Агония

      Концерт — это всегда жуткий, совершенно непередаваемый на словах стресс. Концерты не бывают идеальными. Всегда хоть что-нибудь, хоть какая-то незначительная вроде бы мелочь — да сорвётся, получится не так, как было задумано. И почему-то именно на тех шоу, что завершают грандиозный тур и собирают толпу зрителей, обычно не по плану идёт разом всё и ещё задолго до начала.       — Вот чёрт. Еле-еле сходятся… Ты опять тайком ешь сладкое?       Гакт шипит и стискивает зубы, когда «молния» на тугих латексных шортах больно «кусает» ему кожу под пупком. Мане, как обычно, плевать на его ощущения, он озадачен только тем, как побыстрее впихнуть вокалиста в этот отвратительный костюм, состоящий из шортиков, которые малы даже Гакту на его плоский живот, корсета и узкой куртки, доходящей до середины груди. Со сцены это выглядит очень красиво, Гакт и сам знает, что фигура у него потрясающая, он сложён как божество и в чёрном латексе смотрится очень эффектно. Но на деле во всей этой сбруе ужасно жарко и она немало мешает двигаться.       — Мана, — он цедит почти сквозь зубы, — я терпеть не могу сладости, ты же знаешь.       — Тогда какого чёрта приходится шить тебе новые костюмы на каждый концерт? — выплёвывает Мана и поднимает на него сверкнувший яростью взгляд. — Ты как ребёнок, не успеешь что-то надеть, как уже мало.       — Я и есть ребёнок, Мана, — Гакт недовольно смотрит на него из-за плеча. — Я читал, что мальчики до двадцати шести лет могут расти. А мне только двадцать пять.       Мана молча завязывает шнурки на его корсете. А Гакт тяжело вздыхает. Он безумно рад, что сегодня надевает этот костюм в последний раз, он уже успел возненавидеть его всей душой. Короткий корсет, туго зашнурованный, мешает Гакту дышать, да и короткая курточка, накинутая сверху, тоже комфорта не добавляет. А хуже этих липких скрипящих шорт разве что те брюки, которые ожидают его во второй половине концерта — надетые на голое тело и настолько тонкие и тесные, что Гакт каждый раз ужасно боится, что они попросту лопнут на нём от очередного движения. Но он не одинок в этих страхах, Мана тоже явно этого опасается; на первых концертах он туго заматывал Гакту пах бинтами. Гакт после выступлений устраивал истерики и рыдал, потому что вся нижняя часть тела после такой пытки будто превращалась в гигантский синяк. И, к удивлению всей группы, Мана в конце концов натешился его слезами и воплями и всё же прекратил укутывать его, а потом и вовсе разрешил не застёгивать пуговицу. И всё равно Гакт не сказал бы, что ему стало от этого сильно легче.       Подтянув завязки корсета, Мана выпрямляется и оценивающим взглядом окидывает дело своих рук.       — Сойдёт.       Гакт только фыркает на него и опускает густо накрашенные глаза. А Мана вдруг обнимает его за талию и кладёт голову на плечо.       — Ты красивый, Гакт. Очень, — вдруг проговаривает он, медленно моргнув. И Гакт растерянно хлопает ресницами.       — Мана, ты с каблуков головой не падал? С какой стати такие комплименты?       — Не знаю. Просто захотелось тебе сказать. Пусть это придаст тебе немного уверенности, а то ты на зомби похож, — тихо тянет Мана и лёгким вздохом сдувает с носа идеальную прямую чёлку. — И ещё… — его рука вдруг перехватывает поперёк плоский живот и с силой продавливает его, и Гакт ухает, как сова, от боли. — Если ты поправишься ещё хоть на полсантиметра, я тебе рот зашью. Ниткой. Заодно и болтать ерунду поменьше будешь.       Гакт горестно вздыхает и едва удерживается от того, чтобы сплюнуть прямо на пол. Ну конечно, чего ещё ожидать от Маны. Скупо похвалить и тут же больно уколоть ядовитым жалом — это так на него похоже.       