перезаряжай, выстрели в спину.

      Учебный год пролетел в мгновение. Впервые настолько сложный и богатый на разного рода события. Хоть проблемы никуда и не делись, порой продолжая подкидывать свои подлянки, Боря чувствует себя куда лучше. Он не врач, да и депрессивное состояние ему приписала лишь школьный психолог на обязательном сеансе в десятом классе, но он всё равно в полной мере ощутил, что такое это заветное возвращение желания жить. И причина этому крылась в одном конкретном человеке. Том самом, из-за которого Боря проживал день сурка целый год, и одновременно том же, из-за которого захотел жить вновь. Нельзя делать людей смыслом жизни – знал он прекрасно, но иначе не мог. Хенк в нём по уши и даже не пытается себя в этом переубедить.       Ни на какой новый уровень к лету им выйти не удалось, и всё это несмотря на то, что прошло больше полугода. Раздражало, но со временем Хенк просто устал об этом думать. Киса рядом, Киса определённо что-то чувствует, и Киса не стремится найти кого другого или его бросить. И он отчего-то уверен, что каким бы тяжёлым ни был Ванин характер, он не поступит так подло и эта их передружба не перерастёт в абьюз.       Вообще, Боря неплохо так присел на очко, когда после инцидента с Кисиными слезами и Белицким эти двое начали взаимодействовать гораздо активнее. Они стали здороваться в универе, у Кисы вновь появился диалог с Сашей в телеге, их смены начали совпадать, и в целом, видеться они начали куда чаще. Держать ревность и опасения в себе было болезненно тяжело, но Боря пытался. Киса, правда, понимал и без слов.       В очередной раз, когда Хенк пристал с ненавязчивыми (как ему казалось) расспросами, Кислов с выражением вселенской заёбанности выдал что-то вроде «ты ещё отслеживание мне на мобилу поставь». Стало стыдно. А потом Киса спросил, не уверен ли Боря в нём, или же просто не уверен в себе. Стыдно стало втройне.       Весь пыл касательно Белицкого начал сходить на нет в тот день, когда Боре не посчастливилось оказаться с этими двумя в одной машине, потому что «да там Саня комод заказал, забрать и отвезти надо, это быстро». Белицкий пытался его ненавязчиво подъебать, но когда Киса встал на сторону Бори и они дружно начали подъебывать уже Сашу – многие сомнения отпали сами собой. Кислов даже умудрился пошутить, что у Хенка больше. Было неловко, но он был польщён, хоть виду и не подал. «Просто близкий друг» – заверил его Киса, и он наконец начал верить.       Закрыть сессию получилось очень даже хорошо. Он мог выйти в отличники, если бы не дурацкая философия. Киса ведь говорил, что препод – дотошный старик с консервативными взглядами, а Боря думал, что вроде нормальный. Нихрена не нормальный. Он, так-то, на все три вопроса в билете ответил, а ему два дополнительных дали, которые, видите ли, были недостаточно хорошо раскрыты. Ещё и сам экзамен припал прям на его День Рождения, вот тебе и главный подарок.       Ну нахер эту философию, Хенк сам себе философ, он всё-таки человека в шестнадцать грохнул. После такого и в Бога поверишь, и в карму, и даже в матрицу судьбы. Его одногруппники порядочным парнем считают, а в тихом омуте ведь черти водятся. Не то чтобы он перестал себя за это корить.       Философия не пощадила и Кису, тому вообще пришлось идти на пересдачу, из-за чего поездку домой пришлось сместить. Увидев его зачётку, Боря неплохо так удивился: ни единой тройки, даже курсовую защитил на пять. И всё это несмотря на Ванину тягу прогуливать и то, что большая половина преподавателей его недолюбливает из-за хамского поведения.       Окончание первого курса отмечали большой компанией, многие привели своих новых друзей и соседей. Сперва хотели пойти уже в привычный «Арбат», но живём один раз, и поэтому было принято прикинуться американскими подростками на один вечер. Снять дом с бассейном в пригороде, напиться до белки и ебаться по углам (по крайней мере в их с Кисой случае). Миша настолько странно таращился на обоих, что начинало даже казаться, что тот обо всём догадался. То, что не догадаться было довольно тяжело, Хенк понял уже потом, когда листал свою галерею с их пьяными фотками: оба взлохмоченные и мокрые, с опухшими губами и свежими пятнами на шеях. Вероятнее всего, ещё и передвигались как два инвалида.       Быстротечность жизни пугает. Будто ещё вчера курил за гаражами, боясь, что соседи расскажут маме, а сегодня уже окончил первый курс университета. А курсов-то всего четыре, оглянуться не успеешь, как вышка за плечами, а впереди неизведанная и пугающая взрослая жизнь.

