The Rules🍸

You all broken on the floor,

and you're crying, crying.

He has done this all before,

but you're lying, lying!

To yourself

That he'll find help

That he will change to someone else,

but you're broken on the floor,

still asking him for more.

Вылазки за продуктами становятся теперь слишком дорогой роскошью, поэтому Драко пытается накупить как можно больше всего за раз. Если бы в доме остался хоть один домовик, было бы легче. Косые взгляды, отказы отпускать ему продукты, покушения прямо посреди улиц — всё заставляет постоянно быть начеку и хвататься за палочку при малейшем шорохе. Но Драко уже давно не обращает внимания. Самое страшное начинается, когда он переступает порог дома. Он дважды взмахнул палочкой над замком, и тот щелкнул, пропуская его в Мэнор. Что-то не так, понимает Драко еще на пороге. Покупки тут же отлевитированы на кофейный столик у двери. Драко неслышным шагом пересекает гостиную. Подозрительно тихо. Знакомая тишина. Драко стремительно шагает в комнату отца, сердце гулко стучит в голове. Хоть бы успеть… Отец стоит посреди комнаты — волосы всклочены, безумный взгляд метается по комнате. Слез нет, абсолютно сухие глаза, но судорожные рыдание кривят когда-то утонченные черты лица. Приглушенный стон на миг возвращает обратно в военные дни, и Драко усилием воли заставляет себя игнорировать эти звуки. Он пропустил переломный момент, теперь нужно действовать осторожно. Он делает очень медленный шаг вперед — нужно хотя бы зафиксировать на себе взгляд, дальше пойдет легче. Драко протягивает руку и легко касается плеча Люциуса, обращая на себя внимание. Еще один абсолютно дезориентированный взгляд сквозь него. Драко ждет, считая про себя до пяти. Мысленно ненавидит себя за то, что отлучился из дома и потерял драгоценные моменты, когда ситуацию еще можно было взять под контроль. — Отец… Т-ты узнаешь меня? — Драко содрагается от мысли, что нужно озвучить этот страшный вопрос, но это необходимо, потому что взгляд Люциуса не проясняется, и Драко вдруг сковывает страх — что, если в этот раз он действительно опоздал?.. Что, если он пришел слишком поздно, и отец уже не узнает его никогда? Рука отца грубо хватает за локоть и цепко держит, пока он сам вглядывается в Драко, кажется, пытается заглянуть в самую душу. Не верит. Глаза начинают слезиться. Драко слышит сдавленное «Нет» и не в силах сдержать дрожь в руках. Люциус качает головой, затравленно смотрит куда-то левее от Драко, качает головой и словно еще больше уходит в себя. — Нет, нет, нет, нет… Пожалуйста… Я сделаю… Всё сделаю… Нужно что-то сделать. Прямо сейчас. — Отец. Посмотри на меня. Ну прошу тебя, посмотри на меня, — каких усилий ему стоит держать голос ровным!.. — Посмотри, видишь, я прямо здесь. Скажи, что ты меня узнаешь… Люциус вновь переводит расфокусированный взгляд с него на стену и обратно, словно не зная, кому верить. Весь собран, напряжен до предела, вот-вот — и готов хвататься за палочку. Губы дрожат, глаза красные и слегка опухшие. Кажется, Драко опоздал, и главный припадок произошел без него. Теперь переубедить отца будет труднее, он должен был быть здесь с самого начала… И тогда с губ отца слетает привычное «Поговори со мной», слишком хриплое и подавленное, но Драко подавляет счастливую улыбку и подается вперед всем телом, накрывает ладонью кисть отца, которая все еще крепко цепляется за его рукав. «Поговори со мной». Именно так они договорились определять галлюцинации. Призраки в углах не знают, что Драко — живой Драко, который прямо здесь, — знает, как отвечать на этот безмолвный крик о помощи, заключенный в трех простых словах. «Ты должен помнить, что я с тобой, отец. Меня уже никто никогда не тронет, уж я позабочусь. Поэтому не слушай никого, помни, что я тебе говорю сейчас. И когда станет совсем страшно — я буду с тобой разговаривать, так, как они не умеют. Если нужно, я перекричу все эти голоса. Сразу зови меня. Я всегда где-то рядом. Мы не будем слушать никого, мы будет разговаривать столько, сколько нужно, чтоб истребить последнее воспоминание о той войне». Драко отказывается думать о том, сколько раз отец пытался позвать его прежде, чем сломался и поверил призракам в комнате. Он подумает об этом потом, когда они победят этот очередной приступ. Драко делает глубокий вдох — и начинает говорить. Здесь самое важное — контролировать голос. Отец слишком остро ощущает любые изменения в голосе, он должен звучать уверенно и спокойно. Никакой нервозности или раздражения… особенно раздражения. Лишь один раз Драко позволил себе непростительное — слишком много всего накопилось за неделю, и когда очередной приступ настиг их во время ужина, он не выдержал и сорвался. Пытался криком выбить наконец из мыслей Люциуса все военные воспоминания. Потом еще месяц пришлось разбираться с последствиями. Это становится похожим на мантру. Некоторые предложения приходится повторять снова и снова, потому что они просто неспособны с первого раза пробить жесткую уверенность отца в том, что Драко погиб. Что настоящего Драко уже год как не существует, остался под завалами Хогвартса, сражен зеленой вспышкой от руки Темного Лорда, запытан до смерти… какие там еще варианты во всех красках описывал Люциусу Волдеморт?.. Через полчаса Драко удается убедить отца, что там, в углу — галлюцинация. Драко видит перед собой лишь пыльную стену, но Люциус смотрит туда, не отрываясь, без конца шепча мольбы сохранить жизнь Драко. И Драко приходится снова и снова убеждать, что это не настоящее. Еще через час он таки одерживает победу. Слишком маленькую, потому что он помнит, что упустил тот самый переломный момент, когда галлюцинация убедила отца, что война все еще идет. Перед тем, как лечь спать, Драко кладёт рядом с подушкой обычный маггловский будильник, который будет звенеть каждые три часа.

