перезаряжай, выстрели в спину.

      Будильник срабатывает раздражающей трелью ровно в шесть утра. Киса с Мишей в унисон Хенка матерят, хриплыми и заспанными голосами мямля какие-то устрашающие угрозы. Борю это лишь забавляет, но звенящий телефон он всё-таки выключает. Наспех завтракает кашей из пакетика, специально оставляя парочку таких на видном месте, чтобы Кислов заметил после своего пробуждения. Лоб у него всё ещё горячий, и Боря шепчет Мише, чтобы он Ваню лишний раз не будил. Сосед агакает и угукает, но Хенку отчего-то кажется, что попроси он его постирать их кота и приготовить вареники с огурцами – Миша бы ответил таким же согласием.       Первой парой стоит злосчастная физкультура, а после неё сразу практическое занятие. Нужно выйти пораньше, чтобы успеть забежать в аптеку, а затем забросить лекарства в общагу за десятиминутный перерыв между парами.       Он покупает целую упаковку чая от простуды, какую-то солёную воду и обещанную, хоть и в шутку, мазь от ушибов. Бабушка учила, что лучшее лечение – это чай с имбирём или мёдом, и Хенк наугад покупает последнее, не забыв прихватить и коробочку листового чая – у самого осталось лишь пару пакетиков. На мгновение так и замирает перед полкой в магазине, поражаясь динамике происходящих в его жизни событий: в прошлую встречу он Кису со всей накопленной злобой избивал, едва не сломав ему рёбра, а в эту покупает больному бедолаге таблетки и фрукты. Дожили, блять.

***

      Боря предусмотрительно надел спортивную форму заранее, поэтому в раздевалку заходит лишь посидеть и поздороваться с Владом. Сразу же встречается с недовольным взглядом Саши, и даже не пытается угадать, чем же насолил ему в этот раз. Кису он нашёл, как его и просили, разве что уведомлять об этом Белицкого не спешил. — Ты постарался? — Спрашивает тот, стоит Хенку приблизиться к одногруппникам.       Боря прослеживает за чужим взглядом и едва ли не бьёт себя по лбу. В стороне группы немцев он замечает ебучего Кислова, стоящего перед скамейкой в хенковских трусах и напяливающим сверху спортивки. — Ты нахуй сюда пришёл? — Недовольно бросает Хенкин, в пару шагов преодолев разделяющее их расстояние. — Люблю когда мужики за сорок мешают меня с говном с утра пораньше. — Словно невзначай отвечает ему Кислов. — Наша староста начала ему с утра названивать, — объясняет Миша, — сказала, что не допустят до сдачи нормативов пред сессией, если пятый прогул заработает. — И поэтому ты решил пойти на пару вместо больницы? — По-прежнему пилит он Кису осуждающим взглядом. — Они мне больничный выпишут, хер потом закрою все долги. — Нашёлся тут, блять, отличник. Всем похер на твои долги, если ты на платке учишься. — Отъебись, а? — Не выдерживает Кислов и сваливает куда-то в сторону спортивного зала.

