The Rules🍸

I love you — and that's all I really know…

Видеть его таким было до невыносимого больно. Нарцисса старалась держать себя в руках. Не думать, не анализировать все слишком сильно. Она старалась быть сильной. Это было нужно им всем, теперь, когда всё изменилось. Люциус полулежал в кресле, в руках были зажаты какие-то бумаги, несколько скомканных листов валялись прямо под ногами. Размеренное дыхание, абсолютно спокойное лицо, расслабленные пальцы роняют один лист за другим на каменный пол. Такой сон стал настолько редким явлением в доме Малфоев, что Нарцисса боялась даже ступить лишний раз слишком громко, только бы не потревожить сон мужа. Почему-то самый крепкий и спокойный сон приходил именно когда Люциус работал. То, что он называл работой в насоящее время, на самом деле, было бесцельным перебиранием счетов, протоколов, приказов, графиков, снова и снова, с утра и до ночи. Иногда их было действительно много, и подобная сортировка была полезной. Но Нарцисса понимала, что сейчас он делает это вовсе не потому, что это необходимо. С момента конфискации его палочки Темным Лордом все, что им оставалось, — это находиться в замке, в соственном доме под негласным домашним арестом. Решение Темного Лорда воспользоваться палочкой Люциуса было приговором: хладнокровным, неозвученным вслух, но при этом все отлично понимали, что последует за этим изьятием. Без палочки не было никаких возможностей. Никакой реальной власти. И хотя Нарцисса пыталась деревянным голосом обнадежить и доказать обратное, она понимала, что это бесполезно. Люциус понимает происходящее не хуже, чем она. И он, как и она, знает, что им осталось недолго. Забрать палочку — значит лишить будущего. Лишить надежды.

***

Когда после того Собрания Люциус все же вошел в спальню, тихо закрыв за собой дверь, сердце Нарциссы жалостливо вздрогнуло. Он не сделал ни шага от двери, стоял, прислонившись к ней лбом, и, казалось, думал о чем-то очень далеком. Нарцисса соскользнула с кровати, отложив в сторону книгу. Эти двадцать длинных минут она очень упрямо пыталась заставить себя читать, лишь затем, чтоб снова и снова возвращаться мыслями к страшному событию. — Дорогой? Он обернулся — взгляд туманный, ни кровинки в лице. Ступил к ней несколько шагов. Нарцисса чувствовала дрожь в его руках, когда он притянул ее к себе и зарылся лицом в ее волосы, глубоко вдыхая. Она ощущала стук его сердца — такой быстрый и надрывный, что делалось страшно. — Он уже не вернет мне палочку, — услышала она приглушенный голос, полный горечи. — Это конец. — Возьмешь мою, — предложила она, чувствуя, как серце заполняет отчаяние. Вряд ли просто передавать друг другу палочки, который становится все меньше, решит хоть что-то. Люциус, кажется, прочитал ее мысли, потому что решительно качнул головой: — Ни в коем случае. Ты и Драко оба должны иметь палочки. Он не остановится ни перед чем, но так у вас хотя бы будет шанс… — Его голос дрогнул. По телу пополз озноб: Люциус говорил так, словно всё было уже решено. Словно он смирился с тем, что вскоре погибнет. И тогда Нарциссе и Драко придется выживать самостоятельно, с надеждой лишь на то, что в нужный момент они смогут отбиться. При помощи своих палочек. — Не думай об этом, — её голос теперь по-настоящему дрожит. — Он не станет… Ты не можешь… Не смей… «…умирать.» Не умирай, пожалуйста, — бешенно колотится в мозгу. - Живи, живи-живи-живи, мы не можем просто сдаться. По щекам начинают течь слезы, и она старается быстро и незаметно вытереть их тыльной стороной ладони, отворачиваясь к противоположной стене. Она не видит выражения лица Люциуса, но слышит тихое «господи», а затем он крепко берет ее за плечи и разворачивает ее к себе. — Ты что? — спрашивает он, и в его глазах плещется та самая боль, от которой немеет сердце. — Цисси, не плачь, я прошу тебя, — шепчет он скомканно, а сам прижимает ее к себе, целует куда только попадает, пальцы гладят по голове, путаясь в волосах. — Я не это хотел сказать, конечно же, не это. У нас еще все будет хорошо, дорогая, поверь мне. Поверь, — умоляет он сквозь стиснутые зубы, цепляясь за нее, и легонько встряхивает, заставляет взглянуть на него. — Я жизнь положу, если надо. Мы выберемся из этого ада, я обещаю. — Мне нужно, чтоб ты был рядом, — внезапно шепчет она и слышит свой голос словно откуда-то со стороны. Будто это говорит не она. Будто все это просто сон. — Пожалуйста. Ты не можешь исчезнуть, он не может тебя… — «убить». Ну же. Скажи это слово. Она ничего не говорит, только крепче держится за него и пытается унять слезы. — Конечно, — говорит Люциус серьезно, его губы в миллиметре от ее лица. Он склоняется к ней и касается ее губ. Не отрывается, целует так долго и нежно, что голова идет кругом. Это все — считанные минуты, Нарцисса забывается, тонет в его любви, в его прикосновениях и обьятиях. Слезы высыхают, Люциус медленно проводит кончиком пальца по ее щеке, убирая последние влажные дорожки. — Я всё сделаю для тебя, — произносит он одними губами.