***

Всё, что делает Драко, не проходит впустую. Драко начинает угадывать, ощущать приближение новой бури, он учится ловить момент за несколько минут до того, как очередная галлюцинация возникнет где-то в комнате. Он зорко следит за всеми изменениями. Вот отец медленно отрывает взгляд от газеты, глаза прикипают к окну, он весь напрягается и безмолвно смотрит сквозь стекло. Драко в мгновение ока оказывается рядом, присаживается на сводобное место, берет руку отца в свою, привлекая к себе внимание. — Так. Мы уже знаем, что делать, — он заставляет себя улыбнуться. — Мы никого не слушаем. Только меня. Да? Люциус рвано кивает, отворачивается от окна. От некогда гордой осанки ничего не осталось, он уже и думать забыл о том, чтоб выглядеть… высокомерно? Плечи опускаются, он сам будто пытается казаться меньше, втягивает голову в плечи и закрывает глаза, шепча неуверенное «Да». Драко бросает ненавидящий взгляд на пустое окно. Хотел бы он хоть раз увидеть Темного Лорда еще раз. Просто чтоб иметь удовольствие собственной рукой ударить Авадой ему в лицо. Руки отца нервно сминают воротник рубашки, словно пытаясь расстегнуть его. Драко несколько мгновений смотрит на этот воротник и эти прозрачные пуговицы, не понимая, зачем вообще он предлагает отцу именно эту одежду. Так… глупо. Они же не покидают стен особняка. — Драко. — Да. — Ты жив. — Я жив. — Он… говорит, что убьет тебя. — Мы не слушаем его. Мы слушаем только меня. Как и договаривались. Слушай только меня. — Тогда говори… — срывается молящий шепот с уст отца. Драко начинает говорить. Это обычный вторник.

