Слушать и говорить

      Больше всего Этельстан любил слушать. Долгие разговоры никогда не были его приоритетом.       После коронации собрания Совета проходили достаточно часто — в свои последние месяцы король Эдвард был совсем плох, вопросы и проблемы множились, а решения сами собой не появлялись. Этельстан был вынужден ездить по всему королевству при любой погоде, с юга на север и обратно. Его принимали в богатых замках или в палатках на открытом воздухе — менялись условия, но не тактика короля. Этельстан слушал витанов, вдумчиво прокручивая крупное кольцо-медальон на пальце, думал и только потом говорил.       Если Этельстан хотел отдать приказ, не было нужды говорить слишком много: в замке всегда было полно понимающих слуг, которым хватало лишь кивка или взмаха рукой, чтобы понять, что от них требуется королю.       Ингильмундра Этельстан тоже предпочитал чаще всего слушать. Король любил его истории. Грустные и веселые. О море. О горах и реках за этим морем. Об острых скалах и шелестящих фьордах. О воздухе, пропитанном солью, ветром и холодом. О диких землях, которые Ингильмундр вынужден был оставить.       Ещё Этельстан любил слушать истории о своём Боге из уст Ингильмундра, даже несмотря на то, что сам знал их почти наизусть. И Ингильмундр готов был поклясться хоть на своём деревянном кресте, хоть на припрятанном на дне ветхого сундучка молоте Тора, что Этельстан слушал его внимательнее, чем кого бы то ни было.       Ингильмундр тоже умел слушать. Несколько важных историй ему поведали стены старого уэссекского замка: у них были не только уши, но и языки. От них Ингильмундр узнал, каким Этельстан был раньше.       Не так много лет назад никто не звал королём этого молодого мужчину. Максимум, на который он мог рассчитывать — это обращение по имени. Но чаще всего он откликался на простое “мальчишка” или на ненавистное “бастард”. В те недалёкие и славные времена Этельстан был скорее рассказчиком, а не слушателем, в отличие от короля Этельстана сегодняшнего. В Румкове он был никем: золотая корона с изумрудами могла приблизиться к нему лишь в том случае, если его отец, король Эдвард, навещал брошенного сына.       Но Эдвард не делал этого много-много лет, пока амбиции не привели его на север. Вскоре всё изменилось. Этельстан больше не рассказывал байки у костра своим друзьям, деревенским мальчишкам и девчонкам, приукрашая действительность. Не проливал эль, прилипая подошвой сапог к деревянному полу, не кричал громко, так, чтобы друзья услышали его из другого конца шумной таверны.       Больше нет. Теперь Этельстан был слушателем.       Он пропускал через себя всё, что говорили люди. Впитывал в свою кожу весь тот яд, которым разбрызгивались олдермены, недовольные размером налогов. И весь мёд, лившийся в его уши из уст лебезящих священников.       Но говорить он тоже умел.       Когда Этельстан говорил, его слушали все, замерев. Голос его был громок и силён — он разносился вдоль столов и стен, выходил за пределы замка и плыл по воздуху, далеко-далеко, чтобы люди на другом конце страны могли его услышать. И они слышали.       Однако лучше всех слышал короля Ингильмундр. И это не было простым домыслом человека, которому повезло войти в ближайший круг короля. Ингильмундр слишком много времени проводил рядом с Этельстаном, и по продолжительности чужого вздоха мог судить о том, какие чувства волновали короля.       Этельстану не нужно было искать Ингильмундра — если он не был в отъезде, его всегда можно было найти в одном и том же месте. Этельстану не нужно было просить у него совета — Ингильмундр уже был готов его озвучить. Этельстану не нужно было выражать свои сомнения голосом — Ингильмундр высказывал их первым, а потом они вместе думали, что делать.       Этельстану не нужно было проговаривать словами то, что он нуждался в поддержке — в объятиях, на которые было так скупо его детство, в лёгких поглаживаниях по спине, в простых ободряющих словах, сказанных на ухо тихим успокаивающим шёпотом.       У них был свой ритуал. Ингильмундр без слов подзывал его к себе, подставляя твёрдое плечо, и Этельстан с готовностью шёл в его объятия, будто весь день только этого и ждал. Он доверчиво тёрся подбородком о плечо Ингильмундра, скрытое за грубой тканью его накидки, и замирал, расслабленно выдыхая, сбрасывая с себя накопившуюся за день усталость.       