***

      Выглядит Киса очень даже болезненно и помято. С выражением полного похуизма выслушивает упрёки преподавателя, для которого он с первого дня был на особом счету. Особом счету нелюбимого студента.       Боря чувствует себя так, словно махнулся с Сашей местами. Теперь это он спит с Кисой в одной кровати, пока Белицкий гордо делает вид, словно они с ним не были знакомы и вовсе, а ведь по канонам всё должно быть с точностью наоборот.       Несколько кругов по спортзалу кажутся изнурительными даже для здорового и подтянутого Хенка, и он боится представить, насколько это тяжело для человека с температурой под тридцать девять. Во время выполнения упражнений Кислов выглядит ещё более заёбано, а покрасневшее лицо и хриплый кашель лишь выдают поглощающую его простуду. Это бросается в глаза буквально сразу же, и скорее всего преподаватель нарочно притворяется великим слепым, таким образом наказывая непутёвого студента за прогулы. Отойти перевести дух Кисе позволяют лишь после того, как он заляпывает деревянный пол внезапно хлынувшей из носа кровью. Спросив о местонахождении аптечки, Хенкин тут же удаляется в раздевалку следом. — Он уже отметил тебя, иди в общагу. Охранник ещё не менялся, так что пропустит. — Говорит он, протягивая Кисе кусок ваты.       Тот лишь молчит, запрокидывая голову вверх, хотя так, вроде бы, делать нельзя. — Ты меня слышишь? — Дёргает его Боря. — Да хули ты пристал ко мне? — Внезапно вскидывается Кислов, одёргивая от себя чужую руку. — Чё ты хочешь? Вину загладить? Окей, проехали. — Помочь тебе хочу. — Нахер мне не сдалась твоя помощь и ты вместе с ней. — А с Сашей вы разве не из-за меня расстались?       У Кисы в миг глаза широко округляются, демонстрируя блестящие и сузившиеся от яркого света зрачки. Он сам словно по струнке натягивается, автоматически переключаясь на оборонительную позицию. Голову склонил и смотрит исподлобья, левой рукой вытирая выступившую под носом кровь. Он не знал – понимает Боря. А каким образом вообще должен был узнать? — Тебя наши отношения не касаются. Не зазнавайся.       Кислов тут же начинает натягивать куртку, которую скорее всего успел забрать из машины перед началом пары, хватает рюкзак и несётся к выходу из раздевалки. — Ты правда заплатил Рите тогда? — Бросает ему вслед Хенк, прекрасно осознавая, что если не расставить все точки сейчас, то они так и замнут, разбегутся, не поговорив уже никогда. — Тварь, — тихо шипит Киса, — ёбаная тварь.       Боря очень надеется, что адресуется это Саше, а не кому-то из них с Ритой. Он быстро Ваню нагоняет и наваливается спиной на дверь, преграждая ему путь к отступлению. Взгляд у того опущен, а часть лица спрятана за вьющейся чёлкой, и Боря не может уловить ни единой эмоции. Лишь догадывается, что Киса злится и на внезапный каминг-аут явно не рассчитывал. — Я не хочу об этом говорить. — Отрезает Кислов. — У тебя действительно были чувства ко мне? — Ты тупой? Для непонятливых, я не хочу этом говорить. — У меня к тебе тоже. — Жертвуя самым страшным секретом, пытается проложить путь к разговору Боря.       Киса дёргается, будто от пощёчины, но продолжает смотреть в пол. — Надо же. — Усмехается он, словно ведёт обыденный бытовой диалог, а не получил признание от друга детства. — Опоздал ты, нужно было на пару лет раньше эту херню на меня вываливать. — Когда раньше? Когда ты при любой возможности лез Ритку лапать? Или когда твоя Настя не постеснялась отсосать тебе под столом перед всеми на моей днюхе? Или когда ты сбрасывал мои звонки со словами «перезвоню, я Дашу трахаю»? В какой из моментов я должен был с тобой про это разговаривать?       