перезаряжай, выстрели в спину.

      Впервые он так отчётливо ощущает угасание последних физических и ментальных сил. Боря кое-как развешивает мокрые вещи около батареи на кухне и плетётся в ванную, едва передвигая ноги.       Из зеркала взирает что-то неприятное. Слишком жалкий. Слишком слабый. Слишком доверчивый и недалёкий. Ему больно смотреть на самого себя. Предательски льющиеся по щекам слёзы лишь дополняют отвратительную картину. Он пытается их смыть, трёт кожу каким-то дешёвым гелем из "Фикс Прайса", но от попыток стереть свою слабость становится лишь хуже. Рыдания вырываются наружу, и никакие попытки заткнуть себе рот не помогают.       Это так глупо. Из-за чего он вообще так расстроился? Его до слёз задел тот факт, что в жизни Вани есть люди помимо него? Они не были в отношениях. Ваня имел на это полное право. Полное право быть с кем угодно и где угодно. Ваня жил с ним, спал с ним, но открыться мог по-прежнему лишь Белицкому. Подслушивать чужие разговоры нехорошо, но вопрос рисуется сам. Значком «сос» мелькает на периферии сознания. Что же именно Киса счёл мудацким? Теорию о том, что Ваня испытывает чувства к ним обоим, Хенк старательно пытался из своей головы выбить. Сейчас не время. Углубится в эти мысли и сломается уже окончательно.       Истерика наконец становится контролируемой, и утирая слёзы полотенцем, он приказывает себе не рыдать. Шагает в спальню и впервые за два месяца совместной жизни с Кисой жалеет, что у них всё-таки однушка. Хотелось бы проваляться в кровати целый день, просто игнорируя Ваню.       Что-то подсказывает, что сегодня он не придёт. А наутро придётся делать вид, что всё в порядке. В конце концов, что вообще Боря может предъявить? Видимо, для таких случаев Киса и предпочёл передружбу, свободные отношения или как оно вообще называлось в его понимании. Жаль только, он не учитывает, что наносимая им боль не меняется от статуса их отношений.       Натянув пижаму, Хенк обессилено валится на кровать. Переводит телефон в беззвучный и ложится впритык к своему краю – единственному личному пространству, которое может предоставить спальня их однушки. Кису сегодня он не ждёт в любом случае. Утро вечера мудренее, – всегда говорила ему мама, – если не знаешь, как проблему решить, то просто иди спать. И он впервые слушается. Укутывается в одеяло, словно оно сможет защитить от всех бед, и закрывает глаза. Уснуть сегодня точно не удастся.       Он ворочается с час, пьёт из оставленной около кровати бутылки, высовывает из-под одеяла ногу – всё бестолку. Сон ушёл и даже не пообещал вернуться. Получается, разве что, задремать, но сознание всё равно выдаёт картинки Кислова с Белицким, даже генерируя неразборчивые обрывки фраз их голосами. Из этой психоделии вырывает едва уловимый скрип, и распахнув глаза, Боря даже думает, что и это было частью его полусонного бреда.       Через минуту шорохи раздаются вновь. Неприятно. Хенк рассчитывал провести эту ночь в одиночестве. Кажется, Киса даже не включил свет, и шаги его тихие и невесомые, словно кошачьи. Что-то не стыкуется. Ваня – настоящий ураган, сносящий на своём пути абсолютно всё, и шаги у него резкие и громкие, Хенк бы ни с кем не спутал. Теперь Боря понимает, почему он никогда не просыпается, когда Киса возвращается домой со своих ночных смен.       Даже вода в ванной льётся едва слышно, будто вместо нормального напора Киса умывается тонкой струёй. О его появлении свидетельствует лишь тихий скрип ламината, даже шкаф открывается абсолютно беззвучно. То, что Ваня переодевается, Боря понимает лишь по вжикнувшей молнии джинсов.       