибов. Если на «Ежедневный Пророк» вы ещё сможете повлиять, то остальные жёлтые газетёнки не упустят своего шанса откусить от нас лакомый кусочек.       — Знаю! — едва не хватаясь за волосы, воскликнула колдунья. — Они совсем перестали бояться закона! Считают, что всё сойдёт им с рук!.. — она машинально схватила один из серебряных предметов на столе: уменьшенную модель телескопа, и с громким стуком поставила тот обратно. Словно бы вдруг перестала в один момент владеть собственными руками. — Кого смог заметить Слизнорт на том приёме?! Он назвал имена?!       На этот раз требовательные слова были адресованы директору школы, и невольно ему всё-таки пришлось поучаствовать в их разговоре.       — Блэк, Малфой, Розье, Мальсибер, Нотт, Долохов… Все те имена, которые вам и без того хорошо известны, госпожа Министр, — старец откинулся в кресле, наблюдая за ней сквозь стёкла своих очков половинок. — Почти все, кто включён в «Священные двадцать восемь».       — И все те, кого мы уже много месяцев не можем поймать за руку! — закончила она очевидную мысль, которая уже далеко не один месяц волновала каждого в этой комнате. — И предъявить хоть какие-то обвинения! Ведь присутствие на том приёме не является достаточным доказательством их пособничества Лорду Волдеморту, верно, Аластор? Пока мы имеем право лишь на его арест?       — Да, и девчонки, что оставила меня без глаза, — грубо процедил он, в очередной раз едва не скалясь при упоминании неизвестной Пожирательницы. — Он окружил себя нужными людьми. Высокопоставленными чиновниками и уважаемыми в волшебном обществе выходцами из древнейших семей. Попробуй мы без очевидных оснований взять под стражу хотя бы одного из них, как тут же все ниточки, которые мы имеем сейчас, будут мгновенно разорваны. Нужно сделать это с умом. Их нахождение в вечер Рождества в доме Блэков — доказательство слабое, быть там мог кто угодно. Запуганные ими колдуны и ведьмы никогда не признаются по своей воле о связи с Пожирателями — слишком боятся мести. Мы должны вынудить одного из них признаться, заставить сказать имена, а уже после устроить облаву на всех и сразу, чтобы у остальных не было возможности скрыться.       — У вас уже была такая возможность, Грюм, разве не так?! — вскинулась вдруг Министр, похоже, радуясь возможности переложить хотя бы часть вины за случившееся сегодня на кого-то другого. — Пожиратели смерти использовали порталы в день, когда вы и ваши люди встретили их на марше! Неужели целый отдел элитных бойцов так и не смог добыть хотя бы один из них?! Неужели всего-то какая-то девочка оказалась могущественнее и хитрее лучшего мракоборца Министерства?! Сработай вы на марше сквибов лучше, то ничего бы этого не произошло!       С каждым её словом Грюм хмурился всё больше и больше. По лицу сурового мужчины прошлась недобрая тень, и он склонил голову на бок, презрительно прищуривая свой здоровый глаз. Дамблдор же тяжело вздохнул, поудобнее усаживаясь в директорском кресле. Подобные политические конфликты и отчаянные попытки высших чинов переложить ответственность за собственную халатность на своих подчинённых уже успели ему порядком наскучить. Он наблюдает эту картину уже много лет.       — Скромно напомню вам, госпожа Министр, что как только вы вступили на свой новый пост я предупреждал вас, что провоцировать Пожирателей смерти разрешением проведения подобного марша не стоит, но что вы мне ответили тогда? — Дженкинс побелела, но всё же гордо выпрямила плечи, пытаясь скрыть то, в настолько уязвимом положении находилась на самом деле. — Вы клялись и божились, что отдадите все свои силы на борьбу с Волдемортом, что предоставите всё необходимое отделу мракоборцев, чтобы мы могли противостоять Пожирателям куда эффективнее, но по сей день на наших складах вместо экстренных зелий в пору искать дохлых мышей! А Тёмный Лорд, к вашему сведению, галлеонов на полную подготовку своих бойцов не жалеет! На марше Пожиратели были оснащены всем необходимым в разы лучше нас!       — Я выделяю достаточно материальной помощи мракоборцам! И даже не думайте упрекать меня в том…       — Достаточно, — мгновенно заставило спор прекратиться тихое. Альбус Дамблдор поднял одну из рук, тут же вынуждая волшебницу обиженно покраснеть. — Произошедшее сегодня — ужасная трагедия. Трагедия, произошедшая из-за халатности не одного человека, а целого мира, которому была до невозможности безразлична судьба мальчика, что погиб этой ночью. Не так важно, с какой целью его пытались забрать Пожиратели смерти, ведь если бы нашёлся хотя бы один волшебник или волшебница, желающие искренне помочь ему, то мы смогли бы спасти этим вечером очень много невинных жизней.       Голубые глаза взглянули в лицо колдуньи в клетчатой мантии, и она стыдливо опустила взгляд в пол. Несмотря на то, что старец не позволил себе называть конкретных имён, всё-таки какая-то часть обвинений в сторону всего Министерства отчётливо слышалась в его голосе. Ведь заботиться о подобных детях — их работа.       — Мы уже собирались. Сначала марш, потом эти нападения на маглов… Со дня на день я планировала отправить в монастырь человека. Сами понимаете, Дамблдор, такие дети не живут долго. Это был только вопрос времени…       — Времени, которого у него могло быть гораздо больше.       В кабинете повисла затяжная, звонкая, крайне напряжённая тишина. Каждый из присутствующих чувствовал эту тяжёлую, горькую, остающуюся противным осадком на душе, вину. Грюм за поражение на марше, которое могло бы предотвратить появление в монастыре Пожирателей смерти, Юджина Дженкинс за свою холодную безразличность по отношению к ребёнку, о котором знала. Знала, и не делала абсолютно ничего, что могло хотя бы немного облегчить его тяжёлую жизнь, но куда больший груз на душе нёс, конечно же, Дамблдор. Остальным не понять. Не понять, что это именно он много лет назад пришёл в приют к одинокому, но одарённому мальчику. Что долгие годы обучения Тома Реддла в Хогвартсе старался не замечать подозрительных странностей. Тени, что с каждым годом всё нависала и нависала над этим брошенным всеми сиротой. То, что происходит сейчас: назревающая война, смерти, раздор, кровопролитие — его вина. Вина желания видеть хорошее даже в тех, кто этого не заслуживает.       Именно это чувство. Вера. Вера в свет, в добро, в силу любви, которую он видел в её глазах, всё-таки не желало стереть перед его глазами лицо несчастной женщины.       Он назвал её по имени. Дамблдор услышал его, когда они только прибыли туда.       «Висенья.»       — Что сделано, то сделано, — нарушил тишину резкий голос Грюма. — Нам нужно действовать сообща, чтобы справиться с последствиями этой атаки. Мальчик мёртв, все, кто находился поблизости от него, тоже. Общество будет недовольно случившимся, и чтобы показать людям, что мы можем сдержать силы Волдеморта, мы должны работать вместе. Уже известна личность тех шестерых, чьи тела были обнаружены среди маглов?       Министр отрицательно покачала головой.       — Пока проводим проверку, но в наших реестрах никаких данных о них нет. Предполагаю, что всё-таки эти шестеро были сообщниками той женщины, но выжить смогла только она. Определить, был ли на территории монастыря бой до этого, невозможно — обскур уничтожил всё. Нам хорошо известно, что Лорд Волдеморт не брезгует принимать в ряды своих сторонников иностранцев, — она приложила пальцы к переносице, на мгновение устало прикрыла глаза. Наконец волшебница прекратила бестолково метаться по комнате и остановилась, устремляя несчастный взгляд в суровое лицо Грюма. — Очень вероятно, что уже этим утром люди могут потребовать моей отставки. И пока у меня ещё есть такие полномочия я даю разрешение вам, Аластор, и всем находящимся под вашим управлением мракоборцам на применение всех, известны вам, заклинаний. Это решение даётся мне нелегко, но вы правы — мы должны работать вместе. Слишком долго всё сходило им с рук, пора действовать радикально. Если будем медлить ещё, то они не остановятся на истязании маглов, всё станет только хуже. Уже становится, — она нервно прошлась языком по губам, лицо покрылось холодным потом, словно бы её распирало изнутри от противоречий. Будто бы она не хотела ступать на путь насилия, но больше не видела выхода, и пересилить себя ей было по-настоящему тяжело. — Если кто бы то ни было из Пожирателей, и тех, кто имеет с ними какую-либо связь, поставит вас в ситуацию опасную для жизни — устранить их на месте. Хватит с нас этого беспредела. Пора начать действовать их же методами.       Брови Дамблдора свелись к переносице, сосредоточенный взгляд впился в бледное, как снег, лицо Дженкинс.       — Я не думаю, что вы избираете верную тактику, Юджина. Насилие только порождает насилие, нам не стоит опускаться до уровня бессердечных убийц.       — Время морали прошло, Дамблдор, — она посмотрела ему в глаза твёрдо и резко, не давая возможности для очередной дискуссии о чести и нравах. — Люди в панике, никто не чувствует себя в безопасности. Пришло время показать силу, — взгляд её холодных глаз скользнул к не выражающему ничего лицу Грюма. — Вы услышали меня, Аластор?       Тот только кивнул. Волшебный глаз волчком закрутился в глазнице, разнося по комнате характерный звук.       — Как прикажете, госпожа Министр.       Кто-то за спиной директора тихо присвистнул. Альбус не повернул головы, но уже столько лет занимал место в этом кабинете, что без труда смог понять, что звук этот донёсся от портрета Финеаса Найджелуса, самого любопытного и самодовольного из всех бывших директоров Хогвартса. В дверь постучали, и старый волшебник постарался унять в своей душе горькое разочарование в недавно вступившей на свой пост Юджине Дженкинс. Одна часть его была согласна, что пришло время дать Лорду Волдеморту и его людям достойный отпор, но разрешение Министра на использование абсолютно любых заклинаний против их врагов грозило сделать ситуацию ещё более плачевной. Как правило, когда в руки людей попадёт такая небывалая свобода и сила, они берут её слишком много, желая насытиться. И теперь подобная свобода действий грозила сотворить из благородных бойцов за бравую сторону очередных, склонных к насилию, людей. Именно так и становятся Пожирателями смерти.       — Войдите.       