Гакт устало сбрасывает с себя его руки и садится на маленький кожаный диван у стены. Уставившись перед собой пустым взглядом, Гакт слышит хлопок закрывшейся двери. Жутко хочется закурить, но нельзя, он может случайно смазать чёрную помаду, за что потом крепко получит с нежной ручки в кружевной перчатке. Лучше всего вообще посидеть, не шевелясь, до объявления пятиминутной готовности.       Ужасно болит спина, ноют стянутые корсетом рёбра. С тяжёлым хриплым вздохом Гакт всё же аккуратно ложится на бок и одним махом запрокидывает на диван обе ноги. Вытянуться не удастся, он со своим ростом ни за что не поместится на этой кушетке. Подложив руку под голову, Гакт тупым взглядом смотрит в потолок и чувствует, как сосёт под ложечкой. Как странно. Почему от угроз Маны ему по-прежнему так страшно, хотя Гакт уже решил, что уйдет из группы? И что значит это «всегда», которое он в последнее время слышит так часто от всех подряд?       В дверь тихо скребутся, и после крика Гакта «входите» в гримёрную заглядывает Кози.       — Гаккун, ты Ману-чана не видел?       — Он только что ушёл, — зевает Гакт. — Наверное, к себе в гримёрку пошёл, ты там смотрел?       — Смотрел, его нет. И у Ками с Юки тоже пусто, — Кози встряхивает растрёпанной в художественном беспорядке темноволосой головой. — Интересно, куда все подевались?       — Может, Мана на сцену пошёл, свет и декорации проверить… — Гакт слегка дёргает плечом. — И ребят с собой прихватил, решил им новые места показать. Он что-то говорил о замене некоторых декораций. Да ты не ищи, он всё равно сам к тебе зайдёт, хотя бы костюм на тебе проверить. Ты же его знаешь.       Он в курсе — если Мана куда-то убежал, за ним не угонишься. А перед концертами он и вовсе превращается в бешеный клубок энергии: иногда Гакту, наблюдающему за ним, кажется, что у Маны по сорок рук и по столько же ног, с такой скоростью он носится по закулисью, ухитряясь быть одновременно везде.       Гакт закрывает глаза и отворачивает голову, надеясь, что Кози удовлетворится его ответом и убежит искать Ману в другом месте, оставив его в покое. В установившейся тишине вдруг громко щёлкает задвигаемый шпингалет на двери и постукивают высокие каблуки. Слегка шершавые пальцы касаются шеи, и Гакт, приоткрыв глаза, смотрит на склонившегося к нему Кози.       Его иногда пугает этот макияж, который Кози носит почти всегда. Просто грим безумного арлекина. Выбеленное до состояния маски худое лицо, густо накрашенные глаза с длинными накладными ресницами, бордовая помада, будто слегка размазанная на губах. И Гакт так привык видеть его в подобном раскрасе, что уже с трудом вспоминает, как Кози вообще выглядит без макияжа. Хотя что уж говорить, в этой группе только Гакт практически не использует слишком интенсивный грим и парики, Мана пытался его заставить, но с этой ерундой быстро было покончено. В конце концов Мана решил, что будет даже лучше выделить вокалиста как главного героя истории таким образом.       «Ты и так красивый, — хмуро сказал он, — незачем твою внешность перебивать макияжем».       — Эй, — Гакт щурится, глядя ему прямо в глаза, — что такое?       — Ничего, — вполне мирно бросает Кози. — Просто захотелось на тебя посмотреть.       Гакт дёргает плечом. Такое внимание Кози с каждой секундой нравится ему всё меньше и меньше, он чувствует какой-то подвох. Кози с Маной — идеальное воплощение поговорки «муж и жена — одна сатана». От этой парочки не приходится ожидать ничего хорошего, хотя Кози, конечно, чаще кажется милым, чем Мана.       — Странный ты. Вроде искал Ману, а теперь ко мне клеишься?       Кози легонько проводит самым кончиком пальца по его подбородку. Подушечку наверняка покалывает тщательно замазанная щетина.       — Ну не вредничай. Скажи что-нибудь милое.       — Я не в настроении, — буркает Гакт и отворачивается.       — А ты когда-нибудь вообще бываешь в настроении? Что-то я такого за последние года полтора не припомню, — Кози наклоняет голову и щурится. Взгляд его скрытых линзами глаз явно цепляется за чёрные фингалы под нижними веками. — Ты по-прежнему совсем не спишь?       — Пытаюсь. Но сегодня не спал, — Гакт вздыхает. — Не говори так, будто я нарочно это делаю, Кози. Мне плохо. Ты даже не представляешь, насколько.       Глаза закрываются сами собой, и он отворачивает голову, чувствуя, как пальцы гладят его волосы, зарываются в них, легонько массируют кожу головы.       — Как же всё грустно… — голос звучит мягко, но Гакт слышит проскальзывающее в нём коварство. В ту же секунду, не дав опомниться, его довольно грубо ухватывают за волосы и заставляют повернуть голову. Кози упирается лбом ему в лоб, обжигает губы дыханием; Гакт, распахнув глаза, сталкивается с его насмешливым взглядом. — Капризничаешь прямо как девочка.       Гакт слегка нервно сглатывает и опускает ресницы.       — Думаешь, мальчики не капризничают? Что за стереотипы. Любой человек иногда хочет поныть, в чём проблема?       Но Кози словно не замечает его ответа.       — …Как девочку я тебя и возьму.       Его руки резко, до боли вцепляются в бёдра и с силой тянут, выкручивая кости, приподнимают. И у растерявшегося Гакта уходит несколько секунд, чтобы осознать, что он уже лежит на диване под своим одногруппником с поднятой задницей и широко разведёнными ногами, крепко прижатый к подушкам.       — Нет… Кози, отвали! Уж для этого я точно сейчас не в настроении, отпусти меня!       Он пытается брыкаться, но Кози перехватывает одной рукой оба его запястья; сжимает пальцы так, что Гакт взвывает от боли не своим голосом — в противной скрипучей латексной перчатке всё ещё спрятан бинт, под которым кровоточит болезненная рана и наливаются чернотой гниющие следы наручников.       — Ори погромче, сейчас сюда кто-нибудь из стаффа прибежит, — хмыкает Кози, судорожно шаря рукой по его паху и пытаясь нащупать «молнию», — выломают дверь сгоряча, и придётся тебя трахать уже при них. Как тебе такое, а? Они, конечно, умеют язык за зубами держать, журналистам не проболтаются… Но следующие полгода за кулисами только и разговоров будет, что о твоей жопе.       Нащупав наконец застёжку и рванув её вниз, Кози легко проскальзывает ладонью за тугой пояс, водит ею вверх-вниз по стволу прижатого к бедру члена. Гакт едва не захлёбывается, так резко вскинув голову, что шею простреливает острая боль.       — Не сопротивляйся. — Его кусают за ухо, Кози с силой тянет вниз уже расстёгнутые шорты. — Тогда будет больно, но хоть не так унизительно. Или хочешь, чтобы я тебя трахал мордой в диван? Я могу, мне плевать, в какой позе.       — Не смей! — вырывается у Гакта хриплый вопль. — Мана меня убьёт за макияж, он меня красил целую вечность!       Кози сильнее стискивает пальцы на его запястьях.       — Тогда лежи тихо. И только попробуй дёрнуться, придушу нахрен.       Гакт нервно глотает слюну. От боли в ране он уже совсем не чувствует руку, она словно онемела и отвалилась. А ещё до него доходит бессмысленность беспокойства за макияж — он всё равно размажется, Кози настроен решительно, и вряд ли Гакт сможет удержать слёзы, слишком уж противно и унизительно. Они уже подкатываются к глазам и горлу.       Гакт всё ещё ёрзает, извивается и кусает губы, но Кози держит его крепко и свободной рукой оглаживает зад и бёдра, грубо, сильно нажимая. Там ещё со вчерашнего дня не зажили синяки от плети Маны и медленно чернеют ядовитые пятна, и Гакт невольно кривится от боли. Словно всё тело разом прекращается в огромный синяк, который отзывается болью на любое касание. Все они больные, двуличные змеи. Кози всегда кажется таким милым, с мягким голосом, обожающий весёлые розыгрыши и шутки, но в некоторые моменты в нём проявляется истинный садизм, и он начинает очень сильно смахивать на Ману. И становится понятно, из-за чего эти двое так близки.       