Киса его ответом не удостаивает. Прожигает тем же злым взглядом, то ли требуя больших подробностей, то ли выжидая, когда Хенк отлипнет от двери. — А сам-то что? — Не выдерживает Боря этой затянувшейся игры в молчанку. — Почему не решился трахнуть ментовского сыночка – божьего одуванчика из полной семьи, который как истинный джентльмен девочкам двери придерживает, а на меня как на последнего отброса смотрит? Подумай ещё раз. — Не смотрел я на тебя так. — Да? Не ты распинался, что лучше бы пристрелил меня на дуэли? Всем ведь было бы похуй, подумаешь, нарик малолетний сдох.       Боря в сказанное не верит. Не мог он такого на серьезных щах сказать, но вряд ли бы Киса стал предъявлять за то, что выдумал сам. Он помнит, что было много херни, сказанной в порыве распирающего гнева, за которую он отчаянно хотел перед Кисой извиниться, но всё им сказанное было настолько фальшивым и высосанным из пальца лишь ради желания оскорбить, что Хенкин не помнил и половины. Зато помнил Киса. Помнил и вынашивал в себе всё это время. — Я так не считал. — М-м, — тянет Кислов, поджав губы и кивая головой. — А за собой ты как всегда не замечаешь. — Конечно, я же мудак, торчок, шлюха и пробивший в твоих глазах тройное дно. Извини уж, что дуэль сорвали и ты не смог мне башку прострелить. Лучше ведь мне, чем бедному бармену, да?       Хенк невольно вспоминает те дни, когда они были детьми. Как мелкий Киса обижался на любое оскорбление в свой адрес и потом с гордым и обиженным видом Борю игнорировал, пока тот не приходил мириться. И свалив из родного Крыма, Киса всё это время таил обиду со сказанных в порыве драки слов. — Прости. — Слова выходят изо рта словно самостоятельно, хоть головой Хенк и понимает, что это так не сработает. — Бог простит. — Бросает ему Киса, стараясь отпихнуть от заветной двери. — А сам-то? Хоть раз извинялся за ту херню, которую всем предъявляешь? — И что ты от меня хочешь? Извинения услышать? Иди нахуй. Знал бы ты, сука, сколько всего в моей жизни из-за тебя под откос пошло.       Аналогично – хочет сказать Хенк, но вместо этого выпаливает: — Дать нам шанс хочу. — На что? — Киса отвечает безучастно, будто ему всё равно, к какому бы решению конфликта они ни пришли. — Да на что угодно. Простить друг друга и хоть раз в жизни попытаться понять? — Поздно, Борь. — Никогда не поздно.       Он подходит к Кисе практически вплотную, ловит ответный взгляд карих глаз и смотрит с вызовом: давай, мол, слабо тебе? А Кисе, видимо, не слабо. Он стаскивает с плеч куртку с рюкзаком и отбрасывает куда-то на пол. Хенк напрягается, готовый в любой момент блокировать чужие кулаки, но Ваня всего лишь долгую минуту смотрит на него, прежде чем опуститься на колени.       Хенк не поспевает за ходом событий, пытается выстроить логическую цепочку происходящего и сообразить, как до этого дошло. Всё вокруг кажется фальшивым, словно какой-нибудь наркотический приход, даже когда Киса отбрасывает свои брошенные шмотки подальше, и даже когда тянет свои длинные пальцы к шнуркам на хенковских трениках.       Боря настолько шокирован ситуацией, что не может даже отвиснуть и Кису остановить. Тот резким движением стягивает штаны вниз, оставляя дрожащего и смущённого Хенка лишь в трусах и футболке. Отрывает взгляд от его лица, а после переводит на скрытый тонким слоем ткани член.       Хенку неловко. Хенку стыдно. Хенк в полном недоумении от происходящего. В паху начинает ныть лишь от того, что Киса смотрит. Чёртов фокусник, который может чужие члены одним лишь взглядом поднимать.       Когда Ваня придвигается ближе и стягивает трусы, у Бори встаёт лишь от одного затуманенного осознания происходящего. Жизнь его к такому не готовила. Ему неоднократно отсасывала Юля, но ни разу это не вызывало такого бешеного сердцебиения и подкашивающихся коленок. Если это и дальше будет тянуться так долго – он неминуемо свалится, словно тряпичная кукла.       Киса дует на головку, усмехнувшись с дрогнувшего от этого действия Хенка, медленно проводит языком, едва касаясь пылающей кожи, и лишь вдоволь насладившись чужим тяжёлым дыханием, наконец берёт в рот.       