Он лежит, замерев в одной позе, и стараясь дышать ровно. Любого разговора сейчас он не вынесет. Либо взорвётся громким скандалом, либо сбежит куда угодно, лишь бы заглушить бьющие фонтаном чувства. Нельзя. Нельзя делать что-либо из этого на горячую голову. Он всегда успеет уйти и Ваню из жизни вычеркнуть, но вот вернуться уже не получится. Это слишком тяжёлый вопрос, требующий не одного дня раздумий: стоят ли несуществующие отношения всего этого?       Матрац прогибается под чужим весом, и лишь благодаря этому копошению позади Боря понимает, что Киса полез явно дальше своей половины. Догадку подтверждает внезапно прильнувшее к спине тело и обвивающая его торс рука. Киса ёрзает, пытаясь устроиться поудобнее, а Боря вот-вот задохнётся от нахлынувших чувств. Всю ночь вот так он не выдержит. — Сашу ты так же обнимал? — Цедит он, даже не развернувшись к Ване лицом.       Кислов будто застывает, а спустя долгую секунду робко убирает руку и отодвигается подальше. — Ты чего? — Испуганно шепчет он, видимо действительно сосчитав Борю спящим. — Так же обнимал сегодня на курилке? — Ты видел?       Нет, блять, таро он разложил, пока Киса пропал почти на час. Вот карты и нагадали, что он мудак. — Я устал, спокойной ночи. — Пресекает этот разговор на корню. Не сейчас. Сейчас он не готов. — Борь... — От собственного имени таким надломленным тоном прошивает даже несмотря на попытки этот разговор отсрочить. Киса звучит испуганно и даже как-то жалобно, совсем не в его духе. — Я хочу спать. — Мы просто поговорили! — Киса словно прокричал это шепотом. На последних фразах его голос медленно ломается, и Боря понимает, что он ещё не отошёл от своей предыдущей истерики. — А мне ты никогда ничего не рассказываешь.       И это воистину так. Киса рассказал ему немного о своей жизни за прошедший год, но всё остальное Хенк узнал лишь по счастливой случайности. Ненароком подкараулил его во время собрания, благодаря Мише узнал, что у Кисы есть крутой дед, случайно ответив на звонок его матери узнал, что у него есть ещё и сестра, и лишь от чужой безысходности узнал о Кисиных проблемах в семье. Даже о Ваниных былых чувствах к нему узнал со слов Саши. Сам Ваня излагал ему лишь факты и практически никогда не говорил о проблемах или том, что на самом деле испытывает. Он всегда делал вид, словно всё хорошо, но Хенк быстро просёк, что это «хорошо» построено лишь за счёт Кисиных недомолвок. — Спрашивай! — Внезапно выпаливает Ваня. — Давай, что угодно спрашивай!       Как бы ни хотелось просто замолчать, как бы ни хотелось просто продемонстрировать свою обиду, было интересно проверить, каковы же лимиты Кисиного «что угодно». — Что у тебя с Сашей? — Всё же решается он на один из главных вопросов. — Ничего! — Тут же отрезает Ваня. — Иногда пересекаемся на работе. Сегодня напились и решили перетереть за жизнь. И как ты мог заметить, разговор пошёл не по плану. — И даже ничего к нему не испытываешь? — Наигранно усмехается Хенкин. — Вы же встречались. — Привязанность испытываю. — Признаётся Киса, и Боря даже распахивает глаза. — Как к близкому человеку. Я говорил, что он единственный, кому здесь на меня не похуй было. Мы дохуя чего прошли, Борь, понимаешь? Он мою зависимость терпел, и нытьё про тебя, и жить у себя разрешал, когда меня мать упоротым домой не пускала. Он рыдал и помогал мне вену найти, когда я первый раз захотел уколоться. Типа чтобы я не один, если что-то пойдёт не так. Как я после всего могу ничего не испытывать?       