***

Проходит несколько месяцев, и Драко подумывает начать отмечать где-нибудь в тетради количество дней без инцедента. Первые дни было трудно. Драко заставлял себя постоянно быть рядом, чтоб внимание ни на минуту не ослабевало. Это было трудно, учитывая, что есть еще работа по дому и редкие, молниеносные вылазки за хоть какой-то едой. Еще есть сон, который Драко урезал до шести часов в сутки. Так можно было заводить чертов будильник только два раза. Проходит еще неделя, и Драко окончательно убеждается, что они победили эти воспоминания. Это заметно и по тому, как ведет себя сам Люциус. Некогда постоянно покрасневшие глаза теперь больше не горят лихорадочным блеском, темные круги под глазами исчезли. Драко чувствует себя самым счастливым на земле, когда во время завтрака ставит перед отцом тарелку и замечает — неужели, неужели это и впрямь происходит, — благодарную улыбку. Улыбку, черт возьми. Люциус делается разговорчивым, Драко все чаще замечает легкую тень усмешки — почти совсем как до войны. Она возникает в самые разные моменты разговора. Однажды Драко просто зашел в комнату — да, он теперь может покидать комнату и выполнять работу в других частях особняка, не боясь в любой момент услышать срывающий горло крик. Какой-то быстрый вопрос из разряда «Отец, нам еще нужна эта шкатулка или можно выкидывать?» Люциус оторвал взгляд от книги со стертым переплетом, бросил поверх нее расслабленный взгляд на Драко: «Сын, ты думаешь, это принадлежит мне?», и Драко только тогда заметил, что это какая-то совсем запыленная коробочка из розового дерева. «Мне кажется вполне в твоем стиле,» не удержался он, и Люциус одарил его ухмыляющимся взглядом из-под полуопущенных ресниц. Было похоже, что ни один из них еще в жизни не видел эту шкатулку, но она вскоре заняла почетное место на рабочем столе в кабинете Драко. Это было новое воспоминание. Новое, цвета розового дерева, это воспоминание хранило в себе одну из тех самых редких улыбок, которые Драко собирал у себя в памяти, как небольшую коллекцию, как трофеи их с отцом маленьких побед. А потом появился Поттер. Он появился внезапно и все испортил, и Драко, как ни благодарен был ему за освобождение от Азкабана, был готов разбить ему лицо голыми руками. Потому что Поттер все поломал.