И он молчал, разумеется. Не благодарил вслух, но Ингильмундр ловил его признательный, слегка смущённый взгляд, и этого было достаточно.       Этельстан не просил о поцелуях. Но в один из дней, когда серые тучи висели в небе слишком низко и вот-вот грозились разрыдаться крупными каплями, Ингильмундр осознал, что Этельстан тянется к нему. Тянется не за объятиями и даже не за добрым словом.       Пожалуй, не стоило вот так пристально разглядывать короля — всматриваться в каждую веснушку на его лице, соединяя их кривой линией только взглядом. Не стоило, наверное, смотреть на его закушенную губу — он так сильно вцепился в нижнюю зубами, что она побелела. Не стоило превращаться в безумца, когда Этельстан мгновением спустя облизал свои проклятые губы.       А возможно, Ингильмундр уже давно безумен.       У них всегда было слишком мало времени, а потому поцелуи, особенно самые первые, никогда не бывали долгими: они воровали их, опасливо поглядывая на не до конца прикрытые двери, сталкивались носами и губами, и их горячее дыхание разбивалось о лица друг друга, затихая.       Они оба торопились, хватали друг друга и притягивали за одежду так сильно, что она трещала под пальцами. Их зубы встречались с клацающими звуками, царапали кожу губ, и порой Этельстан уходил от Ингильмундра совершенно растрёпанным. Губы его, красные, покусанные и зацелованные, блестели от их перемешанной слюны и сияли в полумраке. Ингильмундр готов был следовать за Этельстаном в этот полумрак, но он этого не делал — знал, что после близости ему требовалось время наедине с собой.       При свете дня не смотреть на губы Этельстана тоже было тяжело: пусть король не так уж много говорил, но делал он это в своей особой манере. Искренне и громко выражал почтение, и недовольным решениями своих подданных был не менее громко. Выражение его лица всегда безошибочно подсказывало, что Этельстан чувствовал — нужно было только всмотреться чуть внимательнее. И Ингильмундр смотрел — как Этельстан говорил, как он молился, еле слышно шепча, как он пил вино, окрашивающие его и без того яркие губы в красный.       Слегка захмелевший Этельстан совершенно очаровательно облизывался, и розовые пятна, проступающие на его щеках и шее из-за алкоголя, напоминали Ингильмундру о том, что король был очень молод. Даже слишком. Он был самым молодым королём Уэссекса, и когда Ингильмундр вспоминал об этом, его грудь бесконтрольно затапливало чувство, похожее на гордость.       Хороший слуга знает о своём господине всё — только в этом случае он и может зваться хорошим слугой. Пусть Этельстан никогда и не применял к Ингильмундру это слово, предпочитая называть хорошим другом или советником, он не обманывался: если Этельстан скажет “нет”, Ингильмундр ему безоговорочно подчинится.       Мысль о том, что Ингильмундр был не только другом для короля, но и его слугой, ломала его на две половины. В особо скверные дни, которые, к счастью, случались редко, Ингильмундру была противна мысль о подчинении какому-то саксонскому мальчишке, который ещё вчера был никем и бесцельно бродил по деревне, но все остальные дни, запомнившиеся только хорошим — благодаря Этельстану, — делали Ингильмундру неприлично приятно. Саксонский мальчишка, который только что был никем, превращался в его глазах в молодого умного короля, умело правящего огромными территориями. И подчинение ему казалось не таким уж тяжким бременем. Скорее даже привилегией.       За то, что Ингильмундр хорошо служил королю, он всегда получал награду.       Многие мужчины служили Этельстану. Многие мужчины служили Этельстану хорошо, но самую главную награду всегда забирал именно Ингильмундр — король дарил ему не только своё безраздельное внимание и уважение, он дарил себя самого.       