***

      Билеты на поезд Хенк продуманно выкупил заранее, правда Кисина пересдача все планы испортила. Пришлось возиться с возвратом и мониторить сайт каждые полчаса, чтобы успеть забить себе два места рядом. Знают ведь как никто, какой наплыв бывает летом на «Москву – Симферополь», но всё равно умудрились проебаться. Теперь вместо купе у них будет плацкарт у туалета и поезд, который едет дольше всего. Если карма и существует, то преподавателю философии можно лишь посочувствовать.       До вокзала любезно подвозит Саша, которому Киса оставил машину на время, пока его в городе не будет. У Бори чемодан и несколько больших пакетов, у Кисы же – неизменный рюкзак. Они оба едут домой «в гости», но Киса всё равно в большей степени, словно среднестатистический турист, который полюбуется красотами Крыма и вернётся домой через неделю-другую. Осознание словно бьёт под дых: для Кисы родной Коктебель больше не дом, и пусть он рядом, пусть никуда не сбегает, от этого не менее больно. Это та часть взросления и неизбежных изменений, которых Хенк панически боится. — Чё такой грустный, хуй сосал... — Бля, Сань, умоляю, завали. — Перебивает тупорылый подъёб Киса. — Вкусный, не волнуйся. — Заверяет по привычке Хенкин. Эта вражда не закончится никогда. — Знаю, распробовал. — Безучастно отвечает Белицкий, подрезая чей-то ровер.       В такие моменты Боря словно перестаёт дышать, хоть головой и понимает, что ни за одну, ни за вторую тачку ответственность на нём не лежит. — А мы можем, блять, обсудить что-то другое?! — На весь салон возмущается Киса, театрально отворачиваясь к окну. — Я просто спросил, почему у него такой еблет, будто кто-то умер. — У «него» имя есть. — По той же былой привычке с Белицким спорить отвечает Боря. — А, точно, извини, Хенк. — Мы можем просто высадить это недоразумение посреди трассы? — Да вы оба – два ебучих недоразумения. — Отрезает Кислов.       И именно вот так происходит каждый раз, стоит им троим оказаться в радиусе пяти метров. Белицкий один в один напоминает самого Кису, тот точно так же закошмарит любого, кто ему не нравится. Будет вставлять неуместные и низкие шутки, а ещё озвучивать своё ебанутое мнение, о котором его никто не спрашивал. Как тандем друзей они ахуеть как сходились, жаль только, чувства Саши никуда не делись. Он, конечно, Кису из-под носа увести не пытался, но взгляды и поступки выдавали его с поличным.       На вокзал приезжают за сорок минут до подачи поезда. Отправление вообще через час, но всяко лучше, чем застрять в пробке среди Москвы и вообще не успеть. Первая точка назначения – место для курения, и когда Хенк наконец ставит чемодан и свои два пакета около стены, желая поскорее перевести дух перекуром, весь настрой сбивает тупая улыбка Белицкого. — Сгоняй за кофе. — Говорит Саша, и за этот «приказ» хочется ему уебать. Не просьба, не одолжение, а простое «сгоняй», будто он в шестёрки этому уёбку заделался. — Нахуй сгоняй. — Отрезает он. — Не, Сань, хуйня шутка будет. — Киса пресекает на корню ещё даже не озвученный Сашин вброс. — Душнила. — Бурчит Белицкий, вновь поворачиваясь к Боре лицом. — Намёков не понимаешь? Хенк, сгоняй за кофе, пожалуйста.       Саша показушно хлопает глазами, и Боря наконец догоняет, что его сливают. Удаляется с курилки, нарочно задевая Сашу плечом, материт его про себя, но всё-таки заходит в здание вокзала. Вот из-за таких ситуаций он и пытается держаться подальше, когда Киса замечает на горизонте этого обмудка.       Хрен его знает, где здесь можно купить кофе. Не то чтобы его это сильно волновало, но он специально выбирает самый стрёмный на вид автомат, который даже не принимает оплату картой. То, что Боря отлично запомнил с первых дней университета – Саша ненавидит крепкий кофе, поэтому он с полным удовлетворением и косящей улыбкой жмёт на кнопку двойного эспрессо. Пусть подавится нахуй, ещё поблагодарить должен, что Хенк в этот стакан не харкнул. А себе и Кисе берёт обычный капучино.       Издалека эти два переговорщика кажутся довольно напряжёнными, да и судя по оживлённой речи, скорее всего даже не закончили. Наверное, Хенку бы стоило потеряться ещё минут на десять, но хрен он будет потакать очередной прихоти Белицкого. Кисе ещё может быть, а его другу-бывшему или кем он там является – никогда. — Всё норм? — Спрашивает он, завидев поникший взгляд Вани и напряжённую позу. — Ага, обсуждаем, какие сувениры он мне из Крыма привезёт. — Специально выдаёт очередной вброс Белицкий. — Я вот хочу магнитик и бутылочку винишка. — В бутылочку я могу тебе только нассать. — Заявляет Кислов, забирая свой стаканчик с кофе. — Оставишь место, я добавлю. — Поддерживает идею Боря.       Белицкий лишь недовольно закатывает глаза и отплёвывается, хлебнув из щедро врученного Хенком стакана. — Уёбок. — Шипит тот. — Сто рублей. — Учтиво напоминает Боря, протягивая ладонь.