***

Самый обычный субботний день. Который начинается даже лучше, чем все предыдущие, потому что, когда Драко привычно заходит в комнату отца, чтоб помочь переодеться, тот встречает его спокойной улыбкой и отстраняет услужливые руки: — Я могу сам, сынок. Драко воззирается на него с недоверием, чувствует, как губы трогает неуверенная улыбка, а сердце пропускает удар. — Да ты что, — выдыхает он, делая шаг назад. — Ты… точно? Он слышит слегка насмешливый голос и мягкое «не беспокойся», и идет готовить завтрак с бешенно колотящимся сердцем. За завтраком продолжает внимательно наблюдать, потому что в голову приходит страшная мысль, что всё это спокойствие и прежняя уверенность — это еще одни ментальные игры галлюцинаций. Что, если это все ненастоящее, и отец просто притворяется, чтоб потом в один момент Драко обнаружил его в ванной с перерезанными венами? Но Драко смотрит, ловя каждый взгляд и каждое движение губ, и понимает, что это все реальность. Это на самом деле. Отцу на самом деле больше не страшно. Драко решает, что с таким прогрессом нужно успеть так много, как он только осилит, и решает сегодня же обследовать верхние этажи особняка. — Я… буду на втором этаже… часа два, — осторожно подбирая слова, говорит он. Однажды он уже сделал ошибку, сказал «меня не будет часа два». Последствием был новый приступ, пожалуй, самый сильный из всех. Была и еще одна ошибка — сказать «два часа», а уйти на два часа и десять минут. Они теперь всегда договаривались о точном времени, точном до минут, потому что слишком долгое непредвиденное отстутствие тоже означало смерть. И, когда установленные два часа уже почти подходили к концу, Драко услышал то, что так боялся услышать все эти месяцы. Вскрик. И какие-то приглушенные звуки, словно… кто-то ударился об стену? Вся охапка какой-то рухляди, которую Драко нагреб из комнаты, посыпалась обратно на пол. Он даже не помнил, как преодолел крутую лестницу и оказался внизу. И потом, уже поздней ночью, долго пытался разобрать, что же именно случилось. По сбивчивым словам Поттера и некоторым невербальным признакам в поведении отца, Драко понял следующее: Люциус сидел в гостиной за чашкой чая. Кто-то постучал. Люциус решил не отвлекать Драко и сам подошел к двери. На входе стоял Гарри Поттер. Это было всё. И этого хватило. Драко тщательно следил, чтоб все люди, появлявшиеся у них в особняке, имели дела только с ним. Отец слишком болезненно реагировал на все новые лица. А Поттер… он пришел невовремя. И он был новым человеком… из прошлого. И он перекрошил на щепки те четкие устои реальности, в которые Драко с таким трудом заставил его поверить. Так что когда Драко влетел в комнату, он в ужасе уставился на дезориентированного Гарри Поттера, который стоял у дверей и пытался что-то донести Люциусу. Сам отец стоял посреди комнаты, ловя ртом воздух. Драко увидел в глазах знакомый безумный блеск и почувствовал, что готов заплакать. Нет. Ну пожалуйста, нет. — Что происходит?! Мистер Малфой, у меня всего лишь дело к вашему сыну… Драко бессильно зарычал. В его доме было запрещено разговаривать таким голосом. Абсолютно расшатаным, подрагивающим от волнения, какие-то истеричные нотки слышны в конце предложения!.. — Поттер, тебе придется подождать, — Драко заставляет себя звучать спокойно и вежливо, потому что паниковать нельзя. Приступ может усилиться. — Гарри Поттер… Поттер… — судорожно шепчет отец, кашляет, потому что горло, видимо, сводит спазмом, и он не может вдохнуть. Черт. Драко больше не смотрит на Поттера, игнорирует его вопросы, — опять произнесенные этим же испуганным тоном, Поттер, да уймись наконец!.. — Отец. Дышим. Дышим, — Драко крепко