***

Время мчит слишком быстро, когда каждая секунда на счету. Нарцисса то и дело бросает обеспокоенный взгляд на часы. Восемнадцать. Люциус спит уже восемнадцать часов. Это так много. Слишком много для их настоящей жизни. Непозволительная роскошь. Темного Лорда нет в замке, и Нарцисса еще вчера отдала приказ оповестить ее немедленно, если он появится. И все же липкий страх ползет по сердцу и не позволяет нормально отдохнуть. Время от времени она поднимается со своего кресла, неслышным шагом обходит комнату и останавливается в метре от Люциуса — вслушивается в его дыхание. Он ведь дышит? Кажется, даже часы перестают идти, и секунды останавливаются, растягивая время. Вдох. Да. Прекрасно. Время снова продолжает ход, Нарцисса возвращается на свой пункт наблюдения. Иногда слишком сложно отличить спящего человека от мертвого. Она должна быть уверена. Она понимает, что медленно сходит с ума в этих стенах, то и дело отражающих крики жертв и взблески Авад. Резкое движение заставляет ее вскинуть голову, вглядываясь в Люциуса и пробуя понять, что это было. Он совершенно точно спит. Тогда почему… Его плечо снова вздрагивает, в этот раз так сильно, что заставляет двинуться всё тело. Черт. Опять. Это вернулось опять.