Кози ухмыляется, наблюдая за его лицом, и пихает внутрь разом два сухих пальца. У Гакта в секунду темнеет в глазах, перед ними будто разлетаются брызги крови и расплывается трясущийся красный туман. Из горла вырывается совершенно отчаянный вопль. Обычно ведь пальцами почти не больно. Но только при смазке и если у партнёра нет желания намеренно навредить. Тело само собой дёргается в болезненной судороге, руки с силой сжимаются в кулаки, и Гакт бессильно всхлипывает.       Кози выпускает его запястья, но только для того, чтобы мгновенно ухватить пальцами за шею и придавить её, нажать подушечками под челюсть. Гниющие дыры на ней отзываются болью, и Гакт хрипит, закатывая глаза. Он чувствует, как пальцы продолжают пихаться внутрь неподатливого тела, хрип смешивается с подвыванием и стонами боли. Дышать тяжело, из зажмуренных глаз сочатся слёзы, несмотря на все попытки Гакта держаться.       — Что такое? — лениво тянет Кози, наклонившись к нему, и нарочно посильнее сжимает пальцы. — Разве тебе не нравится, когда с тобой грубо? Посмотри на себя. Спорим, ты кончишь от моих пальцев? Кончишь, ещё как. Знаешь, почему? Потому что ты шлюха. Ты был шлюхой и навсегда ей останешься.       Больше всего в ответ на это Гакту хочется грязно выругаться и с силой плюнуть ему в лицо. Но он только сипит и закатывает глаза. Кози с интересом наблюдает за ним, в то время как его пальцы уже совсем грубо толкаются в сжатый сфинктер и причиняют мучительную боль, с силой растягивая его.       Гакт уже почти теряет сознание от удушья, чувствует, как липкая пена с резким железным привкусом поднимается из судорожно сжимающегося желудка к горлу. Там одна желчь вперемешку с кровью, он не обедал и даже не завтракал сегодня, желудок пустой, но менее противно от этого не становится. Явно заметив его судороги, Кози слегка ослабляет хватку, а затем и вовсе отводит руку в сторону; зато его пальцы пихаются в тело ещё более остервенело. Он легонько касается свободной рукой налитой головки члена, и этого хватает — с хриплыми криками Гакт кончает, излившись на собственный живот. Капли попадают на туго затянутый корсет, и Гакт безвольно обваливается на подлокотник дивана, свесившись с него.       Он судорожно и жадно глотает воздух, который почему-то кажется густым и вязким, похожим на кисель. И приборы пищат громко и пронзительно, ножами вкручиваясь в уши и через них в мозг. Губы трогает кривая ухмылка.       Его только что чуть не задушил одногруппник, а Гакт бурно кончил от его пальцев, хотя совершенно этого не хотел. А сейчас его ещё и трахнут с особой жестокостью. Разве это не прекрасный разогрев перед концертом?       Гакт бессильно ёрзает, пока Кози за бёдра тянет его к себе и неаккуратно поворачивает на живот, а горячий влажный член трётся между бёдер. Даже презерватив не натянул, а ведь ему самому будет больно при этом. Липкая кровавая пена всё ещё стоит в горле, и Гакт боится, что его сейчас вырвет.       — Отпусти меня! — в истеричном голосе слышны булькающие звуки, он едва не захлёбывается рвотой. — Не хочу, не хочу… Не хочу, Кози!       — Заткнись, — его ударяют по спине, вырвав очередной крик боли, и Кози с силой упирается в него головкой члена, — тебя никто не спрашивает.       Ухватив за налаченные волосы и грубо закинув его голову назад, Кози пропихивается внутрь. Неподготовленное, дрожащее от бурного оргазма тело отчаянно сопротивляется такому злому вторжению, сжимает его член и причиняет боль своему хозяину. Гакт трепыхается, цепляется пальцами за подлокотник дивана, морщится и кусает губы. Глубже, глубже, глубже… В висках глухо стучит пульс, из носа по лицу стекает тёплая струйка крови, попадает на губы, оставляя за собой всё тот же железный привкус. От боли перед глазами плывут круги, нет сил уже даже на крики, только на подвывание и слабое сопротивление.       