Ингильмундр владел его мыслями, которые при свете дня Этельстан не высказывал. Порой что-то неоднозначное, важное, секретное, и Ингильмундр старательно пытался всё запомнить, вот только наедине с ним Этельстан говорил слишком тихо, едва шевеля губами, и, даже склоняясь друг к другу всё ближе и ближе, речь было расслышать тяжело — дыхание Этельстана оседало на губах Ингильмундра, и внимать чужим словам, а тем более искать в них что-то полезное для себя, с каждым коротким вздохом становилось сложнее.       После очередного невнятного шёпота, пронёсшегося прямо под носом, Ингильмундр врезался в губы Этельстана, грубо хватался пальцами за подбородок, отворачивал или наклонял его голову так, чтобы удобнее было целовать. Разговоры в комнате больше не звучали, уступая место смазанным звукам поцелуев и осторожным шорохам.       Ингильмундр восхищался способностью Этельстана держаться на людях. Восхищался его осанкой, уверенным взглядом, встречающим хмурые лица витанов, но в особый восторг Ингильмундра приводило осознание того, что только он видит обычно собранного короля другим: взмокшим, потерянным в своих чувствах, расслабленным и возбужденным до того сильно, что его можно было мять в руках, словно податливый кусок глины. Из Этельстана, захваченного страстью, можно было вылепить любую фигуру, если только приложить капельку усилий — на них Ингильмундр никогда не скупился.       Каждый вечер, проведённый в тесной близости с Этельстаном, отпечатывался в памяти. Но особенно запомнился день, когда он не просто позволил коснуться себя под одеждой, но и привёл в свои покои.       Чёрные стены скрытого хода давили на Ингильмундра с какой-то нечеловеческой силой, в ушах грохотало, а ноги постоянно соскальзывали с влажного камня, но он упрямо шёл вперёд, потому что впереди него точно также шагал Этельстан: быстро и уверенно. Его громкое дыхание отскакивало от влажных стен, он торопился и ни разу не обернулся.       Как только они оказались в комнате, Этельстан сбросил с себя тяжёлую накидку и, развернувшись, схватил Ингильмундра за грудки и впечатал в прикрытую дверь потайного хода. Доски позади противно заскрипели, и если бы Ингильмундр не был одет, он бы точно занозил себе всю спину. Зря, наверное, он опасался: они ещё никогда не обнажались друг при друге.       Сегодня он ошибся: отстранившись, Этельстан принялся снимать с себя одежду. Звякнув пряжкой, на пол опустился ремень, следом за ним — туника из грубой ткани. Этельстан замер, наблюдая за реакцией Ингильмундра. Глаза его, совершенно черные, под стать плохо освещённой комнате, бегали по лицу Ингильмундра, и тот решил прекратить эти метания. Он не позволит Этельстану сомневаться. Ни в его собственном решении открыться, ни в Ингильмундре — ни в чём этой ночью.       Они поменялись местами — теперь Ингильмундр вёл, хотя и не был уверен, куда именно нужно идти. Он не бывал в королевских покоях до этого дня, но Этельстан крепко держал его за уже обнаженное предплечье и направлял туда, куда им обоим так сильно хотелось.       — Сюда, — прошептал Этельстан, и это слово стало первым и единственным, произнесённым за целую ночь.       Он направлял Ингильмундра вперёд, уводил влево, проходил вместе с ним сквозь скрытую в темноте арку, и одновременно с этим одной рукой пытался развязать тесемки на вороте чужой рубахи.       Упругая перина подбросила Ингильмундра в воздух — в пояснице приятно защекотало, и выдох, уже готовый сорваться с губ, пришлось проглотить. Дыхание сбивалось, сердце стучало, словно обезумевшее, и Ингильмундр до того сильно сжал талию Этельстана, что тот охнул.       Овечьи шкуры под их обнаженными спинами моментально нагрелись — Ингильмундр прикрыл глаза, стараясь осознать происходящее. Он, обнаженный по пояс, лежал в кровати короля, окруженный трещащими свечами, стоящими на столиках у кровати, и рядом с ним был Этельстан, пытающийся справиться со своим дыханием. Он смотрел в высокий чёрный потолок, будто искал там смысл своего существования. Обнажённый плоский живот опускался вверх и вниз, и Ингильмундр коснулся его пока ещё прохладными пальцами, слегка надавил, заставляя Этельстана рвано выдохнуть.       