стискивает плечи отца, пытается установить зрительный контакт, но Люциус теперь просто колотится в его хватке, цепляясь за левое предплечье и пытаясь стянуть с него ткань. Все так же рвано дышит, кашель уже становится каким-то хриплым. Драко не может понять, что происходит. Какой-то нервный тик. Это нужно остановить, прямо сейчас, иначе отец снова сорвет себе связки, и голос уж точно пропадет. Присутствие Поттера делается особенно неуместным, и Драко разворачивается к нему. — Выйди, пожалуйста, — шепчет он, стараясь звучать ровно. Отец слишком восприимчив к измененениям в его голосе, он не может рисковать. — Поттер, выйди. — Нет, нет, Драко, это же Гарри Поттер… Ты сам признаешь, что это Поттер! Нам нужно… — Люциус снова вцепляется в свою левую руку, пытаясь засучить рукав до локтя. — Я… вызову Его… Это наш единственный шанс… Драко, я должен, я не смогу жить, если он… убьет тебя… В глазах Поттера отражается понимание вперемежку с яростью, и Драко стремительно идет к нему, хватает за руку и выталкивает за порог дома. — У тебя какое-то дело? В следующий раз присылай сову, — шепчет он сквозь зубы и закрывает дверь у Поттера перед носом. Снова несется через всю комнату к отцу, который теперь на коленях, предплечье обнажено, пальцы свободной руки с ненавистью сжимаются на белых пошрамированных очертаниях Метки. Драко словно в замедленной сьемке наблюдает за тем, как ногти оставляют красные следы. Раз. Два. После третьей царапины пойдет кровь. Драко в один миг оказывается рядом, тоже опускается на пол и хватает отца за обе кисти мертвым хватом. — Это нельзя царапать, — говорит он спокойно, так, словно речь идет о погоде. — Это просто отпечаток, мы не трогаем его. Прекрати, — говорит он, тщательно регулируя голос и делая его лишь на одну нотку жестче. Именно то, что нужно, чтоб заставить слушаться, но при этом не напугать. — Ты не понимаешь… — голос отца срывается, какой-то захлёбывающийся хрип заставляет Драко подсобраться. — Ты не понимаешь, это был Поттер, это был… наш шанс… уйти живыми… Он бы все нам простил… — Надрывный кашель, опять беспомощные вдохи и совершенно ломающийся голос. И еще много-много рвущихся попыток разодрать чертову Метку. Драко все еще крепко держит его руки в своих. — Ты должен слушать меня, — говорит он тихо, и повторяет эту фразу еще раза три прежде, чем отец услышал. — Делай только как я говорю, и с нами все будет хорошо. — Как же сильно отца трясет, думает Драко, и ему остается лишь крепко его держать, потому что они на твердом полу комнаты. — Во-первых, нужно дышать. — Драко, ты не понимаешь… — Отец, делай четко как я прошу. Просто вдох и выдох. Выдыхать тоже нужно, давай на счет. Он слушает совершенно сухое дыхание, прерываемое все тем же кашлем. По крайней мере, отец больше не задыхается, да?.. — Так. Теперь насчет Метки… — Снова отчаянный огонь в глазах, и Люциус с новой силой хватается за предплечье. Ногти впиваются в полупрозрачную кожу. Так дела не будет. — Перестань, — приказывает он звонко, даже не пытаясь силой остановить происходящее. — Я жду, отец. Остановись прямо сейчас. Он не ожидает, что это сработает, но кажется, его голос действительно имеет какое-то влияние на отца, потому что тот замирает и поднимает затуманенный взгляд на Драко. Драко ободряюще кивает и теперь уже мягко берет руку отца. — Это просто отпечаток, — шепчет он убедительно и чувствует, как дрожит в пальцах ледяная кисть. — Видишь, он едва заметный? Его нельзя царапать. Он повторяет это столько раз, сколько необходимо, чтоб эти слова впечатались в память отца. А потом, прежде чем лечь спать, снова заводит будильник на долбанные три часа. Поттер все поломал.