***

Время тянется невыносимо медленно во время еды. Завтраки, обеды, ужины, бесконечно, бесконечно. Они заперты в этом замке, и единственное, что остается — это стараться придерживаться обычного режима, будто вокруг ничего не происходит. Нарцисса просыпается, спускается вниз, терпит очень напряженный завтрак, дальше у нее есть четыре часа, чтоб найти себе какое-то дело и не сойти с ума до обеда. Она не жалуется. Она не произносит ни слова и надеется, что по ней не видно, как сильно она уже устала. Драко точно уверен, что все хорошо. Он не замечает. Но Люциус видит, Нарцисса чувствует его взгляд на себе постоянно. Иногда это взгляд немого горя, и тогда она ждет, когда Драко уйдет в свою комнату, подходит к мужу и крепко обнимает, шепча что-то совершенно бессмысленное и бессвязное. Эти слова должны быть утешающими, но, кажется, слова утратили всякий вес в этом мире безумия. Иногда взгляд Люциуса делается холодно-раздраженным, словно провоцируя ее: «Ну же, скажи хоть слово! Выскажи мне в лицо все, что тебе не нравится!» Тогда она молчит. Она не собирается жаловаться или ныть, потому что ему в сто раз хуже. Потому что в последние дни он хватает Круциатусы за троих, Темный Лорд больше не жалеет и не дает снисхождений. Он бьёт пыточными внезапно, с размаху, за любое кривое слово, за неправильный взгляд, неосторожный жест. И на Собраниях Нарцисса не раз наблюдает за тем, как Люциус невзначай легонько отталкивает ее назад, ближе к двери, подальше от смертоносной палочки. Он всегда как-то ловит момент прямо перед тем, как начнутся пытки, он чувствует приближающуюся бурю и очень незаметно, шаг за шагом продвигается через общие ряды так, чтобы всегда стоять между ею и Темным Лордом. Всегда. Эти Собрания не проходят бесследно. Во время очередного обеда, напряжение от которого они трое делят, как самую грязную тайну, Люциус вздрагивает и замирает, уцепившись свободной рукой за край стола. Вилка так и не донесена до рта, еда падает обратно в тарелку, пальцы дрожат и беспомощно мнут скатерть. Нарцисса молча наблюдает, как он поджимает губы и делает вторую попытку проглотить этот чертов кусок. Драко молчит, хотя тоже все замечает, и несколько секунд проходят спокойно. Волна спазмов обрушивается минутой позже, заставляя Люциуса судорожно вдохнуть, а обездвиженные пальцы — разжаться. Вилка падает из рук и с громким звоном летит по полу. Люциус смотрит прямо перед собой. На побелевшем лице теперь очень явственно видны круги под глазами, абсолютно темные провалы, которые с каждым днем выглядят все хуже. Он словно пытается собраться с мыслями, снова взять контроль над своим телом, но это невозможно, и еще одна волна судорог заставляет его дернуться. Больше всего на свете Нарциссе хочется сейчас вскочить на ноги, добраться до противоположного края стола, крепко обнять Люциуса и держать-держать-держать, пока этот новый приступ не пройдет. Так, как она делает по ночам, когда его гордость уступает место липкой панике. Когда его колотит на подушках, когда он цепляется за нее, и она перехватывает его руки, крепко держит, гладит, обнимает и шепчет любой на свете бред, лишь бы сделать эту ночь хоть чуточку короче для него. Но Нарцисса знает, что сейчас этого делать нельзя. Они не скрыты в темноте спальни, они в общей столовой, и Люциус ненавидит, когда его приступы замечают. Он ненавидит сочувствие, попытки помочь. Люциус поднимается из-за стола и бросает ей с Драко вымученную улыбку: — Я, пожалуй, пойду. Почти нетронутая еда остается лежать на тарелке, он делает три или четыре шага. Нарцисса опускает взгляд на собственную тарелку, думая о том, как долго еще до вечера. Она слышит грохот, взгляд несется к двери. Пальцы Люциуса все еще хватаются за дверную ручку, но сам он уже на каменном полу, сдавленно дыша и пытаясь прийти в себя после волны судорог. После Азкабана и всех этих пыточных он действительно еле ходит, но раз за разом возвращающиеся нервные тики все чаще сбивают его с ног, и Нарцисса начинает всерьез подумывать о чем-то покрепче, чем трость. Драко испуганно вскрикивает, и Нарцисса тут же на ногах, стремится к Люциусу и опускается на пол рядом с ним. Он краем глаза следит за ее движениями, его дергает все сильнее, и рука, которой он упирается о каменные плиты пола, начинает царапать их, сжимаясь в кулак. Нарцисса не говорит ни слова, осторожно обхватывает его за плечи и помогает встать на ноги. Это слишком тяжело, учитывая силу нарастающих судорог. — Отпусти, я могу сам, — чеканит Люциус жестко и оступается, снова чуть не оказываясь на полу. — Конечно, — говорит она спокойно. — Но сейчас позволь я помогу. Он больше не произносит ни слова, поджав губы, позволяет усадить себя на диван. И только вечером, когда они вновь встречаются за закрытыми дверями спальни, она замечает горящие глаза и более бледное, чем обычно, лицо. Она слышит слова извинений, видит протянутую к ней руку, она заключает его в обьятия, давая понять, что все в порядке. Как же сильно все НЕ в порядке…