Боря старается не думать, где и с кем именно Ваня научился делать это вот так. Заглатывать почти целиком, блядушно причмокивать, втягивать щёки и помогать себе рукой. Член упирается в горло, и Боре словно сносит голову от этой влажности чужих губ, умело орудующего языка, и что главное – Кисы с его членом во рту.       Кислов продолжает вбирать в себя почти всю длину, иногда замедляясь и оглаживая яички свободной рукой, а после ускоряясь и умело надрачивая у основания. У Бори едет крыша и звёздочки перед глазами летают, если Киса продолжит все свои оральные умения демонстрировать, то Хенкин кончит раньше, чем успеет его предупредить.       Так и случается: он пытается схватить Кису за волосы и от себя одёрнуть, но тот лишь сильнее втягивает щёки и позволяет кончить себе в рот. Поднимается на ноги, хрустя коленками, и у Хенка едва не встаёт повторно, стоит ему взглянуть на дёрнувшийся кадык, когда Киса глотает, глядя ему прям в глаза. — Всё? — Вместо каких-либо объяснений говорит Кислов, поправляя заметно привставший член через ткань спортивок. — Можешь поставить галочку напротив моего имени в списке своих похабных желаний.       Ване ничего не стоит оттолкнуть Хенка, как какой-то мешок картошки, и прошмыгнуть за дверь, перед этим подняв с пола свои валяющиеся шмотки.       Стоя со стянутыми по щиколотки штанами и голой задницей, Хенк пытается ситуацию хотя бы принять (потому что переваривать и осмысливать будет уже потом) и успокоить отдающееся гулом в ушах сердцебиение. Всё случившееся дало ответы на большую часть вопросов, но все точки по-прежнему не расставило. У него явно осталась какая-то травма с позапрошлой весны, связанная с побегами Кисы, поэтому он натягивает штаны и не раздумывая вылетает из раздевалки следом. Бежит через длинный коридор спортивного корпуса, панически боясь того, что стоит помедлить хоть на секунду – и Кислов исчезнет вновь. Они буквально учатся на одном факультете, Боря знает его аккаунты в социальных сетях и может даже выпросить у знакомых номер телефона, даже видел место сбора анонимных наркоманов, куда ходит Кислов, но это не мешает сознанию перенестись в тот самый роковой апрель и напомнить, каково это – близких безвозвратно терять.       Вопреки удушающему страху, Киса обнаруживается за углом спортзала, в расстёгнутой куртке и с сигаретой в руках. Пронзающий ветер стремительно возвращает Хенка в реальность, остужая пылающее лицо и прерывая круговорот мыслей. — По-твоему, я с тобой просто переспать хотел? — Говорит он, вырывая из чужих рук сигарету. Даже не взглянув в его сторону, Киса достаёт из пачки новую. — Понятия не имею, что ты там от меня хотел. — Тебя самого хотел. С того самого поцелуя. — Получается, пидорство передаётся со слюной? — Получается так. — Это уже не важно в любом случае, Борь.       Собственное имя из уст Кисы звучит словно приговор. Он отчасти согласен и понимает чужое желание не ввязываться в эти мутки и оставить всё как есть, но обида всё равно медленно пожирает изнутри. Не зря говорят, что многие влюбляются лишь единожды, а ещё, что первая любовь не сможет отпустить никогда. Боря пытался от неё избавиться, пытался знакомиться с девочками на вписках, пытался отвлечься на молодую учительницу, пытался построить что-то Юлей, но ни что из этого не заставляло трепетать так, как те редкие моменты, когда ему удавалось кратко обнять Кису, спать с ним на одной кровати на чьей-то хате или просто проводить время тет-а-тет. А сейчас былые светлые чувства в очередной раз разрушаются об удручающую реальность. — Вот поэтому я и не рассказывал тебе. — Грустно улыбается Хенк. — Тогда бы я согласился. — А что сейчас? — Много воды утекло, Борь, очень много.       