***

      Они ещё не успели отъехать от столицы, а эмоции уже льют через край. Он впервые за год едет домой. Он впервые за год увидит родителей, сестру (хоть и всю жизнь шутил, что скучать по ней вовсе не будет), любимую племянницу и лучших друзей. Прошло десять месяцев, и возвращается домой он действительно другим: хоть и незначительно, но повзрослевшим. Весь позапрошлый год он грезил мечтой о возвращении Кисы, но жизнь распорядилась так, что возвращаются они вместе.       Сам Кислов подозрительно притих: жуёт свой бигмак и картошку с противным сырным соусом, не зря всё-таки заехали за едой. Киса, должно быть, эмоций испытывает ещё больше: он уехал из дома более двух лет назад, и возвращаться не планировал. А сейчас, должно быть, постепенно переваривает происходящее и погружается в размышления о прошлом. Уже в сотый раз Хенк думает о том, как повезло им встретиться вновь. Учись бы они в разных университетах, могли бы никогда и не пересечься, живя в одном городе и даже в одном районе. Будто сама судьба сказала «не, ребята, вам всё ещё по пути». — Пошли покурим. — Предлагает он, хоть едут они всего-то двадцать минут.       Киса послушно вытирает руки мокрой салфеткой, запихивает мусор в пакет и перекладывает пачку сигарет в карман.       Тамбур уже донельзя прокурен, и Боря может лишь предположить, как скоро начнёт вонять весь вагон. Киса по-прежнему молча втыкает в окно, подкуривая сигарету и лопая капсулу зубами. — Ты чё загруженный такой? — Всё-таки не выдерживает Боря.       В ответ лишь долгое молчание и скрытый под чёлкой взгляд, очевидно направленный в самую душу Хенка. — А чё, нельзя? — Наконец выдаёт Кислов, делая новую затяжку.       Доёб принят, но не понят. Что-то меняется, а что-то вечно. Например, Киса и его приёбнутая реакция на совершенно безобидные вещи. — Можно. — А сам будто ждёшь, что я тебе здесь стендап устрою. — Чё, блять? Я просто тебя о самочувствии спросил, а ты выставляешь это так, будто я тебе эмоции проявлять запрещаю.       Кислов даже взглядом его не удостаивает, отворачиваясь обратно к окну и делая несколько быстрых затяжек. — Но знаешь, если тебе испортили настроение – необязательно вымещать это на мне. — Хенка эта ситуация раздражает, ровно как и неумение Кисы держать себя в руках. — Тебе Белицкий что-то наговорил?       Упоминание Саши действует на Кису как красная тряпка для быка. Он тут же убирает сигарету и разворачивается на сто восемьдесят. — А тебя только это ебёт? Сам на мне свою тупорылую ревность вымещаешь. Проще уже реально с ним ебаться начать, чтобы все твои доёбы хотя бы обоснованными были.       Вот и оно. Та мудацкая сторона Кисы, которую он то ли скрывал, то ли пробудил по-новой. Видимо, дорога в Коктебель открывает потайные уголки сознания. Тут разговор уже бесполезен, по крайней мере до того момента, пока Киса не начнёт думать перед тем, как выдать очередное дерьмо своим ртом.       Хенк замахивается скорее инстинктивно, и осознаёт происходящее уже после того, как ладонь начинает печь от боли, а на чужой щеке стремительно проявляется красный след. Отчёта себе он не отдаёт и уматывает прочь, по пути туша сигарету об собственное запястье.       Далеко уйти, само собой, не получается, но противоположный тамбур вагона кажется куда привлекательнее, чем сидеть друг напротив друга в душном плацкарте и партизански молчать.       