Но Кози быстро надоедает такая медлительность. Рыкнув, он вцепляется рукой в бедро Гакта и резко толкается в него до самого конца. Головка ударяет простату, Гакт вскрикивает. И чувствует, как тоненькие дорожки крови сбегают по ногам.       У него перед глазами опять всё темнеет от боли и ужаса, липкий ком рвоты подступает к самому горлу.       — Кози… — еле-еле, сквозь сбивающееся дыхание шепчет Гакт, пока гитарист наваливается на него сзади. — Хватит, умоляю… Или… Или хоть презерватив возьми… Мне больно!.. Больно, больно, больно…       Тот только хмыкает прямо в ухо и легонько кусает за шею, обдав её горячим дыханием.       — Ай-ай-ай. Разве Мана-чан не учил тебя держать лицо? — издевательски тянет Кози, дёргая за волосы и поворачивая голову к себе. Гакт сталкивается с насмешливым взглядом и густо глотает слюну, шмыгает носом, пытаясь остановить поток крови. — И тому, что старших надо слушаться?       Несмотря на собственную дрожь и ужас, Гакт находит в себе силы презрительно фыркнуть. Ясно теперь, кто автор затеи. Мана решил проверить его на вшивость и действенность уроков, сам пачкаться не захотел и подослал своего любимца.       — Это ты-то старший?.. Иди на хуй.       Несколько капель крови от этого фырка брызгают на выбеленное гримом лицо, и Кози нервно дёргается. В глазах вспыхивает злой огонь; грубо намотав волосы Гакта на кулак, он швыряет трясущееся тело обратно на диван и ускоряется, уже полностью отбросив все остатки осторожности.       Это невыносимо. Каждое его движение — сплошной фейерверк боли и кровавых брызг перед глазами у Гакта. Каждое прикосновение — раскалённая игла с ядом, втыкающаяся в кожу. И Гакту кажется, что ещё буквально один толчок, и он весь развалится по неаккуратным кровавым кускам, не успев даже пискнуть. И почему-то ему хочется, чтобы именно это и произошло. Только бы побыстрее всё закончилось.       Он бессильно всхлипывает, упершись лбом в подлокотник, скребёт пальцами обивку дивана. А Кози, как назло, только распаляется всё больше и совершенно не собирается кончать. Гакт бы радовался этому… Но в других обстоятельствах, а не лёжа под ним со спущенными шортами и льющейся отовсюду кровью.       Внезапно Кози издаёт громкий протяжный стон, его движения становятся совсем хаотичными и быстрыми. Буквально несколько таких толчков — и Гакт внезапно чувствует свободу. Но он не успевает выдохнуть с облегчением, Кози рывком поворачивает его обратно на спину и с силой тянет к себе за волосы, заставляя приподняться.       Догадаться, чего он требует, несложно. При виде члена, залитого его, Гакта, кровью, к горлу опять подступает тошнота, и он кривится. А Кози только хмыкает.       — Открывай пасть. Ты же не хочешь, чтобы я испачкал тебе личико, правда?       Гакт чувствует собственные слёзы и прокушенные до крови губы, макияж уже безнадёжно испорчен, и это его волнует сейчас меньше всего. Скривившись, он отворачивается. Слабая, бесполезная попытка, его мигом хватают за волосы и с силой упирают член в сомкнутые губы.       — Соси, сказал…       Деваться некуда, и Гакт, плотно зажмурив глаза, медленно размыкает губы и слегка сжимает их вокруг влезшего в рот члена. Делать минет он ненавидит и, если верить бывшим любовникам, не умеет от слова совсем, хотя кое-кто из них со смехом говорил, что губы у него такие, будто только и предназначены для того, чтобы сосать кому-то член. Головка давит на язык, задевает при движении нёбо, и от этого к горлу опять подступает рвота. Гакт думает, что лучше бы его уже стошнило, легче бы стало. Он пытается дышать через нос, чтобы не захлебнуться, считает про себя каждое движение головы. И слабо надеется, что всё же это не продлится долго.       