***

Так проходит еще два часа. Какая-то птица — хвала Мерлину, не сова — с размаху бьется об оконное стекло. Люциус вздрагивает и делает попытку подняться на ноги еще до того, как открывает глаза. Нарцисса в два счета оказывается рядом, удерживая его в кресле и не позволяя с высоты его роста рухнуть на пол от неосторожного движения. — Цисси, — выдыхает он, накрывая ладонью ее руку. Несколько секунд, кажется, просто приходит в себя. — Где… Он? Это очень правильный вопрос. — Нет в замке. Не рвись никуда, пожалуйста, — говорит она резко, пресекая его попытки все-таки встать. — У тебя и так снова приступы, давай ты не будешь пытаться изувечиться. — Она понимает, что это было слишком грубо и раздраженно, и склоняется к нему, осторожно целуя. — Прости, дорогой. Я просто не хочу, чтоб тебе стало хуже. — Ерунда, — бормочет он, но все же остается сидеть. И на том спасибо. Еще два часа проходят очень быстро. За окном начинает идти снег, засыпая сад миллиардами блестящих искринок. Нарцисса наблюдает за ними из кабинета мужа, совсем забыв про стопку документов, которые надо бы убрать в стол. Она слышит тихий скрип двери и оборачивается. В бледном свете, который льется из окна, Люциус выглядит еще более изможденным. Уставший взгляд, лицо, заросшее щетиной, от некогда гордой осанки не осталось и следа. — Цисси, я… — Он осекается и прикрывает за собой дверь, а затем подходит к ней. Нарцисса видит, что он явно нервничает, а он вдруг хватает ее за руки и прижимается губами к ее пальцам. Она не понимает. — Что такое? — спрашивает, возвращая ему легкий поцелуй в щеку, ловит каждый его взгляд. — Прости, дорогая, — шепчет он сдавленно. — В этом году я совсем ничего тебе не приготовил. Он помнит. Это слишком резкое осознание, чтобы вот так легко его принять. Он помнит об их годовщине. В воспоминаниях возникает великолепная картина, где Люциус ведет Нарциссу в размеренном, элегантном танце, а она прижимается к нему всем телом, слушая стук его сердца и все те бесчисленные теплые слова, которые он с трепетом шепчет ей на ухо. Это было пять лет назад. Драко тогда еще уехал в Хогвартс на второй курс. А сейчас… Сейчас никакого Хогвартса нет, и праздников тоже нет, а есть Темный Лорд и длинные, длинные года боли впереди. Нарцисса молчит — не потому, что не знает, что говорить. Нет, в ее горле комом застывают все те слова, которые она готова произнести. Она очень хочет, чтоб Люциус сейчас использовал Легиллименцию и увидел ее мысли. Так бы он точно понял все. Он бы увидел бешеную любовь, любовь до слез, до крика, которые Нарцисса себе никогда в жизни не позволит. Он бы увидел боль, и понял бы, что она страдает только потому, что больно ему. Все эти эмоции мешают дышать и стискивают горло. Нарцисса тянется к Люциусу, ладонью мягко проводит по шероховатой щеке: — Я... не хотела напоминать. У тебя в этом году и без того столько проблем... Эта фраза заставляет Люциуса поменяться в лице. — Ты права, — говорит он глухо, ловя её руку и прижимаясь губами к ладони. — Конечно, дорогая. Но я хочу... - голос начинает подрагивать, скользит куда-то вверх. Нарцисса уже знает эти нотки предательских эмоций, она знает, что Люциус терпеть их не может. - Я хочу, чтобы ты знала, что как только это все закончится... Они отыграются за каждый пропущенный праздник. За каждый день, который мог бы стать новой годовщиной чего-то прекрасного. Они, черт возьми, будут жить, как впервые. Как раньше. Друг для друга. - Просто знай, что не проходит и дня, чтоб я не вспомнил эту дату, - шепчет он ей на ухо, легко касаясь губами её виска. - Я живу тобой, — он стискивает зубы, явно пытаясь совладать с эмоциями ровно так же, как и Нарцисса мгновение назад. — И я так благодарен тебе, что ты все еще рядом... — горячо выговаривает он, сильнее сжимая ее руку. Она перебивает его поцелуем. — Ты тоже рядом. Это всё, что мне нужно. Ты со мной. Всегда будь со мной, — просит она тихо, и на миг напоминает себе ту маленькую светловолосую девчонку, которая без ума влюбилась в красавца со старших курсов и по окончанию школы вышла за него замуж без раздумий. Это она, но на двадцать пять лет младше. Он ведет ее по замку, рассказывая о чем-то, улыбаясь, а ей так страшно, страшно впервые знакомиться с его близкими, страшно говорить: «Да, я люблю вашего сына», потому что миссис Малфой наверняка будет искать в ней какой-то подвох или подделку. «Глупости», заверяет ее Люциус с улыбкой, когда она в замешательстве стоит перед дверью в гостиную. «Ты самая прекрасная, Цисси. Я так горячо в тебя влюблен.» Люциус крепко обхватывает ее, прижимается к ней лбом и бессвязно шепчет все подряд: как ее любит, и что ему жаль, и что он постарается, постарается сделать ее счастливой, так же, как и двадцать пять лет назад, пусть она только даст ему больше времени. — Я не забыл ни одного своего обещания, которое дал тебе тогда, — произносит он тихо и серьезно. — Одно из них я не сдержал. «Я сделаю тебя счастливой,» — проносится в ее голове, и глаза Люциуса горят, но не лихорадочным, и трепетным блеском. — «Ты только позволь мне. Я пойду на все, чтоб ты никогда не знала боли.»