Дверь скрипнула, и в полумрак комнаты вошёл человек. Волосы его были седы и длины достигали гостю примерно до плеч. Дорожная мантия тихо зашуршала, касаясь тканью начищенного паркета. Движения человека выглядели сконфуженно, неуверенно. Он явно не ожидал, что вдруг окажется в обществе не только Дамблдора, но и Министра магии на пару с главой отдела мракоборцев собственной персоной.       — Гаррик, прости, что мне пришлось поднять тебя с постели в такой поздний час. Надеюсь, что дорога до Хогвартса не выдалась слишком тяжёлой?       Глаза цвета серебра задержались на лице старого друга и тот улыбнулся, несмело двигаясь вперед. Именно ради этого человека они собрались здесь этим вечером. Гаррик Олливандер являлся, пожалуй, лучшим изготовителем волшебных палочек во всей Англии, и добрая слава о его невероятном таланте разошлась далеко за пределы Лондона. Альбус прекрасно знал, что многие приезжают сюда исключительно для того, чтобы купить волшебную палочку сделанную именно его руками. А это значило, что если неизвестные Пожиратели смерти и родились не в Великобритании, был небольшой шанс, что Гаррик сможет опознать их волшебные палочки, как и то, кому именно они принадлежали.       — Признаться честно, Альбус, что добраться до Хогсмида мне удалось гораздо легче, чем трансгрессировать из Косого переулка. Весь Лондон не спит от ужасной новости, которую совы успели до нас донести. На выходе из «Дырявого котла» мракоборцы тщательно проверяют тех, кто пытается пройти или выйти через магический проход.       Директор школы поднялся со своего места, пожал руку мастеру в изготовлении волшебных палочек и предложил сесть. Тот, в отличие от двух других гостей, отказываться от проявления подобного гостеприимства не стал и послушно опустился на мягкое кресло, тут же цепляясь взглядом за то, что осталось от когда-то исправных волшебных палочек.       — Меры безопасности, Гаррик. Меры безопасности. Что не сделаешь ради спокойствия обычных людей, — старец жестом указал на стоящий неподалёку бокал с бренди, но тот отрицательно покачал головой, с интересом наблюдая за сохраняющими молчание Грюмом и Дженкинс. — Прошу меня простить, что я пригласил тебя сюда так срочно, но дело не требует отлагательств. По воле Министра мы вынуждены попросить тебя…       — Я помню вашу палочку, мисс, — перебил его хриплый, ломкий голос. Палочка в руке Юджины невольно дрогнула от неожиданности. — Как и тот день, когда вы приобрели её у меня. Остролист, волос единорога, двенадцать дюймов, очень гибкая и упругая. И вашу тоже, молодой человек, — на этот раз взгляд серебряных глаз устремился к палочке Грюма, но, в отличие от волшебницы, он стоял у стены всё так же прямо, только губы мракоборца растянулись в косой улыбке. — Очень необычная, одна из самых выделяющихся, какие мне только приходилось изготавливать. Терновник, сердечная жила дракона, семь дюймов, очень жёсткая и непреклонная.       — Так и есть, — Грюм зашагал по комнате, приближаясь к директорскому столу. — Ваша феноменальная память, Олливандер, может очень выручить нас сегодня. Будьте так любезны и взгляните на волшебные палочки, что лежат перед вами, — он указал в сторону обломков, как бы вновь приглашая мужчину вернуть к тем свой заинтересованный взгляд. — Сможете узнать, кому они принадлежали?       Волшебник облизнул пересохшие губы, вытянул одну из рук и быстрым движением взял первую из волшебных палочек, словно ждал этого момента с той секунды, когда пересёк порог кабинета. Две половинки её по сей день держал между собой только внутренний ингредиент — волос единорога. Мастер волшебных палочек сощурил свои серебряные глаза, нахмурился, опустил на нос круглые очки, что до этого крепко держались на его голове. Доскональный осмотр занял несколько минут, и в кабинете на это время повисла напряжённая тишина. Трое: Дамблдор, Грюм и Дженкинс, казалось, старались почти не дышать. Опасаясь отвлекать его от работы. Когда волшебник наконец отстранил её от себя лицо его было полно воодушевления, словно бы только что он обнаружил невероятное открытие.       — Пятнадцать дюймов, дуб, волос единорога, средней прочности, — озвучил он свой вердикт, на несколько мгновений поселяя в сердца остальных надежду, но тут же всё радужные мечты о поимке преступников оборвало осторожное. — Работа отличная, но, к сожалению, не моя. И руку мастера я, признаться, не узнаю. На Грегоровича не похоже…       Министр закусила губу, разочарованно отвернулась. Лицо её приобрело такое выражение, какому позавидовало бы даже самое несчастное на свете привидение. Шанс поймать преступников по вещественным доказательствам испарялся с каждой секундой.       — Остались ещё шесть, — тихо заметил Дамблдор, не давая атмосфере полнейшей безнадёжности разлиться по его кабинету. — Есть шанс, что одна из них сможет привести нас к преступникам.       Минута за минутой. Палочка за палочкой. Олливандер не узнавал ни одной. Без каких-либо препятствий называл дерево, из которого они были изготовлены, сердцевины, дюймы, но не мог озвучить имён их обладателей. Конечно, самый знаменитый мастер в Лондоне не знал, что хозяева их уже мертвы. Что в эту минуту в Министерстве внимательно осматривают их изувеченные тела, пытаясь выявить личность, но всё без толку. С каждой секундой надежда внести хотя бы немного ясности в случившееся таяла на глазах, и лишь на последней палочке, больше всего уцелевшей из остальных, произошло что-то странное. Альбус заметил это на уровне подсознания. Олливандер не вздрогнул, кожа на морщинистом лице не изменила своего оттенка, серебряные глаза не расширились в ужасе, но на какую-то долю секунды, это произошло буквально на одного мгновение, в светлых радужках волшебника ярким бликом скользнуло осознание. Случилось это в момент, когда сухие пальцы впервые прошлись по светлому дереву. В отличие от прочих на ней проглядывалась окантовка в виде ветки лозы, что обвивала палочку от её рукояти. Она больше остальных бросалась в глаза хотя бы тем, что после произошедшей бойни ещё была годна для починки.       — Ты можешь что-то сказать нам, Гаррик?       Голос директора вынудил Олливандера поднять взгляд, но почти сразу же он опустил тот, будто бы не желая смотреть старому другу в глаза. Он держал её в своих руках всего несколько секунд, тут же откладывая на гладкую поверхность стола.       — Вишня, тринадцать дюймов, сердечная жила дракона. Довольно мягкая и податливая волшебная палочка. Очень ювелирная и кропотливая работа мастера, которым, снова, являюсь не я, — на секунду Альбусу показалось, что на лбу волшебника выступили капельки пота, но он тут же стёр их, прикладывая к покрасневшему лицу платок из нагрудного кармана. — Могу лишь предположить, что она принадлежала женщине. Палочки из вишни, как правило, выбирают именно волшебниц. Больше помочь, увы, я не в силах.       Не было слышно расстроенных вздохов, никто не спешил хвататься за голову. С каждой новой палочкой в сердцах присутствующих всё угасала и угасала надежда, после этих слов окончательно затухая. Один только Дамблдор смотрел в лицо мужчины пристально. Ему казалось, что Олливандер может сказать больше, но, почему-то, не делает этого.       — Ты уверен, Гаррик? Больше ничего?       Руки сжались на подлокотнике кресла, взгляд серебряных глаз молниеносно метнулся в сторону наблюдающего у стены Грюма и застывшей у одного из столиков Дженкинс, мгновенно возвращаясь к лицу директора Хогвартса.       — Нет, Альбус. Ничего.       Дамблдор разочарованно поджал губы, кивнул. Всё же, что-то было не так. Поведение мастера по изготовлению палочек сильно изменилось, стоило ему достигнуть последней из представленных. Словно бы он уже видел её когда-то. Не проявил к той никакого интереса, потому что знал, кому она принадлежала.       «Потому, что изготовил её сам?..»       «Стоит поговорить с ним с глазу на глаз. Без присутствия Министра и кого-то ещё из мракоборцев.»       — Что ж, тогда не будем больше тебя задерживать. Спасибо, что согласился прийти сюда, Гаррик. Передай извинения от меня Джаннет за ваш нарушенный сон.       — Рад был повидаться, Альбус, — оба поднялись и пожали друг другу руки. Мужчина вежливо кивнул на прощание остальным, медленно разворачиваясь в сторону выхода. — Прошу меня простить, если оказался куда менее полезен, чем вы ожидали. К сожалению, я помню все палочки, что изготовил сам, а эти делала рука другого волшебника…       Ни Дженкинс ни Грюм так ничего и не ответили, и Олливандер поспешил удалиться, плотно прикрыв за собой дверь.       На несколько минут комната снова погрузилась в тяжёлую тишину. Темноту директорского кабинета постепенно рассеивали лучи восходящего солнца. Самую долгую и тёмную ночь сменял собой яркий рассвет.       — Что ж, мне пора отправляться в Министерство, — подала наконец голос Министр, поглядывая на часы на своём запястье. — Хочу успеть вернуться к печати утреннего выпуска «Ежедневного пророка». Раз уж о преступниках выяснить ничего не получилось, как и опровергнуть или подтвердить то, являлись ли они Пожирателями смерти на самом деле, значит, я разрешу опубликовать эту информацию как предположение возможной причины случившегося с мальчиком. Не хочу пугать общественность ещё больше, но до меня доходят слухи, что находятся те, кто искренне считает политику Волдеморта правильной и верной. Надеюсь, что эта новость наконец раскроет им глаза, — она обвела потухшим взглядом свое окружение в последний раз. Лицо её выглядело строго и сосредоточенно. — И я вынуждена просить вас оставить тот факт, что мы так и не смогли установить личности преступников, в тайне. Людям знать это необязательно, — женщина отряхнула ткань своей клетчатой мантии, выпрямила плечи. Тут же голос её стал звучать намного увереннее. — Будьте на чеку. Они могут дать о себе знать в любой момент.       Дамблдор кивнул ей, и двадцать девятый Министр магии покинула кабинет. Коротко попрощавшись вслед за ней устремился и Аластор Грюм. Один только Альбус так и остался стоять в тишине круглого кабинета. Старец медленно прошёл к своему столу, взялся пальцами за фигурку, что так и осталась одиноко лежать на его поверхности, и аккуратно, словно бы опасаясь её сломать, положил ту на одну из полок высокого стеллажа. Изувеченный олень занял место рядом со старой фотографией, из рамы которой ему улыбалась совсем ещё юная, русоволосая девушка. Она крепко стиснула книгу в своих руках, с теплотой смотря на брата своими неживыми глазами, а губы её расплылись в нежной улыбке, стоило по стеллажу начать разливаться бледно-голубому свету.