Почувствовав, как член запульсировал, Гакт с силой упирается ладонями в живот Кози, пытаясь отстраниться, но Кози живо надавливает рукой ему на затылок. Секунда — и в рот брызгает тёплая, вяжущая горечь, Гакт широко распахивает глаза.       — Глотай, — не моргнув глазом приказывает Кози.       В таком положении у него и нет выбора, кроме как проглотить или захлебнуться. Снова зажмурившись, Гакт изо всех сил отправляет вязкий липкий комок в желудок. Кози не выпускает его, пока не убеждается, что он проглотил всё; едва он разжимает пальцы, Гакт обваливается на диван, стукнувшись головой о подлокотник, и судорожно кашляет. Смешавшиеся вкусы спермы и крови образуют нечто отвратительное, и он со всей силы зажимает себе руками рот.       Несколько минут уходит, чтобы слегка прийти в себя и осознать весь ужас случившегося. Всхлипнув, Гакт приподнимает голову, и его вдруг почти ласково гладят по волосам.       — Какое очаровательное заплаканное личико… — ласково тянет довольный донельзя Кози.       — Иди на хуй! — взвывает Гакт, еле живой от произошедшего, и с силой ударяет его по запястью. — Не прикасайся, а то меня сейчас вырвет прямо на тебя!       — Всё ещё грубишь? Вот дурачок, — Кози хмыкает. — Не волнуйся, сейчас прокашляешься и петь только лучше будешь. Ещё мне «спасибо» скажешь, Мана-чан тебя похвалит.       — Отвали, — выдыхает Гакт сквозь зубы. — Отвали! Даже близко ко мне больше не подходи!       Кози ухмыляется и, потрепав его по волосам напоследок, встаёт. Через пару секунд за ним захлопывается дверь, и из коридора доносится весёлое:       — О, Мана-чан, а я тебя как раз ищу! Пойдём, ты мне нужен…       Гакт сжимается в комок и обнимает себя за плечи. Так он и думал, Мана явно всё это время неспешно прогуливался возле дверей и всё слышал. Впрочем, плевать. Всё тело ноет, ужасно болят повреждённые бёдра, а перчатки на руках все промокли от крови, она сочится из тех чёрных ран, что оставили вчера наручники. Притянув к груди кулаки, Гакт дрожащими пальцами натягивает скрипучий латекс повыше. Ему бы только микрофон удержать. Но он не представляет себе, как будет выступать в таком состоянии.       — Ненавижу… — выдавливает он из себя и кривится. — Ненавижу, я ненавижу вас всех!       Так долго сдерживаемые горькие рыдания наконец-то вырываются наружу, и Гакт, вскинув голову, позволяет себе зареветь в голос.       «Как странно… Я уверен, что с мной такого не случалось, но… Почему мне кажется, что это уже было в моей жизни?..»

***

      Рыдающий Гакт остаётся запертым в гримёрке, скрывается под маской. Спрятать его там, измученного, такого грязного, сломанного и изуродованного, не так уж и сложно. А на ярко освещённую, украшенную декорациями замка сцену выходит с микрофоном Гакт Камуи.       Сегодня Гакт Камуи ослепителен как никогда. Так прекрасен и изящен в своих обтягивающих костюмах и на высоченных каблуках. Его голубые глаза безумны. Его низкий глубокий голос звучит непривычно хрипло, но от этого ещё более сексуально, дыхание слегка сбивается в перерывах между песнями, когда он заигрывает с залом. И танцует он отточенно и страстно, в точности повторяя за Маной — ни одного лишнего или хоть чуть-чуть неуклюжего движения.       Гакт Камуи — чёрная звезда, прекрасная и устрашающая, знаменующая собой конец мира. Под сверкающим фасадом его кости трескаются от боли, а кожу покрывают неровные чёрные пятна и слезающие с неё сухие беловатые плёнки. Вот только вряд ли в зале кто-то это заметит или поймёт.       