***

Астория появляется в их жизни совсем неожиданно. Драко совершенно забывает о том, что есть какая-то жизнь за стенами их жилища. Он забывает о том, как вообще жить эту жизнь вне дома. Потому что такой жизни нет. После рокового появления Поттера он нужен отцу почти постоянно. Каждая секунда может стать решающей, в любой момент воспоминания в голове Люциуса могут материализоваться и разрушить окончательно ту хрупкую связь с реальностью, которую Драко с таким трудом отвоевал для него. Люциус и сам не отходит от Драко ни на шаг, пристально следит за каждым его действием. Молча. Драко не задает вопросов. Он видит немую борьбу во взгляде отца, который где-то глубоко внутри все еще верит, что Драко погиб. И теперь переубеждает себя в обратном. Драко остается лишь так же молчать. Приходить утром, роняя лишь короткое слово приветствия, раздвигать шторы и мягко, но настойчиво уговаривать отца все-таки спуститься вниз к завтраку. Если Драко не будет этого делать, Люциус останется в спальне. Хоть на весь день, хоть на всю неделю. Разум совершенно выбит из колеи, из него стерты абсолютно все мысли о том, что нужно есть, нужно спать, нужно хоть изредка ходить. Драко приходится угадывать, что чувствует отец, потому что тот не говорит ни слова. Он может сидеть в кресле у окна несколько часов подряд и лишь отрешенно кривиться, когда тело начинает ныть. Потому что это обязанность Драко — внимательно наблюдать за любыми, самыми ничтожными изменениями. Знать, когда нужно подойти и спокойно предложить пройтись, или пойти поесть, или попробовать заснуть. И Драко старается выполнять эту обязанность так хорошо, как только способен после шести часов сна. Проходит еще несколько месяцев, и Драко начинает замечать совсем мелкие признаки того, что все налаживается. Он урезает время сна до пяти часов, и теперь у него есть лишний час чтобы все-таки довести до ума второй этаж поместья и успеть спуститься в комнату отца до его пробуждения. В какой-то момент взгляд Люциуса вновь делается осмысленным, и сердце Драко пропускает удар. Во время своего лишнего свободного часа в поместье он обходит весь дом и ставит хоть плохие, но все же защитные чары. Палочка скована блокировками Министерства, но даже легкое Протего, которое учат на четвертом курсе, может стать решающим. У них только-только получается заново построить какое-то хрупкое подобие спокойствия. Больше никакой Поттер не войдет просто так. Спустя несколько дней Люциус просит Драко оторваться от книги. — Мне нужно поговорить с тобой, сын. Книга в мгновение ока оказывается захлопнутой, Драко — весь внимание. Подсаживается ближе, пытливо всматривается в отца. — Ты… — Люциус нерешительно отводит взгляд, на миг поджимает губы, словно не желая озвучивать мысль вслух. Затем все же решается. — Ты слишком много времени проводишь… здесь. Драко, дослушай, — просит он, когда Драко не в силах сдержать горькой ухмылки «Да неужели?». — Тебе всего двадцать один. Ты так молод, а война, — это слово дается ему с особенным трудом, — окончена. У тебя должны быть друзья. Близкие люди. Кто-то… кто не я. — В глазах Люциуса мелькает боль, и это режет по сердцу не хуже ножа. — Я… беспокоюсь за тебя, сынок, — шепчет Люциус почти умоляюще. — У тебя должна быть своя жизнь… Драко резко отворачивается, пытаясь взять себя в руки. Желание встать и уйти, запереться у себя в комнате, такое сильное, что он лишь огромным усилием воли заставляет себя сидеть на месте. Он не имеет права. Он потерял права на собственные желания еще во время Битвы за Хогвартс, когда остался в чертовой школе, и Волдеморт запытал отца до одурения в Визжащей Хижине. — Помнишь… — голос предательски подрагивает. — Помнишь, отец, когда там, в тюрьме, ты пообещал нам с мамой бороться? За нас. Ты так и сказал тогда — что выйдешь оттуда для нас. — Конечно, помню, — шепчет отец сдавленно. Драко поднимает голову, смотрит прямо ему в глаза: — Теперь наоборот. Тюрьма — за нашими стенами. А я — здесь. Для тебя.