Как много родинок. Они повсюду — на шее, на груди, на животе, руках, наверняка и на спине, и даже ниже… Придвинувшись ближе, Ингильмундр впечатался губами в шею Этельстана, сдвинул мешающие кудри и втянул в себя солоноватую кожу. От удовольствия хотелось кричать, но он сдержался — ещё больше хотелось, чтобы Этельстан закричал первым. К самой крупной родинке на его шее Ингильмундр подобрался в последнюю очередь. Он уже знал, что это место самое чувствительное. Этельстан распахнул глаза, когда Ингильмундр языком прошёлся по родинке, и повернул голову, прерывая поцелуй. Вид его чернильных зрачков, утопленных в страсти, сделал Ингильмундру самый лучший комплимент.       Этельстан завозился. Поморщился, недовольно дёрнул плечом, и посмотрел вниз. Ингильмундр проследил за его взглядом, но и сам уже догадался, в чём дело. Они всё ещё были раздеты только наполовину, и тесные штаны причиняли немалые неудобства. Ингильмундр потянулся к завязкам, с удовлетворением замечая возбуждение Этельстана.       Этельстан не смущался и с покорностью следил за тем, как Ингильмундр помогал ему освободиться от оставшейся одежды. Он облегчённо выдохнул, когда погрузился всем телом в мягкость овечьих шкур. Откинул голову назад, прикрыл веки, и Ингильмундр снова был готов поклясться чем угодно и на чём угодно, что ничего красивее в своей жизни он ещё не видел.       Не желая терять много времени, Ингильмундр освободился от своих штанов, приблизился к Этельстану и с мгновение полюбовался локоном, свернувшимся колечком на его виске.       Он обхватил Этельстана поперёк талии и подтянул к себе, слегка разворачивая. Этельстан не возражал и спустя секунду уже прижимался горячей спиной к груди Ингильмундра, слегка вздрагивая.       Поза оказалась очень удобной для Ингильмундра — теперь он мог почти полностью контролировать Этельстана, мог дотянуться одной рукой практически куда угодно: хоть зарыться в волосы, хоть огладить живот, соединяя кончиками пальцев родинки. Он мог коснуться сосков Этельстана или двинуться дальше, к животу, ещё ниже, мог снова сделать ему приятно руками. Повторить то, что случилось впервые несколькими часами ранее. А потом ещё раз. Вот бы эта ночь никогда не заканчивалась…       Голова Этельстана легла на левую руку Ингильмундра, и если вдруг к утру он перестанет её чувствовать, то пусть. Он совсем не против. Этельстану удобно — это видно по его закушенной до бела губы, по его дрожащим ресницам, отбрасывающим слабые тени на покрасневшие щёки, по вздымающемуся животу, по тому, какой трепет охватил внутреннюю сторону ладони Ингильмундра, когда тот медленно вёл рукой по чужой коже.       Маленький сосок оказался между большим и указательным пальцем. Этельстан охнул от неожиданности, и Ингильмундр спрятал довольную улыбку в его шее. Ему тоже удобно: тело Этельстана идеально повторило контуры его собственного. Ингильмундр коснулся носом взмокшей под кудрями кожи. Дышать, будучи зажатым в ложбинке между плечом и шеей, было тяжело, но Ингильмундр не смел жаловаться.       На лбу Этельстана собирались капельки пота, и Ингильмундр проследил взглядом одну из них, скатившуяся к виску. Ему было жарко тоже — шкуры под ними раскалились, прилипая ворсинками к мокрой спине и ногам, и, приникая к шее Этельстана, легче не становилось. Его спутанные волосы тут же падали на щёки и лоб Ингильмундра, и дышать полной грудью было решительно невозможно.       Ингильмундр чуть сдвинулся, приподнялся, принимая более удобное положение, и когда Этельстан в его руках заёрзал, он улыбнулся, касаясь лбом чужого плеча. Этельстан почувствовал его возбуждение. Он шевельнул тазом, будто проверяя, не показалось ли ему. Ингильмундр упирался в ягодицы Этельстана, и толкнулся на пробу вперёд, чтобы подтвердить чужую догадку. На лице Этельстана застыло непонятное выражение: смесь любопытства и неловкости, и Ингильмундр призвал всю свою выдержку, чтобы не перевернуть Этельстана и не усадить его на свои бёдра. Вместо этого он несколько мгновений порхал ладонью вокруг его живота, царапая кожу кончиками ногтей, а потом опустил руку на член Этельстана.       