Он подкуривает ту же сигарету, затягиваясь до боли и спирающего дыхания. Обидно. Пиздец, блять, как обидно. Он за этого уёбка волновался, а за свои переживания получил лишь плевок в лицо.       Теперь вся эта поездка не кажется такой захватывающей и увлекательной. Они начали собачиться даже не покинув пределы Москвы, и страшно представить, что будет в родном городе, где эмоции будут зашкаливать у обоих. Киса вообще планировал снять гостиницу, так как в родной квартире оставаться категорически не хотел, а Хенка чёрт дёрнул предложить остаться у него. Его отец, который Кису не переваривает, сам Киса (в лице бомбы замедленного действия), и Хенк, который Кису бесит одним лишь своим существованием и чрезмерной любовью. Тот ещё набор. Конечно, нет гарантии, что Ваня не решит сойти на ближайшей станции, вызвать Белицкого на машине и укатить обратно в Москву. Такой расклад Боря однозначно сочтёт за финальную точку в их недоотношениях.       Вопреки всему надуманному, тяжёлая дверь со скрипом открывается, и не успевает Хенк принять наиболее непринуждённую позу на случай, если вторжением окажется Киса, как его крепко обнимают со спины, сцепляя руки на животе. Всё-таки Киса. И как это, блять, интерпретировать? Сделать вид, что сказанной хуйни не было? Да нихуя, не так это работает. — Ты правда думаешь, что мы вот так постоим и всё забудется? — Тихо говорит он.       Устал уже эти выкидоны терпеть, с самого детства, блять. С детского сада. Сперва милипиздрический в своих размерах Ванечка его на асфальт толкнёт, а потом приходит помогать лепить куличи из песка, якобы всё, обида исчерпана. — Прости. — Мямлит Киса, щекоча дыханием Борину шею. — Я, ну... Сорвался, да. — Нихера себе, — прерывает бессвязную тираду Хенк, — извиняешься, что ли? А ну-ка дай воочию увидеть.       Он разрывает объятие и поворачивается к Ване лицом, замечая, как тот напрягается и на шаг отступает. Взгляд понуро прячет, рассматривая носки своих резиновых шлёпок. Надо же, а в лицо сказать по-прежнему боится. — А, послышалось. — Театрально машет рукой Боря, вновь поднося сигарету ко рту. — Прости. — Спустя минуту молчаливой неловкости повторяет Кислов. Хоть бы в глаза смотрел ради приличия.       Наступает Борин черёд стоять молча. Киса, конечно, не какое-то животное, но если поднапрячься, то можно выдрессировать его говорить словами через рот. Нельзя всю жизнь закрывать глаза на очевидные проблемы. — Окей, я сорвался и сказал хуйню. — Сдаётся Ваня, на секунду даже подняв голову и на Хенка посмотрев, но после вновь начал цепляться взглядом за настенные бумажки карантинных времён и проплывающий пейзаж за заляпанным дверным стеклом. Заметив его опухшую щёку, Хенк даже ощутил укол вины, но одно было неизменным: Киса заслужил. — Ну и что это было? — Нервы. — Заверяет его Кислов. — Болит? — Боря невесомо касается раскрасневшейся кожи, оглаживая большим пальцем. — Болит.       Он в шаг сокращает дистанцию и тут же мажет губами по ушибленному месту. Извиняться и не думает, но показать свою привязанность – запросто. Он этого мудака всё-таки любит.       Шумно втянув воздух носом, Киса уже без стеснения смотрит в глаза, явно намекая на большее. Боря с места не двигается – пусть Ваня берёт инициативу примирения сам. И он всё-таки это делает: аккуратно касается своими губами чужих, словно боясь, и лишь дождавшись, пока Хенк начнёт отвечать, уже смелее углубляет поцелуй. Главное не перестараться.