Он в очередной раз подмечает, как изменился Ваня. Не просто перекрасил волосы, сел в дорогую машину и стал объектом воздыханий половины первокурсниц. Теперь он словно иначе смотрел на мир. Удивительно, что человек, находящий себе новых любовниц на любой вписке и промышлявший случайными связями, отказывал тому, кого знал с малых лет. Раньше Кисе было плевать, знал ли он свою новую партнёршу год или всего двадцать минут. Воды и правда утекло немало. — Я больше не хочу с тобой ругаться, Кис.       Хватит с них ненависти, разбитых лиц и взаимной неприязни. Хенк всегда знал, что никакого "вместе" у них быть не может, поэтому сейчас он отчаянно вынуждает самоконтроль работать на максимум, пытаясь анализировать происходящее холодным рассудком. Ему не обязательно встречаться или трахаться с Кисой, чтобы наладить контакт. — И я. — Мир?       Киса поджимает губы, и судя по всему, подобного энтузиазма не разделяет. На мгновение Хенк почти верит в то, что тот сейчас любезно плюнет ему в лицо и уйдёт. — Те слова я не смогу простить тебе никогда. — Аналогично. — Как бы ему ни хотелось вернуть Кису, он соврёт, если скажет, что не таит обиду за их последнюю встречу на родине. Всё лишь в очередной раз указывает на то, как сильно они переломали друг друга, при этом напоминая, что впускать один другого в свои жизни им не стоит даже косвенно. Вопреки пониманию, Боря потерял всё вместе с Кисой, но вместе с этим не потеряет ничего, если Кису вернёт.       Ваня делает последнюю затяжку, бросает под ноги окурок и растирает его подошвой кроссовка. С места не двигается, и Хенку бы очень хотелось, чтобы причина у Кисы была та же: нежелание ставить точку в их многолетней истории. — Оставайся у меня. — Боря словно ставит перед фактом, а не предлагает. — Серьёзно? — А почему нет? Поживёшь у друга детства, раз уж такие обстоятельства.

***

      Вернувшись в общежитие, Хенк сразу же достаёт из прикроватной тумбочки градусник и вручает в очередной раз развалившемуся на его кровати Кисе. У того всю пару был болезненный вид, да и его покрасневшие щёки вряд ли были смущением от произошедшего в раздевалке. Кроме того, всю дорогу от спортзала он шёл в расстёгнутой куртке, якобы потому что "набегался и жарко", но температура на улице лишь чудом держалась выше отметки в ноль.       Кисе же на своё здоровье словно плевать, и он возвращает пропищавший градусник даже не взглянув на цифры. Тридцать восемь и семь начинают не на шутку Борю пугать. — Долбоёб. — Шикает он на Кису, протягивая ему ещё не успевшую нагреться после улицы бутылку воды. — Сбивать будем. — Наседка, блять. — Шипит на него Кислов, практически на полную громкость включая ТикТок. — Само пройдёт. — А если не пройдёт, то будет уже под сорок. Тебя так по скорой увезти могут, в курсе? — Пройдёт. Не впервые. — Киса чужой вопросительный взгляд ловит и недовольно закатывает глаза. — А что ты хотел, я торч в завязке. — Серьёзно восемь месяцев не употреблял? — Пользуется моментом, чтобы задать один из сотни интересующих его вопросов. — Серьёзно. Ну, траву разве что с пацанами иногда курим. — Мой батя ахуеет.       Ненужных тряпок в комнате не оказывается, поэтому он втихую стреляет бинты из Мишиной аптечки, складывает их в несколько раз и смачивает в тарелке с водой. Под недовольный бубнёж заставляет Кису снять одежду, отмечая, что тот уже обильно потеет, а значит самое время сбивать жар. Кладёт ему компресс на лоб и подмышки, отчего Кислов тут же покрывается мурашками и морщится. Боря замечает, что Киса успел подкачаться и набить ещё несколько небольших татуировок: под "чёрной весной" иронично красуется колючая проволока, а на сгибе правой руки расположилась какая-то паутина. Почему-то кажется, что таким образом Ваня попытался перекрыть шрамы.       Оставленный с утра пакетик с кашей лежит на том же месте, да и тарелок грязных в комнате не прибавилось. Сделав вывод, что Киса не ел, Хенк тянется к пакету и швыряет в него апельсином. — Если до завтра температура спадёт, иди в больницу и бери больничный. — Ты, блять, глухой? У меня и так долгов за одну неделю дохуя накопилось. — Да тебя с твоими долгами даже на пары в таком состоянии не пустят. — Завтра видно будет, а пока отвали.       