***

      В ушах звенела, вязкая, горькая, куда более напряжённая чем в любой другой день тишина. Плотная ткань дорогих портьеров не пропускала через себя и капельки света, погружая полное людей помещение в загадочный полумрак. Все они сидели до крайности неподвижно и тихо. Не было слышно разговоров, шороха мантий или хотя бы слабых звуков дыхания. Настолько сильно пришедшая три дня назад вместе с утренним выпуском «Ежедневного Пророка» новость выбила обитателей дома Блэков из колеи. Весь штаб не переставая обсуждал произошедшее на протяжении последних суток, и сейчас, когда Повелитель наконец собрал их для общего собрания, жаждали получить ответы на скопившееся вопросы. Суть назревающего негодования заключалась в том, что сквозь напечатанные на пергаменте строчки «Пророка» Министерство магии Великобритании обвиняло, как они выразились, экстремистскую, незаконную организацию, что зовёт себя «Пожирателями смерти» в массовом убийстве с особой жестокостью и уничтожении Лондонского квартала путём высвобождения из тела одного из погибших детей тёмного обскура. Большая часть из штаба узнала об этом инциденте только утром, и была крайне недовольна подобными, абсолютно лживыми заявлениями в свой адрес, ведь никто из них к случившемуся причастен не был. В течении этих трёх дней до каждого успело дойти горькое осознание того, как сильно подобное, грязное клеймо в прессе ударило по общей репутации Пожирателей смерти среди их союзников. То и дело в поместье прилетали совы с письмами, в которых испуганные подобным поступком партнёры их сопротивления заявляли о прекращении любой финансовой помощи и сотрудничества, а проверенные поставщики и прочие, крайне полезные волшебники, и вовсе отказывались выходить на связь. Большая часть из Пожирателей сидели на своих местах с выражением предвкушения скорой мести на озлобленных лицах, ведь ожидали, что с минуту на минуту их Лорд наконец объяснит, что произошло на самом деле. Скажет, что Юджина Дженкинс подложила им очень жирную свинью, попросту подставила, нарочно выставляя перед волшебным сообществом всё так, словно случившееся той ночью — дело рук Пожирателей смерти.       Но Тёмный Лорд говорить не спешил.       Несколько дней его совсем не было в штабе. Его люди видели Волдеморта впервые за эти трое крайне тяжёлых суток, но вместо того, чтобы начать это собрание с долгой и воодушевляющей речи, с красным отливом глаза только внимательно просматривали газеты перед собой, поданые ему так любезно Абраксасом Малфоем. А те так и пестрили яркими заголовками:

«Новое нападение! Второй удар «Пожирателей смерти» по не магической части британского населения! Два десятка убитых детей!»

«— Случившееся — ужасная трагедия, — говорит нашему корреспонденту крайне опечаленная произошедшим Министр магии, Юджина Дженкинс. — Мы делаем всё, что в наших силах, чтобы предотвратить нескончаемый террор в сторону маглов от тех, кто зовёт себя «Пожирателями смерти». Главная наша задача — обеспечить безопасность…»

«— Я видел, как небо рассекло чёрное облако, — поделился с одним из репортёров «Новостного тролля» владелец располагающегося в разрушенном квартале паба, Грегори Думбстан. — А после всё начало гореть. Это был обскур! Точно вам говорю!»

«В официальном заявлении от Министерства Магии, что было опубликовано в «Ежедневном Пророке» три дня назад заявлялось, что ответственность за случившееся лежит на организации «Пожирателей Смерти», члены которой ночью с двадцать восьмого на двадцать девятое декабря попытались выкрасть из монастыря имени Святой Марии проживающего там с малых лет мальчика-обскура, в результате чего ребёнок оказал сопротивление. На данный момент жертвы этого инцидента исчисляются почти тремя десятками убитых и девятью пострадавшими маглами, что были госпитализированы в Больницу Святого Мунго. Юджина Дженкинс в недавнем интервью заявила, что возьмёт под своё управление вопрос материальной компенсации всем тем, чьё имущество пострадало в следствии выброса тёмной магии обскура. Информации о состоянии пострадавших пока нет.

«— Мы до последнего дня знали о судьбе ребёнка, что стал оружием в руках ужасных людей, и кичились о его благополучии. Со дня на день центр приёма оставленных детей должен был передать мальчика в новую семью. Его звали Тимоти…»