***

      Если подумать, то есть в таких поездках своеобразная романтика: развалиться на Бориной полке и смотреть подборку стендапов (потому что ТикТок уже надоел), уплетать дошик, ругаться с бабкой, которая обошла весь вагон в поиске того, кто поменяется с ней полками, и бегать покурить на долгих остановках. А ещё слушать Кисино «кретин, без тебя уедет» когда Хенк отходит от вагона дальше, чем на пять метров.       Киса на поездах ездил всего пару раз в жизни и прикола не выкупил, а вот Хенк настоящий фанат. Напялил наушники, смотришь в окно и ловишь кайф. С Кисой, правда, музыку в наушниках не послушаешь: ему скучно, и он почему-то уверен, что именно Хенк обязан его развлекать. Боря, конечно, ворчит ради приличия, потому что «Кис, я спать хочу», а самому лишь в радость. Подумать только, возвращаться домой с Ваней вместе. Вот Мел ахуеет. Да и все одноклассники.

***

      На станцию прибывают к обеду. Оказаться на относительно свежем воздухе после долгих часов в душном вагоне под палящим полуденным солнцем ощущается вхождением в рай. Киса сжалился и помогает тащить Борины пакеты, пока тот шагает впереди и пытается высмотреть отцовскую машину на парковке. Отец повёрнут спиной, чтобы солнце в глаза не палило, а у Хенка на лице уже расползается широченная улыбка. Сколько бы они не ругались, по отцу он скучал. — Пап! — Зовёт он, дёргая мужчину за плечо.       На отцовском лице улыбка искренняя, которую Боря с самого детства не видел. Его обнимают крепко, по спине хлопают, и потрясает это настолько, что он едва сдерживает подкатившие слёзы. — Здрасьте, Константин Анатолич, — прерывает семейное воссоединение Кислов со своей самодовольной ухмылкой, — скучали?       Мужчина сына отпускает, так и замерев с приоткрытым ртом. Боря предупредил, что приедет с другом, но на всякий случай не стал уточнять, с каким именно. — Ты его где нашёл? — Интересуется Константин у сына. — В универе... — Судьба свела, Константин Анатолич! — Довольно заявляет Киса и по-хозяйски запихивает Борины пакеты в багажник. — Дай угадаю, — смотрит на Борю отец, — живёшь ты тоже с ним? — С ним. — Подтверждает он.       Кислов запрыгивает на заднее сидение, даже не дождавшись приглашения. И не скажешь по нему, что переживал как маленький, что Хенкин старший его не жалует.       Даже удивляет, что отец не начал своей привычной тирады «чтобы с Кисловым больше не водился». Он смиренно садится на водительское, заводит авто и напоминает сыну пристегнуться. Они медленно выезжают с парковки, направляясь в родной город. — Ну что, Вань, куда запропастился? — Спустя три минуты тишины подаёт голос отец. — Переехал. — Обыденно отвечает ему Киса, словно с хорошим знакомым разговаривает, а не ментом, который его с десяток раз принимал. — Как мама?       Хенк на Кису через зеркало таращится, понятия не имея, как тот отреагирует на этот вопрос. С матерью Ваня по-прежнему не общался и видился лишь по праздникам. За всё время их сожительства Боря может припомнить лишь два таких раза: день рождения тёти Ларисы и полгода Кисиной сестре. В любом случае, о связи его отца и Кисиной матери никто не забыл. А Киса злопамятный. Ему только повод дай – и всё в момент взлетит на воздух. — В счастливом гражданском браке, второго родила. — Всё так же спокойно отвечает Кислов, хоть скрытый посыл и понятен: намёк, что его мать и думать о Хенкине старшем забыла. Теперь Боря видит Кисину способность выдавать выгодную ему недосказанную правду со стороны.       По секундной заминке он понимает, что отец озвученное осмысливает, но поразительно быстро напяливает обратно маску безучастности. — И как назвали? — Словно отдаляясь от темы любовницы, продолжает он. — Варя.       Хенк тоже имя младшей Кисловой слышит впервые. Как-то не было возможности расспросить. Даже фоток малышки не видел, лишь подготовленные Кисой подарки. — Ваня и Варя значит? Оригинально. — Усмехается отец.       Стало даже интересно, считает ли Киса выбор имени попыткой тёти Ларисы заменить его вторым ребёнком. Он о матери говорил редко, и ещё реже это было чем-то положительным. — Очень. — Соглашается Кислов. — Ну что, Вань, ждать от тебя сюрпризов? А то мы одну шайку накрыли, ловить пока некого, а отчётность составлять надо. — Пап! — Вклинивается Боря, пытаясь пресечь этот разговор на корню. Как чувствовал, что отец что-то подобное выдаст. — Извините, Константин Анатолич, завязал, так что помочь не смогу.       Кисино спокойствие вводит в ступор. Что с ним вообще такое? А где крики и оскорбления? Где пререкательства? Хенка передёргивает, едва осознание начинает проясняться: Киса просто повзрослел, а в разговоре с человеком, которого он не видел два года, это всего лишь просматривается наглядно. — Блефует? — Спрашивает у него отец. — Нет. — С гордостью заявляет Боря. С момента их встречи Ваня не принял ни грамма. — И давно? — Полтора года. — Отвечает ему Киса. Таращится в окно непроницаемым взглядом, видимо начав узнавать ведущую к родному Коктебелю трассу. — Молодец, Вань, можешь когда хочешь.