Он вновь слышит этот надломленный голос и частые шмыганья. Словно спиной чувствует, как Киса трёт глаза тыльной стороной ладони, и даже хочет наконец обернуться и на него посмотреть. Но впереди вопрос страшнее. И свою реакцию на ответ он не покажет даже под дулом пистолета. — Ты любил его? — Думал, что да. — Признаётся Киса, а Боря словно перестаёт дышать. — А потом? — А потом понял, что нихуя это не любовь, если постоянно о другом человеке думаешь. А потом появился ты. И мы с ним убедились в этом оба.       Хенк наконец поворачивается, укладываясь на спину. Киса должен был это заметить, но виду он не подаёт. Смотрит куда-то в стену, периодически потирая глаза. — Помню короче, — внезапно начинает он несмотря на то, что Боря не проронил и слова, — когда собирался уколоться в первый раз, ещё без Сани, я типа понимал, что себя в яму зарываю, и мысли в этот момент проносятся самые разные. Типа вся жизнь перед глазами и вся хуйня. И я пиздецки захотел, чтобы ты на меня наорал. — Киса смотрит в стену и улыбается, но отчётливо блестящие в потёмках комнаты щёки больше вытереть не пытается. — И я, короче, решил тебе позвонить. Стоял, как последнее уёбище, со шприцом в руках и молчал в трубку. А потом не смог этот ёбаный шприц себе в вену затолкать и просто рыдал в том ебучем падике. — Ну всё, всё, — пытается он успокоить Ваню, выводя круги на его плече, — не плачь только.       Смешно звучит от человека, который и сам беззвучно рыдает. Представляет эту картину разбитого Кисы с телефоном под ухом и дозой героина в руке. А он сам просто жил свою жизнь сурка и даже не мог помочь. — Я помню тот звонок. — Вспоминает он. — Зимой. Был час ночи, или около того, и звонка было два. Я бы хоть в Москву приехал, если бы ты сказал, что тебе хуёво. — Саня угрожал, что если я сбегу из рехаба, то он скинет тебе мои объёбанные фотки и адрес. — Настолько не хотел меня видеть, что даже с наркотой завязал? — Боря всё ещё невесомо гладит Ваню по плечу, пытаясь показать, что он тут и никуда не денется. — Настолько не хотел, чтобы ты видел, во что я превратился. — Вань, — зовёт он, а Кису от собственного имени заметно передёргивает, — мне всё равно на твои состояния или нестояния, я тебя несмотря ни на что приму. — Из уст ментёныша звучит как угроза. — Ты меня понял.       Киса молчит и пытается успокоиться после своей исповеди. Дыхание у него всё ещё прерывистое, но он больше не звучит так, словно вот-вот разрыдается взахлёб. И почему ему так принципиально казаться сильным? — Рита говорила, что ты ей звонил. — Вспоминает он переписку с одноклассницей. — Даже номер скинула. — Да я хотел узнать как вы там. Она сказала, что ты превратился в серую мышь. — Киса тихо смеётся, но голос у него невесёлый. — Можно я всё-таки спрошу, как вы тогда додумались заплатить мне за поцелуй? — Бля, — вопит Киса, удобнее устраиваясь на подушке, — история – кринж. — Рассказывай давай. — Он робко двигается ближе. Не так, чтобы лежать вплотную, но всё же сокращая дистанцию. — Да мне стыдно! — Ноет Кислов, показушно отворачиваясь. — Про то, как тебе бывший венку искал, значит, нормально было, а про историю в девятом классе – стыдно? — Ну бля, Рита, короче, в какой-то момент просекла, что я лезу к ней лишь когда рядом ты находишься. А потом спросила в лоб. Я, конечно, сказал ей, что это она пизданутая, а я никакой не пидор, но она же гадюка хитрая, сказала, что сама к тебе на следующей вписке полезет. Я взбесился, ну и вот так и всплыло. А потом она, мать Тереза, блять, решила мне помочь. Ну и придумала типа заставить нас пососаться на спор. Я ей сразу сказал, что ты не согласишься, а потом мы додумались попробовать за деньги, типа подозрения отвести. Хотели посмотреть на твою реакцию, чтобы понять, что с этим вообще делать. — И чё, реакция не понравилась?       