Хенк лишь устало вздыхает на чужой гонор и меняет Кисе компресс. Вторая пара уже должна начаться, но после всего произошедшего за последний час он точно не сможет усидеть на месте. Да и Кисину температуру нужно всё-таки сбить. Телефон вибрирует несколькими уведомлениями где-то в кармане висящей на крючке куртки, и Боря едва не роняет устройство, достав его и прочитав имя отправителя. Саша староста: у нас практичка с Сидоренко Саша староста: я сказал, что тебе плохо на физре стало, отправь ей дз на почту — Ахуеть. — Красноречиво комментирует Хенк. — Белицкий расщедрился меня перед преподом прикрыть. — Какой, блять, благородный. — Злобно бросает Киса, возвращаясь к созерцанию рекомендаций ТикТока. — Злишься на него? — Недолго думая спрашивает Боря, где-то на подкорке сознания понимая, что вот-вот пересечёт тонкую грань допустимых за этот день вопросов. — Конечно нет, я же пиздец как люблю, когда меня из жизни выбрасывают и оставляют без нихуя. — Из-за меня? — Из-за тебя. — На удивление, никакой желчи и презрения в Кисиных словах нет, но Боря себя всё равно виноватым ощущает. — Извини. — Да хули извини то? Он изначально знал обо всём и на эти условия согласился, а теперь, видите ли, без меня лучше будет, я его, сука, разъебал ментально.       Можно предположить, о чём именно Саша знал изначально, но спросить наверняка Хенк решиться не может. Нутром чувствует, что предел близок, и любой неосторожный вопрос может вывести Кису из себя. Нужно будет расспрашивать его постепенно.       Боря видит, что ситуация с Белицким даётся Кисе нелегко, но всё ещё не может определить степень их былой близости. Киса с ним жил и стопроцентно спал, рассказал про грехи "чёрной весны", но чувствовал ли что-то искренне? А может, чувствовал сразу к обоим. Сформулировать вопрос, который не повлечёт за собой взгляд исподлобья или кулак в лицо, в данной ситуации практически невозможно. — Правда выбросил что ли? — Ну, расписал красноречиво, почему я мудак и нам разойтись надо, а из квартиры я сам ушёл. Хотя нужно было его выгнать. Ещё и дохуя шмоток своих не забрал. — Театрально кривится Киса, поправляя съехавший со лба компресс.

***

      К вечеру, когда Киса всё-таки начинает кашлять, словно какой-то туберкулёзник, совместными усилиями с Мишей всё-таки удаётся уговорить его взять больничный. По итогу, справку Ваня получает даже не встав с кровати: просто звонит какому-то знакомому доктору, просит оформить больничный до конца недели и скинуть ему на почту соответствующую бумажку.       Киса вписывается в их общажную рутину, словно был тут всегда. Стресс от всего пережитого за последние дни начал постепенно сходить, но когда осознание происходящего возвращалось, Хенк так и замирал посреди комнаты с вилкой в руках. Человек, которого он даже не ожидал встретить вновь, сейчас лежал на его кровати, в его комнате, и вдобавок ко всему отсосал ему прям во время пары. Ахуеть можно.       Когда они вдвоём лежат на узкой кровати, соприкасаясь буквально всем, чем можно, Хенк замирает вновь. — Нихуя, какой Толстый в этом костюме пафосный. А ебальник так покраснел, будто сейчас обосрётся. — Ржёт Киса, рассматривая фотки выпускного бывших одноклассников в Борином телефоне. — По факту, он минут на пятнадцать в толчке застрял, думали уже без него выступать. — Возвращается в реальность Хенк. — А ты выглядишь как на похоронах.       И это тоже по факту. Если вспомнить его эмоции после окончания школы, то хоронил он именно свою юность. И дружбу с Кисой, по ощущениям, он хоронил там же. — Всегда думал, что выпускаться мы втроём будем.       