***

Как оказалось, Астории не нужно было никаких дополнительных объяснений. В тот момент, когда Драко, переломавшись и напрочь потеряв голову, выговорил ей все, что происходит в его доме за закрытыми дверями, между ними установилась немая связь. Драко выбирался из дома лишь чтоб встретиться с ней. И вернуться. Потому что главная его жизнь все еще была только в доме. А потом однажды он пригласил ее на ужин. Очень долго и осторожно пытался подготовить отца к появлению нового человека. Очень тщательно выстраивал подводки, внимательно следил за каждым словом, снова и снова дал понять, что это всего лишь его подруга, и он просто хочет их познакомить. Она не затмит его главную жизнь. Он никогда не покинет стены этого дома, пока он нужен Люциусу. Он обещает. И первая часть ужина прошла очень даже спокойно. Легкая беседа, спокойные улыбки Астории, которая каким-то чудом умудрилась разговорить Люциуса. Драко чувстует, как весь подсобрался, словно волк, готовый к прыжку. Контролирует каждое сказанное Асторией слово. Не должно быть ничего двусмысленного, ничего, связанного с прошлым, ничего про Темного Лорда. Но Астория на удивление легко и беззаботно справляется со всеми этими заранее озвученными просьбами. Очень ласково и мягко ведет беседу. В какой-то момент Люциус начинает путаться в словах, взгляд загнанно мечется по комнате, цепляется за Драко, и Драко только намеревается включиться в беседу и как-то вырулить ее со скользкой темы, когда Астория спокойно улыбается и сама находит способ сменить тему. Абсолютно нежный мелодичный голос. Взгляд — такой же внимательный, как и у самого Драко, она тоже подмечает любые изменения и легко подстраивается. Драко думает, что ему еще никогда не было так комфортно. Но потом что-то идет совсем не так. Драко не понимает, что именно спровоцировало приступ. Беседа шла так мило. Но взгляд Люциуса вдруг прикипает к открытым дверям к коридор. Смотрит в чернеющий проход, и губы начинают подрагивать. Вилка и нож, зажатые в руках, летят на стол, но кажется, Люциус даже не слышит их звона. Загнанный шепот срывается с губ, опять это надрывное «Нет, пожалуйста, не нужно…» Астория переводит взгляд на Драко и замолкает, позволяя ему взять ситуацию в свои руки. Он видит, что она не уверена, что ей делать. Не знает, можно ли ей говорить, и если можно, то что. Как не навредить еще больше. А в Драко что-то ломается. Приступов не было полтора месяца, он только поверил, что они все отстроили заново… Он больше так не может. Он устал бороться. Бесконечно пытаться и проигрывать. Почему эти воспоминания все еще есть, если они столько работали, чтоб их убрать?! — Кого ты там видишь?! — он кричит, и этот крик звонко отдает в ушах. Кричать в этом доме запрещено. Драко внимательно следит за тем, чтоб даже во время серьезных приказов тон его голоса не был похож на крик. Но сейчас делается все равно. Он впервые за столь долгое время ощутил надежду. Настоящую, горячую веру в то, что они смогут жить как прежде. Что он сможет все починить. — Кто там?! Почему ты постоянно кого-то видишь и слушаешь кого угодно, кроме меня?! Я — здесь! Этого должно быть достаточно! Объясни мне, наконец, что с тобой не так?! Он возненавидит себя за эти слова позже. Завтра. Сейчас он выхватывает палочку и швыряет злым Диффиндо в темнеющий проход. Диффиндо полыхает огнем и тут же исчезает, потому что на палочке стоит блок, и Драко бросает в дверь все новыми проклятиями. Режущее Секо, Адский Огонь, который, естественно, пресекается еще на кончике палочки, не долетая до порога двери. Круциатус звенит в воздухе, красные вспышки появляются и исчезают, еще, еще. — Драко, стой, — слышит он тихий вскрик Астории и останавливается. Взгляд останавливается на мертвенно-бледном лице Люциуса, который, кажется, даже не дышит. Легкие хрипы срываются с тонких, темнеющих губ. Глаза прикованы все к той же чертовой двери, об которую только что разбился очередной Круциатус. Драко беспомощно опускает руку, палочка катится по полу. Что он наделал. Астория награждает его таким презрительным и уничтожающим взглядом, что у Драко мурашки идут по спине. Пододвигает свой стул поближе к отцовскому. Тонкие пальчики накрывают сведенную в кулак ладонь Люциуса. — Мистер Малфой, там никого нет, — говорит Астория полу-шепотом. — Там просто дверь, коридор. Вам показалось, понимаете. Это ненастоящее, — она неосознанно повторяет мантру Драко почти слово в слово. Люциус переводит на нее затуманенный слезами взгляд. — Видите? Я настоящая. Драко — тоже. Мы рядом с вами. Наверняка ведь наши слова имеют больше веса, чем того, кто прячется в том углу? — она говорит ласково, так, будто рассказывает интересную сказку, улыбается спокойно и мягко. Лицо Люциуса кривится в агонии, он судорожно качает головой: — Драко… прав. Со мной… что-то не так. Уже очень давно… Астория подается вперед и крепко обнимает его, мягко поглаживает по спине. — Драко ошибся. Он сказал неправильно, просто оговорился. Так бывает. — Драко никогда не говорит неправильно, — приглушенно шепчет отец, и Драко готов бросить такое же Диффиндо, только себе в голову. Как он мог. Как он только мог, как только рука поднялась, как язык повернулся крикнуть такое… — Бывает так, что люди ошибаются, — спокойно обьясняет Астория. Драко чувствует, как все внутри холодеет. Астория не знает про их с отцом разговоры, не знает, как Драко снова и снова повторял: он ответственный за все. Он никогда не ошибается. Если он что-то говорит — значит, так и есть. Если он говорит, что война окончена — он прав. Если он говорит, что жив, — ему нужно верить. И, выходит, если он сказал, что «что-то не так»… «Слушай только меня. Никого другого». У Астории уходит еще час на то, чтоб мягко и ненавязчиво договориться с отцом. Она осторожно продвигает одну логическую цепочку за другой. Драко иногда устает. Драко просто не подумал. Драко ведь тоже человек, а люди иногда ошибаются. Хорошо, что их здесь трое, верно? Драко немножко неправ, но есть Астория и Люциус, и они просто скажут ему, что он сказал неправильно. Так ведь? Потому что все в порядке. Все отлично. Астория преуспевает настолько, что даже добивается от отца улыбки. Драко беспомощно оседает на один из стульев и прячет лицо в ладонях.