Он почему-то представляет эту картину: Киса с Ритой сидят на её огромной кровати с розовым пледом и игрушечными мишками и перебирают варианты, как их с Ваней свести. — Да иди нахуй! Ты с таким невозмутимым ебальником сидел потом. А помнишь, что ты на следующий день сказал, когда я пришёл прояснить? Трясся, блять, как целка какая-то, а ты такой «заплатили и заебись, ничего личного». Спасибо, бро, приятно-то как было!       Боря смеётся в голос. А ведь всё могло быть иначе, не будь они двумя кретинами, боящимися говорить через рот. Чего уж таить, если бы правду не вскрыл Саша – они с Кисой так бы и продолжили играть в свою ненависть. — У меня тогда встал. — Признаётся Боря. — И я побежал дрочить в туалет...       Киса лыбится во все тридцать два, смеётся, и чуть ли не впервые за этот разговор смотрит Боре в глаза. — Хоть бы, сука, знак подал. Я заебался девок чуть ли не прилюдно трахать, чтобы Боренька Хенкин наконец начал ревновать.       Хенк замирает от услышанного. — Чё блять? — Ну, типа, я думал, что однажды тебе надоест, что я вечно по бабам. Может там, ну, чувства какие проснутся, ревность, я хуй знает. — Уёбок. — Тяжело вздыхает Хенкин. — Я смотрел на твоих баб и понимал, что ты просто не можешь оказаться пидором. Тоже, знаешь ли, приятного мало. — А сам-то? Училка у него, блять, была. В компании девочек он, сука такая, на каждой пьянке плясал. — И долго у тебя это? — Он надеется, что Киса поймёт. — Долго ли по тебе сохну? — Всё-таки понимает Кислов и даже не боится называть вещи своими именами. — Класса с восьмого. — Пятый год... — Мысленно подсчитывает Хенкин. — И как тебя так переклинило? Ты же ещё с началки с Толстым бегал за старшеклассницами в раздевалке подсматривать. — Всю подноготную из меня вытащить решил? — Ворчит Киса, пусть и по-настоящему злым не выглядит. — Помнишь, короче, когда твой батя меня впервые на распространении подловил? Он же меня пиздец матом крыл, рассказывал, какое я уёбище, два часа мурыжил, пока до истерики не довёл. А ты нашёл меня, я вообще хуй знает как, начал батю умолять меня отпустить, а потом у себя дома чаем отпаивал и платком сопли подтирал. Вот тогда наверное.       Хенк этот день помнит. Помнит, как впервые увидел Кисины слёзы, помнит, как злился на отца за то, что Ваню до такого довёл. Помнит, как испугался в момент, когда узнал, что дело было в наркотиках. — И столько лет скрывать, да ты прям мастер. — А сам? — Громко возмущается Ваня, для полноты картины даже пнув Хенка в плечо. — Хоть намекнул бы, что наши с Риткой вселенские заговоры сработали. Но нет, блять, ходил, как ни в чём не бывало. Мог бы шутку какую-нибудь пидорскую отвесить, или, там, попросить повторить. — Когда я предложил повторить – ты отказался. — Напоминает Боря. Видимо никогда не устанет Кисе об этом напоминать.       Самого Кислова словно застали врасплох. Он так и замирает, не в силах ответить, продолжая жечь в Боре дыры своими блестящими глазами. Вероятно, Хенк опять всё испортил, но однажды им бы всё равно пришлось свою передружбу прояснить. — Если ты так долго от этих чувств мучился, — пытается объясниться Боря и не наломать этим ещё больше дров, — то почему у нас не может быть как у нормальных людей?       