А после концерта, уже глубоко в ночи — традиционная огромная вечеринка. Это неизменный ритуал в их мире, возможность отдохнуть и повеселиться, зная, что тур позади. В это время приходят родственники и друзья, некоторых фанатов подпускают поближе. Набитый людьми зал, море алкоголя, которым заливается смертельная усталость. Гакт улыбается изо всех сил, чувствуя, как маска въедается в лицо. А в голове он снова слышит писк приборов и собственный плач, тихий, горький и мучительный.       «Потерпи немного, Гакуто. Скоро всё закончится».       Он машинально ищет глазами Ману и обнаруживает его возле одного из столиков — держа в руке бокал шампанского, лидер довольно оживлённо болтает с какой-то незнакомой Гакту парочкой. И Гакт внезапно для самого себя чувствует тревогу, уже ставшую привычной. Удивляясь этому беспокойству и старательно удерживая на лице ослепительную улыбку, он подходит поближе к компании.       — Мана-чан, — в его голосе звучат свойственные Гакту Камуи нотки капризности, — Мана-чан, это твои друзья? Познакомь.       — А, Гакт, вот ты где, — Мана замечает его и качает головой. Но, как обычно, не улыбается. — Знакомьтесь, господа, это наша звезда, вокалист Гакт Камуи. Гакт, это мои новые друзья, Дада и Калм. Они только-только собрали группу, «Velvet Eden» назвали, и хотели посоветоваться со мной по части продвижения.       — Рад знакомству, — Гакт кивает и окидывает взглядом парочку, почти синхронно качнувшую головами в ответ на приветствие.       Мана мог бы и не говорить о группе. По ним видно — они из этой тусовки. Низкорослый парень очень похож на самого Ману — тот же кукольный макияж, те же волосы с прямой чёлкой, те же излюбленные кружева и высокие каблуки. Гакт, привыкший к Мане, не видит в его образе ничего необычного. А вот во втором парне, которого Мана назвал Калм, высоком и одетом в чёрное, мелькает что-то странно знакомое.       Бледное точёное лицо, выпирающие скулы, две широкие гладкие пряди волос обрамляют его, губы красивой формы, на лоб падает пушистая чёлка, а тёмные глаза смотрят прямо перед собой мёртвым безучастным взглядом. Гакт слегка щурится. Слишком специфическая внешность, он определённо где-то уже видел этого парня, но где?       Калм медленно переводит на него безжизненный рыбий взгляд, и в ту же секунду Гакта словно окатывает ледяной водопад. Он мгновенно вспоминает ночной переезд из Осаки, сопровождаемый кошмарами. Это тот самый странный проводник из поезда, только, кажется, без ожогов, слезающей кожи и одетый не в форму, а в красивую чёрную рубашку из тонкого шёлка и узкие брюки.       «Не может быть… Почему этот тип здесь?»       — Чу-чух, чу-чух, — вырывается у Гакта сдавленный шёпот, который, как он надеется, слышит только он сам. — Чу-чух, чу-чух… Смешно, хихихи… Ночь, Нодзоми, туалет… Хи-хи-хи. Смешно.       Калм слегка нервно дёргает бровью, будто ухитрился по губам прочитать его бред. И через секунду Гакт чувствует, как на плечо ложится узкая ладонь и слегка дёргает.       — Гакт? — Мана тревожно окликает его. — Что с тобой?       — А? — Гакт вздрагивает и поворачивает к нему голову. — А что со мной, Мана? У меня макияж размазался?       Мана слегка поджимает губы.       — Нет, просто ты побледнел, как будто призрака увидел.       — Нет-нет, всё в порядке, — Гакт громко выдыхает и снова навешивает на лицо маску. — Всё хорошо. Просто устал… Пойду выпью чего-нибудь.       — Не напивайся особо, — выкрикивает Мана ему в спину и возвращается к беседе с новыми друзьями.       Чувствуя, как подкашиваются ноги, и так уже отчаянно ноющие от каблуков, Гакт отходит в сторонку, прижавшись к стене, и наблюдает за этой пресвятой троицей. Взгляд его плотно прикован к Калму. Может, ошибся? Бывают же в этой жизни двойники… Но тут мужчина слегка дёргает головой, высокий воротник рубашки отворачивается, и Гакт видит под его ушами странные шрамы. И, будто почувствовав его взгляд и решив добить, Калм поворачивает голову и ухмыляется.       «Не у тебя одного нет лица, малыш».