      «Ложь. Ложь. Ложь. Какая же наглая, пустая и гнусная ложь!»       Вот уже три долгих дня Том всё читал и читал эти пустые заголовки. Клевета распространилась по Лондону так быстро, что в эту самую секунду не было живой, или даже мёртвой, души, которая не знала бы о случившемся и не была уверена в том, что произошедшее в монастыре дело рук Пожирателей смерти. Дженкинс очень сильно постаралась, чтобы убедить в этом каждого, кто готов был слушать, и они, конечно, поверили. Искренне поверили в эти полные сожаления и горя слова, от которых, на самом то деле, оставался лишь пустой звук. Отличная игра перед репортёрами новоиспечённого Министра сделала своё дело. Общество ополчилось на них, и теперь Тому придётся очень долго и упорно отмывать это грязное пятно на репутации своего штаба.       От бесконечного потока писем левый глаз уже начал нервно подрагивать, а от факта, что кроме всего прочего ему нужно разъяснить ситуацию среди своих же собственных людей только стремительно наполнял и без того треснутую чашу его титанического терпения. Реддл не привык отчитываться перед кем-то, а уж тем более, перед своими же подчинёнными.       Но сказать было нужно. Недосказанность грозила поселить сомнения в головах обителей штаба, а его бойцам подобные чувства не должны быть присущи.       — Как вы уже знаете, три дня назад произошёл довольно занимательный инцидент, — подал наконец голос Лорд Волдеморт, поднимая взгляд своих алых глаз на заполненное людьми помещение. Хотя, он мог бы даже шептать, ведь в воздухе повисла настолько гробовая тишина, что даже удар крыльев крошечной мухи сейчас слышался бы как барабанная дробь. — погибли маглы. И так уж вышло, что наша маглолюбивая Министр с лёгкой руки позволила себе заявить, что вина за эту «трагедию» лежит именно на наших плечах. Спешу вас заверить, что к случившейся бойне наш штаб не имеет никакого отношения. А за излишнюю смелость в словах и самовольное вынесение вердиктов Юджину Дженкинс ждёт верная смерть, можете в этом не сомневаться, — тут же по комнате прошёлся гул одобрения. Подобная кара за опороченную честь Пожирателей смерти явно пришлась большинству по вкусу. — Как вы уже догадались, Министерство Магии решило, что имеет право обвинять нас в том, к чему привело последствие их халатных действий, и, к огромному моему разочарованию, несколько слезливых интервью от Дженкинс и организации похорон для магловских детей оказалось более чем достаточно, чтобы общество поверило в эту ложь. Не буду скрывать, что подобная репутация не идёт на пользу нашему штабу…       От последних слов непроизвольная эмоция глубокого презрения исказила острые черты на бледном лице. Том был зол. Зол настолько, что эта злость только подогревала в нём желание подчинить себе Министерство как можно быстрее. Поставить их на колени, мучить, за каждый потерянный галлеон от тех, кто в страхе сбежал той же ночью, за нескончаемый поток писем и речей, за тех, кто подло предал его.       — Я надеюсь, что эта ситуация подняла в кругу моих сторонников уверенность и мотивацию в том, что наше дело — правое. Что всё Министерство магии окончательно прогнило изнутри, и чтобы спасти это дерево мы обязаны обрубить корни, что мешают ему продолжать расти. Со дня на день я соберу вас здесь снова, но на этот раз главной темой для обсуждения будет не клевета в сторону чистейших и древнейших, а подробное обсуждения плана наших действий в дальнейшем. Абсолютно глупой попыткой спустить на нас всех собак за собственные грехи Дженкинс и подобные ей любители магловских ублюдков только приблизили свой конец. Подчинение и смена власти отныне станет нашей первостепенной задачей. В ближайшее время Пожиратели смерти нанесут по Министерству удар, от которого они уже не смогут оправиться, — длинные пальцы взялись за древко волшебной палочки, принялись слегка поигрывать той, словно бы Том бы дирижёром духового оркестра. Да уж, изначально он хотел повременить со склонением Министерства к своим ногам, набраться достаточно сил, но теперь ситуация изменилась. Подобного унижения он не потерпит. — Наверняка у вас есть ко мне несколько вопросов. Сейчас я озвучу часть из них. Если к произошедшему не причастны мы, то кто? Правдива ли информация в газетах о том, что причиной разрушений стал именно мальчик-обскур? И у меня есть для вас ответы.       Глаза присутствующих заинтересованно загорелись. Каждый хотел знать, что же на самом деле произошло тем вечером. Столько предположений гуляло по Лондону, столько мнений и домыслов. Всем хотелось услышать правдивую версию из уст своего Повелителя.       — Тем вечером действительно произошёл бой за одного из воспитанников монастыря, и в процессе дуэли из него, как и пишут в газетах, вырвался обскур. Тёмная сила стала причиной смертей и разрушений, какие мы имеем сегодня, но и сам ребёнок выжить не смог. А что касается нападавших, — на мгновение Лорд замолчал, взгляд его залитых алым глаз метнулся в сторону бледной как снег Ванессы Бриджитон. Она сидела в своём кресле и не смела поднимать головы. Том знал причину такого её поведения, но что-то не давало ему перевести взор в ту сторону. Прекрасно зная, что он там увидит. — У меня есть несколько предположений, кем именно они являлись, но я не располагаю достаточной информацией, чтобы поделиться ею с вами. Пока ясно лишь то, что группа из шести лиц организовала на месте случившегося ловушку, но, как и все, кто присутствовал там тем вечером, не выжили. Их тела на данный момент находятся под охраной Министерства, и я крайне надеюсь, что со дня на день мы всё-таки сможем добраться до их личных дел, верно, Руквуд?       Тот поспешил быстро кивнуть, и по помещению прошлось тихое: «Конечно, Повелитель», но блеяния Пожирателя почти мгновенно оборвал интеллигентный кашель.       — Милорд, — послышался голос Абраксаса Малфоя, и Том нетерпеливо взглянул на его обрамлённое белёсыми волосами лицо. — Прошу меня простить за излишнее любопытство, но не так давно до меня дошла информация от Уильяма Денбро из отдела магического правопорядка, что мракоборец Грюм вот-вот получит ордер на ваш арест и… — на секунду он замялся, явно замечая, как и без того раздражённое выражение лица Тёмного Лорда стремительно меняется на рассерженное, но, похоже, что любопытство пересилило его настолько, что невзирая на страх Малфой всё-таки решил продолжить говорить. — Мисс О’Дану. Что она в вашей компании была замечена на месте преступления, сразу же после случившегося, — послышались лёгкие шёпотки и шорох. Некоторые принялись озираться по сторонам, поворачивая голову к столу семейства Блэк, где по обыкновению должна сидеть она, но Том не смотрел. Нет, он сверлил лютым взглядом лицо мужчины из чистейшего и богатейшего рода волшебников, в очередной раз наблюдая в каждом его движении то, за что он одновременно ценил Абраксаса и боролся с желанием испробовать на нём парочку пыточных заклятий. Собственные мотивы. Малфои всегда славились своими довольно изворотливыми принципами. — Большинству из нас известно, что с момента своего прибытия в штаб мисс О’Дану посещала именно тот монастырь. И, вероятно, её миссия здесь заключалась в вербовке погибшего мальчика…       Том выжидающе поднял брови, тут же из уст его по комнате разошлось ядовитое шипение:       — Ближе к делу, Абраксас.       — Я думаю, что целесообразно было бы выслушать версию произошедшего от мисс О’Дану, ведь честь и репутация штаба и Пожирателей смерти, от части, пострадала именно по её вине, — Малфой тут же закашлялся, нервно поправляя ворот своей расшитой дорогими нитями мантии. — Многие из партнёров, которые сотрудничали со мной много лет, решительно отказались оказывать финансовую помощь нашему штабу из-за этого инцидента, но мисс О’Дану здесь сегодня даже не присутствует…       Реддл нетерпеливо выдохнул, оперся руками о стойку перед собой и против воли взгляд его скользнул к единственному пустующему месту в комнате.       Висеньи рядом с Беллатрисой действительно не было. Её не было нигде. Не было в момент, когда они трансгрессировали в штаб, когда Том отвёл её в спальню и досконально просмотрел воспоминания случившегося в монастыре. Он видел своими глазами то, что произошло с ней в ту ночь. Видел окруживших её людей, отчаянные попытки отбиться, спастись, вылечить ребёнка в её руках. Наверное, впервые на своей памяти чужая боль и горе не вызывали у мужчины никакого отвращения. И несмотря на всё презрение, полное отрицание любых чувств вроде любви и привязанности, впервые на своей памяти Том понимал. Понимал, почему она не сказала ему ни слова, почему безвольно шла за ним, почему не сопротивлялась легилименции. Этот ребёнок значил для неё слишком много.       Конечно, в тот день он ничего не сказал. Просто оставил её стоять у окна наедине со своей скорбью. Единственным его жестом в помощь ей был приказ для Ванессы осмотреть Висенью и залечить все полученные в процессе боя увечья. В силу своего характера это было единственным, что он мог бы для неё сделать.       Все три долгих дня мужчина разбирался с последствиями этого нападения. Факт, что сотворённое шайкой бандитов приписали в преступления ему и его Пожирателям злил Тома до зубного скрежета, до противного зуда где-то под кожей. Но в куда более сильную ярость его ввела попытка Абраксаса добиться от него более подобных объяснений, словно предоставленная Томом информация не смогла в полной мере удовлетворить его хрупкую натуру.       «Никто в этой комнате не посмеет требовать что-то от Лорда Волдеморта. Требовать что-то от его женщины.»       — Абраксас, мой скользкий друг, скажи мне на милость, моих объяснений произошедшего для тебя недостаточно? — голос его звучал чётко и раздельно, но даже несмотря на то, что маг так и не повысил тона, каждый в комнате на уровне инстинктов ощутил назревающую в воздухе угрозу. — Быть может, ты ставишь компетенцию своего Милорда под сомнение?       Цвет лица Малфоя тут же сравнялся с оттенком его белёсых волос.       — Нет, что вы, Повелитель! Я только хотел сказать, что мы могли бы узнать чуть больше…       — Вы знаете ровно столько, сколько вам необходимо знать, — резко, не давая даже шанса посметь спорить с ним снова. — Висенья О’Дану не присутствует здесь, потому что так угодно мне. Потому что я позволил ей не присутствовать. И если кто бы то ни было снова посмеет отнимать моё время подобными, бестолковыми предложениями, я буду вынужден прибегнуть к объяснению порядка проведения общих собраний крайне нелицеприятным способом, — Малфой поник в своём кресле, стушевался, и не бросая больше в его сторону даже мимолётного взгляда Том наконец вернул взор к бумагам перед собой. — Что ж, если никаких возражений от четы Малфоев больше не последует, предлагаю вернуться к прерванному обсуждению…       По окончанию крайне долгого собрания Друэлла пригласила всех к обеденному столу. По обыкновению, Том от еды отказался: привычка не трапезничать в кругу своих людей преследовала его ещё со времен Хогвартса, и последним покинул зал собраний, передавая часть крайне ценных бумаг Антонину и мысленно стараясь подготовить и без того раздражённый разум к куда более раздражающему просмотру скопившейся корреспонденции на его имя. Одно только понимание, что он увидит в большинстве из этих писем, вызывало желание спалить их все к чертям Адским пламенем, и заодно захватить в жаркий огонь всех ему неугодных. И без того слишком многое действовало Реддлу на нервы последние сутки, а его элитный отряд обученных бойцов, что не мог удержаться от инфантильного желания всунуть свой нос туда, куда не следует, вот-вот грозил попасть под его горячую руку. А в бою с ним, как правило, никто из них больше двух минут не продерживался.       Мужчина зашагал в сторону лестницы, что вела на второй этаж, в намерении подняться в свой кабинет. Ушей достигал звук торопливых шагов Долохова, что по обыкновению следовал за ним тихой тенью. После неприятного инцидента с Висеньей и настоятельных «просьб» Реддла не распространять увиденное среди остальных обитателей штаба верный Пожиратель вёл себя непривычно тихо. Антонин и без того не был слишком уж красноречив, но теперь в присутствии Тома его словарный запас и вовсе сократился до десяти, а то и девяти слов. Признаться, подобная молчаливость сейчас играла только на руку. Невольно мужчина словил себя на том, что плечи его ноют от усталости, а разум мыслит не так быстро и чётко, как обычно. Три крайне тяжёлых дня дико измотали его, и больше всего на свете Реддлу хотелось только одного — как можно скорее дать своему телу отдохнуть, но такой возможности не было. В его отсутствие накопилось слишком много дел, и отложить их на завтра маг просто не мог. Перфекционизм и желание держать всё под контролем не давали ему и шанса спустить всё на самотёк.       «Всё ради дела всей его жизни. Том многие годы потратил на то, чтобы оказаться здесь. И сейчас, когда он был так близок к своей цели, могуществен силён как никогда прежде, позволить усталости взять над собой верх было бы настоящим кощунством. Сначала долгожданная победа, а уже после заслуженный отдых.»       Вдруг тишину пустого вестибюля нарушил тихий скрип, что принялся эхом отражаться от светлых стен поместья. Две фигуры едва успели достигнуть первых из деревянных ступеней, как вдруг голубые глаза заметили фигуру Ванессы, переступающую порог шумной столовой. В дрожащих руках целительница держала самый обычный поднос, который крайне старалась не опрокинуть на пол. Мужчина замер, брови его нахмурились, а взгляд непонимающе осмотрел доверху наполненную чашу куриного супа, тарелку с довольно аппетитным на вид пастушьим пирогом и, в завершении, десертное блюдце с шоколадным пудингом. В правом кармане её платья мужчина смог заметить несколько приготовленных заранее закупоренных пузырьков, в левом волшебную палочку. С долей скептицизма маг подумал о том, что привычки употреблять пищу отдельно от всех до этой минуты за Бриджитон он прежде никогда не замечал.       Стоило зелёным глазам волшебницы на секунду отвлечься от подноса, как тут же она впилась испуганным взглядом в его лицо и тихо ойкнула, едва не подскочив на месте от неожиданности. Обед в её руках опасно повело в сторону, но женщина вовремя успела взять себя в руки, переводя дыхание.       — Милорд.       Тихо проговорила она, не забыв отправить в его сторону уважительный кивок. Реддл же только подозрительно сощурил глаза и выпрямил плечи. Где-то на подкорке собственного сознания он считывал все странности в её поведении: выражение лица, нервные движения, лихорадочный румянец на щеках, и от совокупности этих факторов уже был готов настороженно напрячься.       — Ванесса, ланч только начался. Так быстро успела наскучить чужая компания?       Он кивнул в сторону подноса, но, к его огромному удивлению, целительница только разнервничалась ещё больше. Язык её коротко прошёлся по сухим губам, а слова вдруг стали звучать чуть тише, словно бы она боялась говорить с ним в полный голос.       — Нет, Милорд. Я взяла это не для себя, — Ванесса метнула обеспокоенный взгляд на застывшего позади Долохова, а после вновь вернула тот к лицу своего Повелителя, явно замечая на нём до крайности выжидающее выражение. — Для Висеньи.       Воздух спёрло в груди. Что-то снова тихо ухнуло на уровне желудка от всего-то упоминания её имени. Том и без того думал о ней слишком часто. Все три долгих дня мысли его то и дело возвращались к тёмному силуэту на фоне светлого окна. Именно такой он видел её в последний раз. Измученную, в чёрном, покрытым пылью платье и находящуюся где-то там, далеко, но точно не здесь. Образ именно такой Висеньи то и дело возникал перед его глазами в минуты одиночества и тишины. И стоило ему вернуться сюда, как какое-то странное, непривычное Тому желание вновь открыть дверь её спальни почти умоляло его всё-таки оставить все прочие дела до завтра, но едва ли его присутствие могло что-то изменить. Реддл никогда и ни к кому не чувствовал привязанности, подобной той, что Висенья ощущала к погибшему мальчику. Ему просто этого не понять. Не понять, как его смерть могла заставить её голубые глаза посветлеть на несколько оттенков сразу. Сделать их такими стеклянными, безжизненными.       — Она отказывается есть, — похоже, что Ванесса восприняла его молчание как дурной знак, и решила действовать на опережение, принимаясь быстро оправдываться, словно ждала, что мужчина с минуты на минуту попросту вырвет поднос из её рук. — так нельзя! За три дня не взяла ни крошки! Милорд, она ведь ни в чем не виновата! Прошу, позвольте мне…       — Ты выполнила мой приказ? — оборвал он её на полуслове. Только вот, в этот раз голос его стал каким-то другим. Он был всё таким же резким, приказным, но теперь в нем послышалось что-то ещё. Что-то, от чего Бриджитон в мгновение ока поражено замолчала, хлопая длинными ресницами. — Сделала то, о чем я тебя просил?       — Да, — не веря в то, что слышат её уши. В беспокойство, что скользнуло судорогой по этому всегда холодному, беспристрастному лицу, целительница даже на секунду запнулась, через долю секунды возвращая себе дар речи. — То есть нет. Я пыталась, но она не позволила. Если говорить точнее, Висенья вообще никак не реагирует на моё присутствие в комнате, а вынудить её силой я не могу. Я прямо сейчас иду к ней, чтобы всё-таки попробовать ещё раз…       «Не позволяет… Не реагирует на присутствие…»       Мужчина на мгновение прикрыл глаза. Свет от ближайшей лампы замерцал сквозь закрытие веки яркими бликами, в то время как в том немногом, что ещё осталось от души Лорда Волдеморта, велась настоящая борьба. Ощущалось это так, словно выбор, который ему предстояло сделать, обещал быть почти таким же болезненным и неприятным как создание очередного крестража. Пересилить собственные принципы и гордость или ничего не менять. Оставить всё так, как оно есть.       «Ему нечем ей помочь. Его нахождение рядом ничего для неё не изменит…»       Реддл громко выдохнул, поборол в себе ужасное желание затянуться очередной сигаретой и впился каким-то слишком уж лихорадочным взглядом в поднос, на котором всё так же ждали своего часа тёплый суп, ароматный пирог и сладкий пудинг.