Прекрасную и такую редкую картину раскрасневшегося, взмокшего, потерянного Этельстана, хотелось увековечить. Хотелось возвращаться к ней в мыслях одинокими ночами, но ещё сильнее хотелось сделать так, чтобы это было не просто картинкой или воспоминанием. Настолько редким, что порой бы приходилось думать, не привиделось ли всё это ему в одну из одиноких ночей. Такого Этельстана хотелось видеть как можно чаще. Не менее сильно его хотелось и слушать. Так же, как сам Этельстан слушал своих подданных: внимательно, с участием, ловя каждый взмах ресниц и движение бровей. Этельстан не изменял себе даже на любовном ложе. Он молчал — ни о чём не просил, ни на что не жаловался и не протестовал. Но его молчание вовсе не означало, что ему не нравилось происходящее. То, как он поджимал губы, как распахивал в глаза в момент особо удачного движения руки Ингильмундра, и то, как дрожала его грудная клетка, всё это говорило о том, что он вполне доволен происходящим. Ингильмундр ускорялся — сильнее подавался бёдрами вперёд, пачкая ягодицы Этельстана своей влагой, и крепче сжимал его член. Этельстан вскинул свободную руку, впиваясь в колено Ингильмундра. Хватка его была цепкой и уверенной, он впивался ногтями в кожу Ингильмундра, сжимал его ногу, и эта имитация борьба между ними разжигала под рёбрами оранжевое пламя. Молчал Этельстан не так уж и долго: низкий стон вдруг прорезал тишину, посылая по спине Ингильмундра стаю мурашек. Этельстан вознаграждал Ингильмундра своими звуками с каждым движением руки, и каждый громкий стон, задушенный или свободный, делал новую надсечку на его сердце. Ингильмундр так старался. Так хорошо служил своему королю. И королю было с ним приятно. Так, как никогда и ни с кем ещё не было.       Этельстан вдруг резко мотнул головой, впиваясь взглядом в лицо Ингильмундра — растворившийся в удовольствии, но всё ещё цепко сжимающий его ногу. Совершенно волшебный стон слетел с его искусанных губ, и Ингильмундр попросил у своих богов, чтобы те приглушили звук собственной крови в его голове. Она шумела так сильно, громко неслась по венам, шелестела и бурлила, заглушая и без того тихие звуки вокруг. Ингильмундр не хотел пропустить ни одного стона, который мог бы сорваться с губ его любовника.       Боги сжалились над ним: Этельстан возился в его объятиях, прижимался ближе, откидывал голову на плечо Ингильмундра и глухо стонал, не заботясь о том, что его могли слышать. Ингильмундр растерялся на секунду, сбился с заданного темпа, и Этельстан тут же сильнее сжал его колено, показывая своё недовольство. Левая рука была занята, на ней так и лежала голова Этельстана, и Ингильмундр не стал его тревожить. Вместо этого он убрал вторую руку с его члена, и опустил её на губы Этельстана. Он тут же нахмурился, моргнул пару раз, мотнул головой в попытке освободиться, но успеха не добился — Ингильмундр держал крепко.       — Тише, нас могут услышать, — сказал он охрипшим голосом, который не признал своим с первых секунд.       Этельстан еле заметно кивнул, и Ингильмундр расслабился, чтобы в следующее мгновение дёрнуться от ощущения горячего мокрого языка на своей коже. Этельстан размашисто лизнул, языком отодвигая ладонь от своего рта, и Ингильмундр прикусил язык, сдерживая стон. Влажная от слюны Этельстана ладонь вновь опустилась вниз, обхватывая чужую плоть. Этельстан прогнулся, вжимаясь ягодицами в бёдра Ингильмундра, и тот почувствовал, что его вот-вот вывернет наизнанку. Ещё немного…       Этельстан, мокрый и покрывшийся красными пятнами, завёл свободную руку ещё чуть глубже, чуть выше, ему наверняка было не очень удобно, но собственное удобство волновало их обоих в последнюю очередь. Ингильмундр толкался вперёд, скользил членом по влажной взмокшей коже, и совсем скоро в его голове зазвенело. Звук бил по вискам, кипяток вместо крови бурлил в венах, но в груди и животе стало легко и пусто. Этельстан дрожал под его рукой, мял под собой шкуры и застонал в последний на сегодня раз — коротко, задушенно и благодарно.       Целую вечность спустя, когда чужая и собственная влага чуть остыла на их телах, Ингильмундр нежно поцеловал Этельстана в лопатку и уложил его, уже задремавшего, на спину. Рука, на которой лежала голова Этельстана, покалывала от долгого неподвижного положения, и Ингильмундр пошевелил пальцами на пробу.       Уставшая, но неприлично довольная улыбка коснулась его губ. При свете дня Этельстан больше любил слушать, но у Ингильмундра имелся способ заставить его говорить — у них был свой собственный язык.