Ваня взгляд не отводит, но вся его аура не выражает ничего хорошего. Словно он мысленно ищет пути к отступлению. Словно сейчас весь момент взаимной искренности канет в лету. — Если это взаимно, почему ты всё усложняешь? — Не прекращает попыток он. На Кисино согласие начать нормально встречаться он уже давно не рассчитывает, но он заслуживает знать причину отказа.       Ночная тишина будто звенит в квартире, и ни один из них больше не пытается её разбавить. На задворках сознания начинает зарождаться панический страх, что наутро Киса соберёт чемодан, повесит связку ключей на крючок и исчезнет уже навсегда. — Я не готов. — Едва слышно шепчет Ваня, и Боря чудом не списывает это на разыгравшееся воображение. — Давай повременим. — Боишься ответственности или просто чувствуешь недостаточно?       Киса вновь пожирает его взглядом, и как бы Боря не пытался, рассмотреть в чужих чернющих глазах хоть какой-то ответ было невозможно. И не только из-за царящего в комнате полумрака. Матрац вновь прогибается под Кисиным весом, когда тот отлипает от подушки и медленно наваливается на Хенка, придавливая того к кровати. — Дохуя чувствую. — Шепчет Ваня прям ему в лицо, и эта близость вот-вот сведёт с ума.       В довершение ко всему, Кислов тянет руки к его лицу, обхватывая ладонями, и невесомо гладит по щекам. Сперва сердцебиение подхватывает какой-то неугомонный ритм, а стоит Кисе придвинуться вплотную, буквально так, что они делят воздух на двоих в пределах отделяющих их сантиметров, – словно перестаёт стучать и вовсе. — Не делай этого, если просто боишься, что я тебя брошу. — Говорит он, когда Кисины губы замирают в ничтожном сантиметре от его собственных.       Поцеловать Ваню хотелось, как никогда. Хотелось вновь ощутить тот самый трепет, как в их первый и единственный поцелуй, вновь почувствовать этот дурманящий Кисин напор и приятное покалывание на губах. — А ты не бросишь? — Шепчет Кислов, опаляя своим дыханием Борино лицо. — Не брошу.       На короткую секунду Киса расплывается в мягкой улыбке, и несмотря на опровержение своих опасений, сжимает ладони на чужом лице сильнее и всё равно подаётся вперёд.       Ванины губы накрывают его собственные, и это кажется самым правильным и естественным на свете. Внутри всё словно перевернулось вместе с подкатившими эмоциями, а адреналин выступил такой, что он едва сдерживается, чтобы не заплакать. Его целует любимый человек. Спустя три года всё-таки целует.       Киса как будто даёт ему оправиться от шока, невесомо сминая то верхнюю, то нижнюю губу, но стоит Боре начать отвечать – сразу же поцелуй углубляет. Вот с таким напором он Ваню узнаёт. Они сталкиваются языками, пересчитывают зубы друг друга, и словно пытаются наверстать всё упущенное за долгие три года.       Отстраняется Кислов с такой отдышкой, словно только что пробежал марафон. Хенк и сам судорожно хватает ртом воздух, но если эта акция одноразовая – он хочет получить от неё всё. Обхватывает рукой Кисин затылок, вновь придвигая его ближе, и втягивает в новый крышесносный поцелуй. Киса отвечает не менее активно и отзывчиво, чем минуту назад. Боря зарывается рукой в его растрёпанные кудри, оттягивает пряди и проходится по коже головы отросшими ногтями. Второй рукой Ваню обнимает, словно пытаясь вжать в себя ещё сильнее. Киса и так на нём лежит, даже не нависает сверху, а буквально развалился на Бориной груди. И от ощущения его веса крышу рвет лишь сильнее, служа приятным напоминанием, что всё это взаправду.       