***

      Когда-то светлую, чистую и уютную комнату насквозь пропитала тяжёлая, звенящая тишина. Пасмурная погода за окном заставила помещение окраситься в серый, мрачный цвет. Внутри было ужасно холодно, словно суровая зима просочилась вдруг в дом семьи Блэк и покрыла инеем каждый его уголок. Хотя, конечно же, едва ли температура упала хотя бы на один, жалкий градус.       Дело было в другом.       В том, какое неописуемое, молчаливое, безудержное горе видели эти стены. Были свидетелями душевной боли и страданий невероятной силы. Света не было: настольный фонарь осколками лежал на полу вместе с книгами, пергаментом, перьями и прочими вещами, которым не посчастливилось испытать на себе гнев убитой горем матери. Спальня словно бы отражала на себе состояние своей измученной хозяйки. Тут больше не было прежнего порядка, яркости и света. Одни только тёмные тени и холодные порывы неестественного, колющего лёгкие воздуха. Висенье казалось, что это невидимая фигура в тёмном плаще медленно шагает прямо за спиной, что это её движения вынуждают по бледной коже пройтись мурашками сотрясающему ознобу. Присматривается, размахивает косой в своих костлявых руках и ждёт. Ждёт, когда она окончательно иссякнет. Когда тело, что из последних сил поддерживало в ней жизнь, наконец позволит девушке умереть. Сейчас она не чувствовала ничего, совсем как живой мертвец. Не чувствовала голода, жажды, усталости и каких-либо других, физических недугов. Неудобства в виде опухших глаз, воющих от травм костей и мелких ран сейчас казались ей как никогда незначительными. Всё это ни шло ни в какое сравнение с тем, как извело и истязало себя само бьющееся в груди сердце. А ведь у него уже совсем не осталось сил, но несмотря на это оно всё продолжало исправно работать на последнем издыхании, с каждым новым ударом принося ей такую глубокую, жаркую, невыносимую боль, которой Висенья ещё никогда не ощущала.       Болело всё и одновременно ничего. Тело её осталось цело, но О’Дану была уверена, что в груди пропускает через себя воздух огромная, зияющая дыра. Холод наполнял каждую мышцу в истощённом теле, не позволяя ей наконец отойти от большого окна, вид которого открывался на заснеженных сад Друэллы Блэк.       С момента, когда Лорд оторвал её руки от тела Тимоти, время попросту остановилось. Она не знала, столько минут, часов, или быть может дней стоит здесь вот так, не способная перевести пустого взгляда от дерева напротив своего окна. Изо рта её не вылетело ни слова, а всё внутри яростным зверем вопило от отчаяния. Хотелось клочьями начать рвать волосы на голове, но в руках не было достаточно силы для того, чтобы пошевелить хотя бы одним из пальцев. Хотелось сжигать, ломать, убивать, и в такие моменты Висенья хваталась за всё, что могла: чернильницы, вазы, стеклянные подсвечники и зеркала. Всё, что могло со звоном разбиться, всё что могло совпасть со звуком её разрушающегося на мелкие осколки мира. Но ни один предмет так и не мог утолить её невыносимого, пожирающего изнутри отчаяния. Оно, такое тёмное, склизкое и холодное, из раза в раз возвращало её в самые тёплые, счастливые воспоминания. Сейчас они приносили только больше боли, впивались в плоть и врезались в ту зубами всё глубже, вынуждая кровоточить с новой силой и без того не зажившие раны, но она не могла перестать вспоминать. Отказаться от этих воспоминаний было выше её сил, отпустить те из своих рук, забыть, смириться. Как до последней секунды она не могла выпустить бездыханное тело Тимоти Висенья крепко вцепилась в то, что от него осталось, не хотела отпускать, принимать то, что его больше нет. Думать, что он просто ушёл, было куда проще. Представлять, что он где-то там, где Висенья просто не может с ним связаться, не может увидеть, дотронуться. Да, он жив. Улыбается своей самой лучезарной в мире улыбкой кому-то другому, так же смеётся, смотрит своими красивыми, голубыми глазами в чужое лицо. Его сердце бьётся, исправно бьётся, просто она не знает об этом.       Ресницы задрожали, что-то тёплое разлилось в груди, и девушка на секунду снова прикрыла глаза. Позволила себе утонуть в этих ощущения всего на мгновение. Опять увидеть перед глазами такую чудесную, самую лучшую на свете картину. Их первое совместное Рождество.