***

Астория становится частью их жизни. Она ловит все правила этого дома с полуслова. Она чувствует все смены настроения и легко подстраивается, и скоро Драко понимает, что может вернуть себе все восемь часов сна. Астория справляется отлично, и Драко с замиранием сердца замечает, что все… становится как раньше? Как до прихода Поттера. Он может выдохнуть, потому что он и впрямь устал. Хорошо, что теперь есть Астория.

***

Он закрывает глаза, и спустя неопределенное количество времени неясные очертания начинают приобретать вполне конкретную форму. Сон превращается в какое-то детское воспоминание, и Драко только успевает полностью ощутить летящую беззаботность себя — пятилетнего, когда его вырывает из сна — резко и без проволочек. Голос Астории заставляет проснуться и, еще даже не открыв глаз, Драко слышит судорожные всхлипы и надломленный голос: — Он мертв… Он… Он не дышит, он погиб… Почему… он… не двигается… Он мертв, я же вижу… Эти всхлипы перебивает звонкий шепот Астории: — Мистер Малфой, он спит. Он просто спит. Я могу его разбудить, хотите? Честное слово, он жив… Драко, проснись. Драко! Драко вскакивает с кровати, еще даже толком не открыв глаза, почти перецепается через одеяло, упавшее к ногам, и рвется к отцу, не глядя. Лишь когда он совсем рядом, взгляд наконец может сфокусироваться, и он видит отца, стоящего в полуметре от кровати — сгорбленного, скрюченные руки тянутся к нему, лицо влажное от слез. Астория, бледная, в ночной рубашке, крепко держит его под локоть и продолжает нашептывать что-то утешительное. — Черт возьми… Отец, отец, смотри на меня, — Драко еще не успевает до конца проснуться, язык заплетается, голова идет кругом, но он все же заставляет глаза сфокусироваться на отце, который, наверно, только благодаря Астории еще способен нормально дышать. — Я жив. Я прямо здесь перед тобой, — Люциус осторожно, словно боясь обжечься, протягивает руку и пытается дотронуться до его лица, и прикосновение ледяных пальцев окончательно заставляет Драко проснуться. — Отлично. Ты же видишь, что я на самом деле здесь? Отец бросает загнанный взгляд через плечо, все еще крепко держится за Драко, сводобная рука тянется к поясу, видимо, в попытке найти палочку. О, Мерлин, теперь будет только хуже… Драко быстрым движением перехватывает его руку, делает быстрый знак Астории, но та уже и сама несется прочь из комнаты. Слишком поздо — пальцы судорожно ловят воздух, и Люциус поднимает взгляд обратно на Драко: — Он… Он забрал палочку… Это значит… он убьет нас всех… Тебя… Нет… Новый приступ кашля вперемежку до слезами выглядит особенно жутко в сумерках полуночной комнаты. Светлые кудри Астории мелькают в потёмках коридора, и вот она снова рядом с Люциусом, осторожно вкладывает его палочку в стиснутую ладонь. — Мистер Малфой, всё в порядке. Послушайте меня, — ее рука обвивает плечи Люциуса, она сама склоняется к самому его уху и подхватывает речь Драко. В голосе ни намека на страх или неуверенность, или усталось. Только мягкая настойчивость. — Вот ваша палочка. Вы же чувствуете, что она ваша? Мы можем попробовать любую магию, какую вы хотите. Сделаем что-нибудь… красивое? Она все еще придерживает руку Люциуса, который неуверенно стискивает палочку в пальцах. Драко зорко смотрит за каждым движением: ночью приступы труднее подавлять, чем днем, когда светло и спокойно. Ночь — это время Темного Лорда. Взгляд Люциуса наполняется надеждой, хотя Драко вдруг думает, что пытаться колдовать сейчас — сомнительно. Магический отпечаток отца разлетелся на куски еще во время пыток в Визжащей хижине, и с того времени отец не сотворил ни одного заклинания. Они пытались, безусловно, в первые дни домашнего заточения. И эти безуспешные попытки оканчивались приступами, горько вспомнил Драко. Но Астория уже решительно держит кисть Люциуса, поднимает ее повыше, ставя палочку на исходную позицию. — Давайте «Орхидеус», — предлагает она весело, так, будто сейчас не второй час ночи, и они не были вырваны из сна внезапным нервным срывом отца. Тот качает головой, сломленно шепчет: — Не получится… Астория хмурится: — Вы даже не пробовали. — Мы пробовали, — вклинивается Драко. — После домашнего ареста. Магический отпечаток… — Орхидеус, — произносит Астория, не дослушав до конца, и из кончика палочки летят лепестки цветов вместе с легкими зеленоватыми искорками. Люциус вздрагивает и отшатывается в сторону. Взглядом впивается в свою руку, которая стискивает запыленную палочку. Драко тут же оказывается рядом, испепеляет Асторию взглядом. Она не может вот так, без предупреждения, нарушать правила, пропускать магию через отца, это может пагубно отразиться… Улыбка. Полная надежды, светящаяся, такая, которая так часто мелькала до появления Поттера. Драко во все глаза смотрит на отца, на эту улыбку, слушает совершенно ровное, правда, еще слегка хрипящее дыхание. Переводит взгляд на Асторию, когда вопросительно вздергивает бровь и тоже смеется. Как будто они не стоят посреди полуночной комнаты. Как будто никогда не было войны, Темного Лорда, пыток в хижине, которые окончательно разорвали горло отца, и после которых им пришлось еще целые сутки пытаться вспомнить, что такое звуки и как их произносить. Как всё легко. Как быстро отступает темнота, когда отец вот так держит палочку, и в его глазах светится надежда. И каким все выглядит простым, когда Астория стоит рядом с лучезарной улыбкой, и одним взглядом дает Драко понять — если он и потерялся, запутался в происходящем, то уж она-то знает, что делает. Драко делает один глубокий вдох и падает обратно на кровать, проводя ладонью по глазам. Неужели у них все-таки получилось?..