Боря активно вылизывает чужой рот, приятно подмечая, что Ваня словно потерял лидирующую позицию и теперь был ведомым. Несильно кусает его за нижнюю губу, проходится языком по дёснам, продолжая перебирать кудри пальцами. — Бля, бля, Хенк, — кряхтит Кислов, вновь отстраняясь и отчаянно ловя воздух ртом, — если в том же духе продолжишь, то у меня встанет. — Опустим. — Гордо заявляет Хенк, вновь соединяя их губы.       Как тут вообще можно остановиться? Он мог лишь мечтать об этом, видеть в мокрых снах и своих фантазиях, а тут всё разворачивается на самом деле. Он целых три года горел желанием повторить тот самый поцелуй вовсе не для того, чтобы всё так быстро закончилось.       Киса мычит в поцелуй, специально ёрзая так, чтобы Боря оценил масштаб проблемы. У Вани действительно стоит, и он старательно трётся членом о чужое бедро. Сдавать назад уже поздно, поэтому Хенк решает ни в чём себе не отказывать, и обнимающей Кису рукой проходится вдоль его позвоночника, оглаживая поясницу и опускаясь ниже. Киса очень кстати любит гонять по квартире и спать в одних трусах, и Хенк без зазрений совести проскальзывает рукой под резинку белья, сильной хваткой сжимая ягодицу. Стонущий в поцелуй Кислов распаляет внезапное желание, и Боря физически ощущает, как в животе скручивается узел, а в паху начинает ныть. — Доволен? — Бурчит Ваня, разрывая поцелуй. — Да. — Соглашается Боря, не убирая руку. — И чё дальше? Я посреди ночи намывать жопу не пойду. — И не надо. Как раз кое-что попробовать хочу. — Грязный секс? — Вновь ворчит Киса, а его пессимистический настрой лишь больше подбивает Борю на задуманное.       Он ловко Ваню с себя сбрасывает, меняя их местами. Нависает сверху, вновь мажет по губам, вылизывает шею и едва ощутимо прикусывает ключицы. Стаскивает с Кисы трусы, отшвыривая их за пределы кровати, и настойчивым движением разводит его ноги в стороны. — Гонишь что ли? — Выпаливает Кислов, стоит Хенку опуститься между его ног. — Нет. Раз уж у нас вечер новых ощущений, то самое время попробовать. — Отвечает Хенкин уверенно, хотя на деле до трясущихся пальцев боится сделать что-то не так. В голове всплывают многочисленные статьи и сотни просмотренных роликов на сомнительных сайтах, но сейчас помочь себе сможет лишь он сам. — Да ладно, чё ты, не надо вот так внезапно... — Отговаривает его Киса, пытаясь свести ноги вместе, но Боря держит крепко. Да и уверен он до конца.       Он наклоняется ниже, с улыбкой наблюдая за тем, как зажимается Киса. Смешно, особенно если вспомнить, что без зазрений совести и какого либо смущения он вытворял в постели (и не только в ней). В третий раз отсосать Боре в раздевалке, при этом блядушно похлопывая себя членом по языку? Пожалуйста. А когда собираются отсосать ему – ножки зажимает и мямлит что-то про то, что «давай не сейчас». — Да тебе неудобно будет в такой позе. — Не унимается Кислов, но закрывает рот сразу же, как только Хенк обхватывает член у основания.       Проводит ладонью по всей длине, размазывая предэкулят, а после целует головку, опаляя своим дыханием. На мгновение отвлекается на расставленные в стороны ноги, оставляя отметины на внутренней стороне бёдер. Киса шумно втягивает воздух уже на этой небольшой прелюдии, и Хенку вкатывает настолько, что он хочет довести его сильнее.       До навыков Кисы ему ещё далеко, но все ведь с чего-то начинают? Он неумело берёт член в рот, по Ваниному шипению понимая, что случайно задел кожу зубами. Сука. А ведь не так легко, как на первый взгляд кажется. Взять получается лишь наполовину, ещё сантиметр – и его неминуемо хватит рвотный рефлекс. Интересно, как у Кисы получается заглатывать так глубоко? Курсы по горловому минету окончил что ли? — Не пытайся... Полностью. — Шепчет Киса, срываясь на высокий стон, когда Боря наконец начинает двигаться.       