«— Почему канарейка? — Тимоти стоит напротив неё. Его лицо счастливо светится от радости. В полночь он получил своей первый в жизни Рождественский подарок. — Почему Санта выбрал именно эту птицу?

— Это большая тайна, Мэри, но Санта приходил ко мне одной ночью. Советовался, что тебе подарить, и я сказал ему, что когда я думаю об этой птице, то сразу же вспоминаю тебя. Я думаю, что он принял мои слова во внимание.

— Вот как. Выходит, я ассоциируюсь у тебя именно с ней?

— Вроде того. Прошлой весной под моим окном канарейки соорудили себе гнездо. Каждое утро я просыпался от того, как они громко стучали о раму и бесконечно пели. Каждый день в одно и то же время. И я вдруг подумал… Я подумал, что ты много дней делала точно так же. Когда ты только появилась тут, то каждый день я просыпался от стука в дверь, и много часов подряд слушал твой голос. Канареек уже нет, но, когда появилась ты, мне начало казаться, будто весна наступила быстрее…»

      Зубы с силой прикусили губу, руки отчаянно схватились за ткань черного платья в области груди. Каждая мысль о нем обжигала ту морозным холодом, но Висенья словно зависимая от этих воспоминаний возвращалась к ним снова и снова. Он был так счастлив. Они были так счастливы, а теперь вместе с ним все краски и чувства исчезли. С последним его словом что-то в ней умерло навсегда. Будто бы кто-то безжалостно вырвал кусок её сердца и растоптал о твердую землю. Когда она отпустила его всё закончилось. Окончательно. Безвозвратно.       Пустой взгляд светло-голубых глаз оторвался от окна, зацепился за рабочий стол справа от себя и на ватных ногах она сделала несколько шагов вперед, открыла одну из полок и словно в тумане осторожно взялась пальцами за глиняную фигурку канарейки, подаренную ей Тимоти совсем недавно. Висенье казалось, что это было буквально вчера. Что всего мгновение назад она взяла её в руки впервые и ощущала в себе столько непомерной, чистой, сильной любви. Она снова вернулась к окну, чтобы рассмотреть её ещё детальнее. Стоило дневному свету плавно чертить образ птички в её руках, как тут же она дотронулась пальцем до её клюва, что был слегка отколот у самого кончика. Он делал это своими руками. Его ладони касались этой неживой птички, старательно и бережно проходились по ней кистями. Теперь это было единственным, до чего она могла дотронуться. До глиняной канарейки и двух листов пергамента, которые хранила от глаз чужих людей, словно ценное сокровище.       Палец осторожно прошёлся по одному из крыльев птички. Изо рта вырвался странный звук. Это тяжело было назвать плачем, полный мук всхлип, болезненный выдох, ведь слезы так и не покатились по бледным щекам. Она не позволяла себе плакать с того самого момента. Ведь это значило принять то, что она больше никогда его не увидит, что её сын, её маленький мальчик не вернётся.       «Нет, для неё он жив! Она знает, что он рядом, чувствует! Она не могла его потерять!»       Дверь скрипнула, но фигура у окна даже не повернулась в сторону выхода. Ей было не до этого. Не до заявившейся в очередной раз Ванессы с подносом еды и звенящими в тишине целительскими пузырьками. Она приходила сюда уже столько раз. Дрожащими руками обнимала за плечи, таким же дрожащим голосом произносила слова поддержки, но для неё всё это было только пустым звуком. Голос женщины всегда долетал до неё издалека, будто бы сквозь плотный купол, которым О’Дану отгородила себя от остального мира с момента, когда держала Тимоти на руках в последний раз. Все обители дома Блэков продолжали жить свою жизнь, но только не она. Нет, Висенья умерла на заднем дворе монастыря имени Святой Марии. Умерла вместе с десятком детей, вместе с сёстрами, Уравнителями, вместе с…       Рука крепко сжала канарейку, приложила ту к своей груди, будто бы отчаянно надеясь снова почувствовать тепло объятий мальчика, который её создал, но глина была холодна как лёд. Холодна, как сама смерть.       Тихий скрип, скрежет. Ванесса наверняка снова поставила поднос на рабочий стол у окна. Чужое присутствие сейчас отвергалось ей так, как организм отвергает от себя опасный яд, или тяжёлую болезнь, борется из последних сил. Непрекращающиеся попытки Бриджитон оказать ей помощь только разжигали внутри дикое желание запереть эту чёртову дверь на замок. Чтобы никто не нарушал её одиночества. Чтобы Висенья могла просто продолжать стоять у этого окна и ждать. Ждать, когда произойдёт чудо. Ждать, когда Тимоти подаст ей хоть какой-то знак. Ждать, когда все они наконец оставят её в покое.       «Уйди. Мне не нужны никакие зелья, не нужна еда, не нужен никто и ничто, кроме моего сына…»       Но Ванесса уходить не спешила. Пусть девушка и не видела её, но чувствовала чужое присутствие каждой клеточкой тела. Зелёные глаза явно сверлили взглядом её спину, и против воли О’Дану захотелось раздражённо скрипнуть зубами. Сейчас разум её был затуманен от горя. Она скорбела, злилась, а потом снова скорбела. Подобный, полный доброты жест вызывал только новую порцию раздражения.       «Ей не нужна жалость. Не нужны их слезы и вздохи. Ей нужен Тимоти.»       Звука удаляющихся шагов слышно не было, и ощущая, как ещё немного и она попросту взорвётся от ярости, Висенья нетерпеливо обернулась, уже готовясь потребовать её уйти прочь, но вдруг ком воздуха застрял в груди от неожиданности, и всего на мгновение невыносимая боль сменилась искренним удивлением.       Это была не Ванесса.       Нет, человек, который стоял позади неё нисколько не походил на сочувствующую фигуру Бриджитон. Это был мужчина, которого она ожидала увидеть здесь меньше всего. Из всех жителей дома Блэков, которые могли бы решиться нарушить её одиночество, его она могла бы представить в этой комнате в последнюю очередь. Висенья не знала, как надолго заперла саму себя в тюрьме полного отчаяния, но за это время тёмные тени успели залечь под голубыми глазами Лорда Волдеморта. Острые черты и без того бледного лица стали проглядываться ещё сильнее, но взор его был как никогда прямым и осознанным. Признаться, она почти не помнила, как именно попала сюда. Знала, что забрал её Лорд, что привёл сюда, что именно он, со слов Ванессы, снова послал ту залечить полученные во время схватки раны. Но, опять же, ей не было до подобной заботы никакого дела. То, что раньше вызвало бы у неё целую бурю эмоций, что заставило бы девичьи щеки покраснеть, а сердце трепетно забиться, теперь не несло за собой ничего. И даже то, что он лично пришёл сюда, сменил Ванессу на её вечном дозоре, не заставило внутри шелохнуться хотя бы одной, дохлой бабочке. Всё мертво, все заморожено, растоптано.       Она отвернулась, стиснула глиняную канарейку в руках ещё крепче, и взгляд её снова впился в укрытое снежным одеялом дерево за окном.       «Уходи. Убирайся. Даже ты сейчас мне не нужен.»       Том смотрел на её измученный силуэт у окна. Как только он вошёл в спальню первым делом мужчина подметил частичные разрушения в общей обстановке вроде разбитых ваз и бокалов, но уже успел понять, что уничтожение предметов интерьера не шло ни в какое сравнение с тем, как была сломлена она. Абсолютно сломлена, пуста. Реддлу не в первой видеть, как дух человека разваливается на части. Он самолично не один раз становился тому причиной, и если до этого дня подобная картина приносила ему удовлетворение, мстительное, кровавое удовольствие, то в эту секунду мужчина чувствовал себя странно. Ему было не по себе. Не по себе от вида такой Висеньи. Не по себе от того, что она знает, что он здесь, пришёл к ней сам, но не придаёт его присутствию никакого значения не из гордости, как это было раньше, а нежелания. Нежелания находится рядом с кем-то. Ещё просматривая её воспоминания в тот самый вечер Том словил себя на мысли, что каждому из Уравнителей крайне повезло, что обскур добрался до них раньше него. За то, что они сделали с ней, они могли испытать такие непередаваемые, адские муки от его руки, что мольба о смерти стала бы их благословением. Даром свыше, единственным спасением, но он не позволил бы умереть им так просто. Нет, все шестеро гнили бы заживо в темницах этого самого поместья. Минута за минутой разрывались в мучительной агонии, пока Висенья не разрешила бы им испустить дух. Не проявила подобную пощаду.       Но теперь наказывать было некого. Виновные мертвы, мальчик мёртв, жива только она. Абсолютно одна.       Том отвёл от неё взгляд, устремил тот на разбитое зеркало в правой части комнаты. Теперь в нём виделись их искажённые, изрезанные отражения. Будто бы зеркало их истерзанных душ.       «Любовь — это погибель. Погибель для всего и вся, к чему она прикасается.»       — Тебе нужно поесть, — высокий голос отразился эхом от стен, и несмотря на то, что говорил Том негромко, прозвучал он как раскаты возникшего вдруг в чистом небе грома. Эта звенящая, вязкая, тяжёлая тишина заполняла каждую клеточку лёгких. Её хотелось нарушить. Сейчас Том не понимал, как она могла провести безвылазно в этой комнате три долгих дня. Здесь в пору попросту свихнуться. — Ванесса всё рассказала мне.       Тишина. Даже не повела ухом в сторону подноса, и уж тем более, в сторону Тома.       