***

      Родной город встречает духотой и снующими туда-сюда туристами с пёстрыми надувными кругами и матрасами в руках. Они выделяются издалека: пока местные лежат дома под кондиционерами, эти ребята вырядились в пляжные шмотки и бегут в сторону моря.       Всё осталось на своих местах, ничего не изменилось, и от этого даже больше тоскливо. Та самая выцветшая афиша двухлетней давности, гастроном с отпавшими буквами «т» и «н», даже начатая несколько лет назад стройка выглядит так же, как в день его отъезда.       Он смотрит на Кису через зеркало, но не может отследить ни единой эмоции. Улыбки на его лице нет, но и грусти тоже. Непонятно, радостно ли ему от возвращения, или всё-таки ностальгия бьёт под дых. А может Киса сравнивает их подзалупкино с Москвой и думает о том, как бы свалить отсюда поскорее.       У Хенка, вот, эмоции противоречивые, причём настолько, что он и сам не может понять, позитивные они или же негативные. Он, вроде бы, в предвкушении грядущей встречи с родными и друзьями. Мел, вот, наконец-то может как нормальный человек функционировать, Гена приехал, рядом Киса, но каждый уголок города напоминает о таящихся там историях. Вот ларёк, где они с Кисой ещё мелкими покупали сигареты, вон там на лавочке бомж валяется, которого они как-то попросили купить им по пиву, а тот взял на их деньги чекушку и свалил восвояси. А вон там за углом отцовский отдел, их потом туда и привезли за избиение лица без определённого места жительства. Наорали на них знатно. Всё вокруг кишит старыми воспоминаниями, и как бы приятно ни было о них думать, в сознании бегущей строкой кружится отметка «это никогда не повторится». Все они выросли. Все выбрали свой путь. Жизнь разбросала их по разным городам и заставила проходить через трудности, из-за которых они уже никогда не станут собой прежними.       Здесь всё осталось таким, как и в тех самых воспоминаниях, но старого себя он не найдёт, где бы ни искал. Не найдёт себя по-детски счастливого и с горящими глазами, не найдёт мелкого Кису, чей пубертат жмыхнул его до небывалых высот подросткового максимализма. Не найдёт и весёлого находчивого Гену, которому море было по колено, и юного романтика Мела больше никогда не найдёт.       В поле зрения маячит родная девятиэтажка, и противоречивые чувства накатывают как по наклонной. Слишком много эмоций за последний час, но теперь они дома.