Вспоминая, как делал это Киса, принимается размеренно надрачивать у основания. Челюсть немеет слишком быстро, и он вытаскивает член изо рта, пытаясь перевести дыхание. На губах смешалась естественная смазка и слюна, едва ли не стекая по подбородку. Кису словно размазало по кровати, и смотрит он пьяно и расфокусировано. Хенк вновь бросает себе вызов хуесоса и вбирает член ртом.       Пытается расслабить горло, двигаясь вверх вниз под приглушённые стоны Кисы. Ускориться не так просто, вплоть до того, что Хенку начинает казаться, словно он вот-вот вывихнет челюсть.       Он пытается помогать себе языком, проходясь по выпирающим венам, а то, как Киса начинает скулить, прикрывая рот ладонью, по новой подбивает довести его ещё больше несмотря на весь дискомфорт.       Хенк ускоряется, хоть и прекрасно понимает, что надолго его не хватит. Челюсть занемела лучше, чем от обезбола у стоматолога, а шея болит настолько, что он даже не уверен, что сможет разогнуться. Свободной рукой Киса хватается за простынь, иногда неосознанно толкаясь в чужой рот. — Я сейчас... — Шепчет Ваня, но Боря не собирается позорно отстраняться.       Вязкая сперма заполняет рот, но он успевает проглотить быстрее, чем начнёт откашливаться. Победа. Как бы плох он ни был в минетах, Киса кончил, а это главное. — Ну ты даёшь. — Выпаливает тяжело дышащий Ваня, распластавшись на кровати звёздочкой. — До твоего мастерства хуесоса мне ещё далеко.       Он поднимается на затёкших руках и устраивается рядом. Кисе, походу, абсолютно наплевать на то, что в Борином рту был его же член. Он всё равно втягивает его в очередной глубокий поцелуй, разделяя на двоих горьковатый привкус. — Ну что, работа над ошибками? — Лыбится Кислов, сжимая чужой всё ещё налитый кровью член сквозь ткань пижамных штанов. — Давай в другой раз, я и так знаю, что там пока только на «удовлетворительно». — Так это будет мастер класс. Лекции ты уже на порнохабе прошёл, теперь приступим к наглядным демонстрациям.       Вопреки великому желанию Вани взять в рот и самому, тот под настойчивые уговоры всё-таки стаскивает с Бори штаны и начинает умело орудовать рукой, в дополнение ко всему не отлипая от его губ. Хенк не смог продержаться и минуты, настолько одурманенный просто возможностью Кису целовать.       С хрипящим стоном он изливается Кисе в кулак, и тот сразу же демонстрирует грязную ладонь, а после слизывает несколько капель. — Тебе бы в порнухе сниматься. — Наконец озвучивает давнюю мысль Хенк. — Так давай снимем. — Ага, зубы только почищу. — Язвит Боря, хотя о идее сделать несколько развратных кадров всё равно задумывается. — Пиздуй. — Киса толкает его в бок, и избавившись от тяжёлой туши на одеяле, заворачивается в него и утыкается носом в подушку. — Поднимай задницу, тебе тоже нужно. — Ну нет, мамуль, я уже чистил. — Так нравится вкус собственной кончи во рту? — Намекает он на их недавние поцелуи. — А может твоей?       Киса всегда умел вводить в ступор одной лишь фразой. Так и замерев с неозвученными подъёбами, Хенк мысленно принимает поражение.       С горем пополам найдя валяющиеся почти у самого порога трусы, Киса всё-таки плетётся с ним в ванную. Буравит сонным взглядом через зеркало, размазывая пасту по зубам и явно злясь на то, что его заставили встать с кровати в три часа ночи. Хенк лишь обнимает его свободной рукой, чувствуя себя самым счастливым.