По всем законам их взаимоотношений мужчина должен был разозлиться на подобную реакцию, возмутиться таким отношением от неё к Лорду Волдеморту, но этого так и не случилось. Чаша терпения к Висенье О’Дану внутри него значительно увеличила свои грани. Он был готов спустить ей с рук всё после того, что увидел в её воспоминаниях. Она проявила себя при нападении на монастырь. Когда вопрос жизни мальчика стал зависеть только от неё сделала невероятный толчок в собственных навыках невербальных заклинаний. Реддл от неё подобного не ожидал. В том, что он, несмотря на все старания, погиб, не было её вины. Удивлением было то, что обскур не убил мальчика ещё раньше. Такие дети никогда не живут долго.       — Ты сделала всё, что было в твоих силах, — каждое слово давалось с огромным трудом. Вести подобные разговоры Реддл не привык. Куда проще и красноречивее он мог говорить о политике, различных разделах магии, финансировании, но уж точно не пытаться выдавить из себя слова поддержки. Он и в эту секунду не хотел даже думать о том, что пришёл сюда только ради того, чтобы её поддержать. — Подобное нападение со стороны Уравнителей стало поводом для обскура вырваться на свободу. А если это случается то, как правило, ребёнок, что был выбран его сосудом, умирает. Ни ты, ни Ванесса не смогли бы его излечить, даже если бы тебе удалось трансгрессировать вместе с ним сюда. Настолько тяжкие увечья не затягиваются, — но подобное, не свойственное ему, убеждение снова не произвело на Висенью никакого впечатления. Она так и не повернулась, лишь неподвижно продолжала смотреть в сторону окна. Том словил себя на мысли, что речи его, должно быть, не были пропитаны достаточной искренностью и больше походили на абзац из учебника по ЗОТИ. — Прискорбно, что жизнь маль… Что жизнь Тимоти закончилась так трагично и неожиданно. Он не был виноват в том, что родился таким.       Том, закончил, прокашлялся, снова стал сверлить взглядом её прямую до нельзя спину и в какой-то момент ему показалось, что она пошевелилась. Что голова её сделала едва заметное движение к нему, но в следующую секунду девушка снова замерла, так и не меняя своего положения.       Реддл сжал губы, его взгляд быстро метнулся в сторону нетронутого подноса. Лёгкое помутнение в сознании прошло, и вдруг он в полной мере осознал, что делает прямо сейчас. Что стоит в спальне Висеньи О’Дану и делает абсолютно несвойственные для себя же вещи, только ради того, чтобы она с ним заговорила. Совершает что-то настолько неправильное, противоестественное. Кто она такая, чтобы сам Тёмный Лорд опускался до чего-то подобного? Чтобы тратил своё время на подобные разговоры?       Мужчина отступил на шаг, брови его нахмурились, и он даже успел развернуться в сторону двери, но нечто тяжёлое в груди не давало ему даже малейшей возможности просто уйти. Оставить её вот так опять.       — Я вырос в магловском приюте, — сорвалось с губ неожиданное. Том сам не понимал, зачем говорит это. Мужчина повернулся к ней снова, и взгляд его стал в разы пронзительнее. Он никогда и никому не рассказывал об этом. Никогда не посвящал кого-то в события той, прошлой жизни. Холодной и тёмной, где все воспитанники приюта боялись его. Где старуха Коул за глаза грозилась сдать его в магловскую больницу для душевно больных. Жизни, от которой он избавился. Стёр так, будто её не было, стоило только Реддлу достигнуть совершеннолетия. Он никогда не вспоминал о ней прежде. Предпочитал делать вид, что её не было. И рассказывать о тех днях сейчас было противно, омерзительно, но он продолжал. Решил, что она должна знать. В день, когда он увидел мальчика впервые мужчина не мог смотреть на него слишком долго, до смешного уж сильно их судьбы были похожи. Слишком явно он видел в нём давно забытого себя. — Кошмарное место, которому никогда и не нужно было существовать. Бедный, старый приют в самом сердце Лондона. Еды и без того всегда не хватало, а когда мне исполнилось тринадцать эти безмозглые, жадные до власти и крови магловские выродки начали свою войну, из-за которой всем нам приходилось жить в подвалах приюта неделями без крошки хлеба, только бы не попасть под удары их оружия, — то ненавистное и давно сокрытое в одну секунду показалось вновь. Том не слышал этого пугающего, звенящего в ушах свиста от падающих на жилые улицы Лондона бомб почти тридцать лет, и всё же по шее уже взрослого мужчины, Тёмного Лорда, самого могущественного мага современности, пробежал хоть и слабый, но град мурашек от этих воспоминаний. От серых картин пыльных, разрушенных улиц, окровавленных тел. А ещё этот запах, отвратительный, ужасный запах сгоревших заживо маглов. — Проводить там своё взросление было невыносимо. Порой магия проявлялась слишком явно, и другие дети в страхе сторонились меня. После я нашёл свое успокоение в Хогвартсе. Мой мир и моя школа стали для меня настоящим домом, но до одиннадцати лет я упорно ждал, что кто-то всё-таки придёт за мной, — мужчина сложил руки в карманы, в горле волнительно пересохло. Подобные признания резали собственный слух. Том уже сказал ей слишком много. Непозволительно много. — Я не знал Тимоти, но как человек, переживший судьбу крайне схожую с его, могу тебя заверить, что всё то время, пока ты была с ним, он был счастлив. Каждый из тех детей в приюте нуждался, в первую очередь, в любящей матери. Пусть и не долго, но у него это было. Будучи ребёнком я бы всё отдал за свою Мэри Стивенсон.       Плечи девушки принялись непроизвольно дрожать. Каждое его слово снова и снова резало ножом по сердцу. Осознание, что он говорит ей это, что понимает и принимает свою схожесть с Тимоти, ударило куда-то под дых. Как он мог быть счастлив с ней? Как, если она, Висенья, виновата в том, что случилось? Не прояви она в ночь ловли Уравнителей мягкость, то ничего бы этого не было. Его сейчас нет только по её, и ничьей больше, вине. Он даже не знал её настоящего имени, в последний раз в своих руках его держала Мэри, не Висенья. Тимоти любил Мэри Стивенсон, а не лгунью Висенью, которая ни слова не сказала о его происхождении. Которая лгала ему изо дня в день. Нет, она этого себе никогда не просит.       Том ещё несколько секунд смотрел на её силуэт, а после выдохнул, разворачиваясь к двери. Её ушей достиг звук его быстрых шагов.       «Смешно было даже думать, что она послушает его куда охотнее Ванессы…»       Ладонь легка на поверхность ручки, мужчина потянул ту на себя и собирался переступить порог, как вдруг за спиной его раздалось еле слышное:       — Я полюбила его, — так тихо, что на секунду Тому пришлось задержать дыхание. Её голос звучал слабо, надломано, Висенья явно не говорила уже несколько дней. — Как родного сына, — лёгкий шорох, она наконец повернулась, и тут же взгляд Тома прошёлся по её изнеможённому, исхудалому лицу. На щеках больше не было привычного румянца, цвет лица стал мертвенно серым, на нём залегли глубокие тени. Невероятно было осознавать, насколько старше она стала выглядеть с момента, когда маг видел её в последний раз. Словно бы всего за три дня она повзрослела на десяток лет. Больше он не видел в ней той наивной девочки, которая стояла на каменной площадке в первый день его прибытия в Тир на Ног. Вместо неё в его глаза полным боли взглядом смотрела пережившая ад наяву мать. — Раньше я не понимала решения своего отца. Не хотела осознавать, почему моя мама, зная, что выжить из них сможет только один, выбрала моего брата. Почему отдала свою жизнь за него, но теперь я понимаю, — её затрясло, и в побелевших руках Тёмный Лорд увидел, как она отчаянно сжимает фигурку глиняной канарейки. — Лучше бы меня не стало, но я не видела, как он… — она задохнулась в беззвучном всхлипе, но упорно не отводила от него отчаянного взгляда. Будто бы надеялась, что Том поймёт. Утешит. — Лучше бы я умерла, но никогда не знала, какого это…       Что именно сподвигло её услышать его, сказать сложно. Почему столько слов Ванессы она пропустила мимо ушей О’Дану не знала сама. Не знала, почему именно Лорду удалось достучаться до неё, но факт оставался фактом. Откровенность за откровенность, и Висенья сделала то, чего раньше боялась больше всего на свете — открылась ему. Впустила в свое непомерное горе, единственному разрешила пройти в собственную тюрьму. Он был единственным, кто мог понять её. Кто осознавал, через сколько мук и страданий за свою короткую жизнь прошёл Тимоти.       Рука отпустила холодную ручку. Дверь медленно закрылась опять.       — Обскур долго мучил его. Ты ничего не могла сделать.       — Могла, — Висенья отчаянно закачала головой, губы её то и дело сжимались, словно из последних сил она сдерживала рвущееся из неё наружу нечто. — Я могла сделать многое. Я могла рассказать ему о том, кто он на самом деле. Рассказать, как опасно то, что в нём живёт, но не сделала этого. Могла сказать ему свое настоящее имя, могла предотвратить всё задолго до того, как оно случилось, — она быстро поставила фигурку на поверхность стола, словно боялась, что в гневе может разбить её как прочие предметы в комнате. Несмотря на то, что дышала она часто и прерывисто, лицо краснеть не спешило. Только становилось ещё более пугающим, безжизненным. — У меня был шанс в том лесу. Они смогли сбежать, потому что я сама показала им, как это можно сделать, — Том приближался к ней медленными, но уверенными шагами. Девушка же этого не замечала. Смотрела сквозь него, всё говорила и говорила. — Я пощадила их, сохранила им жизнь, а они забрали его у меня.       