В ответ Киса лишь неоднозначно улыбается с примесью едва различимой грусти во взгляде. — О, щас кое-чё покажу. — Боря закрывает галерею и тыкает пальцем по значку вконтакте. Отыскивает беседу класса, словно вымершую за последние месяцы, и листает десятки вложений. — Вот. — Ну вы гении! — Громко смеётся Киса, забирая телефон из чужих рук. На экране светится сделанный кем-то из одноклассников мем: фотографии Кисы, Мела, Анжелы, Ильи, Наташи и Локона с припиской «помним, любим, скорбим». — Было бы смешно, если бы не было так грустно. — А чё? Прям плохо всё? — Замяли всю эту тему, мы между собой обсуждали нечасто, но всё равно какой-то траур ощущался. Без вас всех словно пусто стало, нам даже задние парты убрали, чтобы в глаза не так бросалось. — Скучали, бедненькие?       Скучали. Хенк весь год с всепоглощающей скорбью внутри прожил, как вдовец какой-то, лишь чёрной повязки на голове не хватало. Вряд ли Киса поймёт, у него-то жизнь после того происшествия не закончилась. — Иди ты. — Бросает он, отчаянно выгоняя из головы нахлынувшие воспоминания. — Да ладно, не кисни. Хочешь, свои фотки с выпускного покажу?       И Киса показывает. Сперва отворачивается от Хенка, скрывая содержимое галереи, и передаёт ему телефон с уже открытой папкой "выпускной". Вероятно, про хоум порно Ваня тогда не шутил. В сравнении с его фотками, Борин выпускной – лишь низкосортная сельская дискотека. — Воу, — культурно офигевает Хенк, — да это вам не мбоу сош. Гимназия какая-то что ли? — Ну типа. — О, а это Саня? — На фото кто-то очень смахивающий на Белицкого стоит в обнимку с Кисой на фоне яркой фотозоны. — Ага.       Сашу, конечно, немного жаль, но Боря всё равно ему завидует. У того было всё, о чём Хенкин мог позволить себе лишь мечтать: у Саши был Киса. Подробности их отношений – это то, что знать хочется и не хочется одновременно. — Вот смотрю на тебя среди этих мажорчиков и вспоминаю, как раньше тебе свои обеды в столовке отдавал. — Ой, иди нахуй. Знал бы ты, как эти мажорчики меня хуесосили по началу. — Всё возвращается бумерангом, Кисуль.

***

      Вечер пролетает в мгновение. Хенк пытается вести себя спокойно и держать холодный рассудок, но от возможности с Кисой просто разговаривать голова идёт кругом. Даже не поругались, даже лица друг другу не набили. Смеялись с тупых анекдотов уровня мужиков за сорок из Кисиных рекомендаций и моментами ловили удивлённый взгляд Миши, который в открытую недоумевал, как можно поливать друг друга грязью столько времени и драться при любом удобном случае, а потом лежать в одной кровати и истерически угорать, игнорируя недовольно стучащих в тонкую стену соседей.       Про домашнее задание Хенк вспоминает лишь в двенадцатом часу ночи. Корячится под тусклой настольной лампой, когда Киса с Мишей уже легли спать. Эссе по Достоевскому не идёт ни в какую, то и дело вытесняемое вереницей мыслей. Что теперь делать с Кисой? Что делать со всей вскрывшейся правдой? Что делать с этими чувствами?       Вместо эссе получается сборная солянка из собственных мыслей и постов с ответов мэйл точка ру. На заветную пятёрку рассчитывать бессмысленно, а продолжать пыхтеть в половину второго ночи, прекрасно понимая, что дело не пойдёт, – никакого смысла не имеет.       В этот раз он даже не пытается устроиться на третьей кровати. Пожалуй, стоило бы заняться поиском нормального матраца с подушкой, раз уж живёт их здесь пока трое. Киса, спящий с открытым ртом из-за заложенного носа, вновь развалился на всю кровать, из-за чего Хенку приходится потратить добрые три минуты на то, чтобы сдвинуть его к краю. Он что-то недовольно ворчит, но тут же проваливается обратно в сон. Несколько раз за ночь пихает Борю коленками и пытается с кровати скинуть, из-за чего последний больно щипает его за голые ноги. Даже сонно подраться успевают, прежде чем наконец улечься и доспать оставшиеся часы до будильника.       Наутро Хенк обнаруживает себя уткнувшимся в тёмную лохматую макушку.