Голубые глаза заблестели от собравшихся в них слёз. Неотвратимость и реальность неизбежного накрыла её с головой. Эта вопиющая, ужасная несправедливость не давала покоя. Всё стремительно трескалось и разлеталось в щепки, включая воспитанные отцом представления об этом мире.       Она пыталась. Она искренне пыталась поступать честно, благородно, правильно. Отец сказал ей, что их спасёт только милосердие, но как можно полагаться на него, когда в ответ у неё отобрали то, ради чего она жила? Отобрали самое дорогое, что у неё только было. Больше не было мечт, не было света, не было будущего. Везде вместе с собой она видела Тимоти. Видела его первый поход за школьными принадлежностями, видела, как садит его на место в Хогвартс-Экспрессе. Висенья много раз представляла то, каким он вырастет. Как будет с упоением получать от него письма, с интересом слушать рассказы из его уст о том, какие интересные заклинания он уже успел освоить в школе. А теперь всё это исчезло. Из-за её слабости. Из-за того, что она не убила их всех, когда у неё была такая возможность.       На лице ощутилось тёплое прикосновение. Каждая клеточка её тела пропиталась холодом просто насквозь и, наверное, именно поэтому от его ладоней по коже принялся расходиться приятный жар. Будто бы спасительный огонёк посреди страшной бури.       Он ничего не сказал. Да и, что можно было сказать? Том понимал, что она права. Что мягкий характер сыграл с ней злую, ужасную шутку. Быть может, теперь она наконец поймёт, что Том пытался поднести до неё так давно. Поймёт, что не все принципы, воспитанные в ней Анвеллом, правильные. Что показывать твёрдость нужно. Не жалеть своих врагов, не проявлять пощады.       Большой палец Тома прошёлся по глубокому рубцу на впалой щеке. След, оставленный ножом одного из убийц, уже успел затянуться за эти три дня, но до конца так и не зажил. И вряд ли уже заживёт даже с помощью целительских зелий. Теперь на её лице навсегда осталось напоминание о той злополучной ночи, которое непременно будет преследовать Висенью изо дня в день везде, куда бы она не пошла. Где бы не оказалась. Напоминание о самой страшной её ошибке.       Том не отрывал взгляда от её лица, находясь так близко впервые между ними не было сияющих искр, грохочущих молний. Тяжёлое, горькое нечто расходилось волнами по всему его телу, перенимая на себя её скорбь. Именно потому, что он смотрел ей только в глаза, мужчина чётко уловил момент, когда взгляд голубых глаз сфокусировался только на нём. Стал таким ясным, пронзительным. Ещё никогда Висенья так на него не смотрела, словно видела Лорда Волдеморта насквозь.       — С первого дня, когда я встретила Тимоти, мне всегда казалось, что я видела в нём тебя, — произнесла она тихо, от чего его руки на её лице на секунду дрогнули. Всё-таки она слушала всё, что он говорил, запомнила это. — И теперь я вновь и вновь возвращаюсь к одной мысли: может, он бы мог как-то спастись?..       Всё внутри Тома замерло, похолодело. Эти слова волчком закрутились в его ушах.       «Нет. Не может быть. Она не могла узнать об этом. Она не может говорить о крестражах…»       Но эта фраза показалась ему слишком очевидной, двусмысленной. Висенья будто бы спрашивала прямо. Или, быт может, сама не поняла, как близко сейчас стояла к его самой сокровенной тайне.       — Что ты имеешь в виду?       Девушка закусила губу, впервые со дня инцидента он увидел на её лице жизнь. Расцветающую пламенем надежду. Последнюю надежду.       — Я не знаю, как это работает, но ведь некоторые волшебники остаются тут в виде призраков. Я смотрю на пуговицу, жду от него знака, но ничего нет. Возможно, он просто не может связаться со мной? Ведь теперь не имеет возможности взаимодействовать с предметами физически. Тогда, я могла бы вернуться туда. Поговорить с ним. Я очень многое ему не сказала…       Мужчина несколько секунд смотрел ей в глаза, прежде чем отвести тот к тому, что осталось от когда-то расписной вазы Друэллы в углу комнаты.       «Она не верит. До последнего не верит, что мальчик умер. Ищет любые возможности и оправдания.»       Как комично, не иначе как по иронии судьбы именно Тому предстояло поведать ей о неминуемости смерти. Том, который нашёл способ её обмануть, который уже обеспечил себе вечную жизнь, вот-вот скажет ей, что с подобным нужно просто смириться. Если она забирает — то забирает навсегда.       — Призраком становятся те, кто слишком труслив, чтобы идти дальше, — процитировал он фразу Серой Дамы, которую она сказала ему ещё во время его учёбы в Хогвартсе. Как раз тогда, когда Реддл загорелся идеей найти способ победить смерть любыми путями. — Исходя из того, что я видел в твоих воспоминаниях, Тимоти был храбрым мальчиком.       Он не сказал прямо. Заветного «нет» так и не прозвучало, и девушка отчаянно зацепилась за это, принимаясь строить предположения дальше:       — Тогда, возможно, он сейчас находится в Министерстве? Они ведь прибыли туда сразу же, да? Наверняка они смогли бы излечить его! — голубые глаза расширились ещё больше, на впалых щеках появился лёгкий румянец. Снова надежда. И снова ему предстояло её оборвать. Конечно, она ещё не знает о проведённых вчера похоронах. — Он ведь обскур! Они могут держать его под стражей! Если это так, то нужно организовать операцию по его спасению…       — Висенья.       — Я только хочу сказать, что нельзя больше терять время…       — Он умер, смерть уже забрала его, а это значит, что он не вернётся, — ему пришлось повысить голос, чтобы перебить её быстрые, глупые речи. Да, глупые. Из уст Висеньи его ушей сейчас достигал абсолютный абсурд, но Реддл понимал, почему она говорит это. Сейчас Висенья способна поверить во что угодно, даже в самые невероятные варианты событий, но не принимать, что мальчика больше нет. — Я был там вместе с тобой, и видел, как он издал свой последний вздох на твоих руках. Нет такой возможности, благодаря которой он смог бы выжить, — девушка замерла в его руках, как громом поражённая, и готовясь ко скорой вспышка чего-то неописуемого он сжал её лицо в своих руках чуть сильнее. Лорд Волдеморт говорил чётко, уверенно, без колебаний. Это было нужно, чтобы она наконец поняла. — Вчера Министерство организовало похороны для него и всех детей, что погибли тем вечером.       Несколько секунд полного, напряжённого молчания.       Слёзы начали собраться в голубых глазах ещё сильнее.       — Похороны?.. Его похоронили?.. — Том кивнул, и уже через мгновение, как и ожидал, ощутил, как её пальцы с невероятной для изнеможённой женщины силой впиваются в его запястья и пытаются остервенело оторвать от себя. Отстраниться. — Нет! Нет!       Висенья отчаянно забилась и заметалась в его руках, изо всех сил желая отойти хотя бы на шаг, но Реддл был гораздо сильнее. Ему не составило усилий потянуть её тело на себя и прижать ещё крепче. Это тяжело было назвать объятиями. Скорее клетка, в которой мужчина держал её силой. Сначала она действительно пыталась от него отбиться, что-то злобно рычала, била кулаками в грудь, но в какой-то момент, когда тяжесть осознания целиком обрушилась на неё, горько расплакалась. Схватилась руками за ткань мужской рубашки, стиснула в пальцах и плакала самыми горячими на свете слезами. Обманывать себя больше не было ни малейшей возможности. Её сын уже лежит под землёй, а она даже не смогла достойно попрощаться с ним. Проводить в последний путь.       — Он умер за меня, а я не смогла его защитить, — жалобно, будто бы она пыталась оправдаться перед ним. Или, быть может, собой. — Я так хотела быть той, кем видел меня мой отец, а они приняли моё сострадание за слабость. Забрали у меня всё.       Ладони касались ткани черного платья на напряжённой спине. Висенью пробила мелкая дрожь, но мужчина всё так же продолжал крепко прижимать её тело к своему. И в какой-то момент дыхание её участилось. Собственной кожей он ощутил, как девичье сердце отчаянно заколотилось в груди. Она повернула голову, устремила взгляд блестящих от влаги глаз к окну и вдруг поместье сотряс громкий рёв. Инстинкты вынудили одну из его рук машинально метнуться к карману мантии, но в следующую секунду он понял, что это было. Небо вдалеке рассекло быстро снижающееся ярко-алое пятно. Мейла пролетела целое море, чувствуя боль своей крови. Том слышал, как его люди, что так и продолжали спокойно завтракать на первом этаже, зашумели обеспокоенными голосами. Всё поместье сотрясла дрожь, когда дракон тяжело приземлился на заднем дворе семейства Блэк и словно бы чувствуя, где именно находится Висенья, повернул голову ровно к тому самому окну, из которого глаза Тома наблюдали за тем, что происходит внизу. На секунду ему почудилось, что ярко-оранжевый глаз смотрит точно в его лицо, но в следующий момент зверь взревел снова. И в этот раз в этом рёве слышалась такая громкая, уничтожительная ярость, что Реддл против воли опустил взгляд на лицо девушки в своих руках.       Как он и думал, они смотрели только друг на друга. И именно в её глазах он увидел то, что никогда ещё наблюдать на лице Висеньи Тому не приходилось. Сильную, непомерную, горящую, словно дикий огонь, жажду мести.       — Значит, и я заберу у них всё. Заберу огнём и кровью.