5.
3 декабря 2025 г., 07:02
N-ская 62-8. Запах известки, сырых половиц, летнего вечера в цвету. Старая стиральная машина вцепилась в воздух прихожей лоскутьями облупившейся краски. За выцветшей занавеской рядом с ней висят зимнее пальто с облезлыми воротниками и засаленный тулуп, в котором дедушка ездит на зимнюю рыбалку. Неровные половицы скрипят под ногами, несколько минут назад топтавшими сочную траву и песок. Если пройти мимо ванной комнаты, то почувствуешь легкий шлейф дешевого порошка. Проходишь на кухню, садишься за почерневший от времени стол, накрытый вытершейся, грязной клеенкой, и бабушка наливает тебе суп в надколотую пиалу. Поел — и сиди спокойно, смотри с дедушкой телевизор, читай или играй, но ни крикни, ни пикни. Слушайся беспрекословно. Если не слушаешься, сразу позвонят матери, которая не заставит себя долго ждать и при встрече разразится руганью. Ненавижу этих… Предателей. Что не так, сразу матери звонят. Могли бы хоть раз иначе отнестись. Я бы отнесся на их месте. Только я не там.
Но, несмотря на мамин гадкий характер, я очень её любил. Удивительно, как глупо. Она изобьет меня и бросит плакать в комнате, специально погасив свет. А я плачу и жду, что у мамы переменится настроение и она вернется. Обнимет меня. Извинится. Мы помиримся и обо всем забудем. Но она, кажется, и не думала извиняться никогда, ха-ха-ха. Ей просто не приходило такое в голову.
Я любил маму несмотря ни на что. И всегда ждал её домой, подолгу простаивая у окна и выглядывая её на аллее, ведущей к дому. Когда видел любую похожую на нее женщину, начинал волноваться: «Неужели она вернулась? Пусть это будет она!»
Но «ею» эти маленькие фигуры оказывались крайне редко, что, впрочем, не умаляло моего энтузиазма.
Эти воспоминания живут во мне и так мучительны, что у меня сводит горло и кружится голова, когда они всплывают.
«Интересно, кого-нибудь из них уже нашли?» — мелькнуло у меня в голове, — «нет, глупости, я хорошо их спрятал». Вдруг мне подумалось, что рано или поздно некоторых все равно обнаружат и начнут расследование. Земля просядет/рыбы сожрут мясо, потоки воды размоют скелет, и кости вынесет течением к берегу. Или кто-то просто удачно забросит удочку.
«Если просядет. И если кто-то забросит удочку», — отозвалось что-то в голове.
В городе рано или поздно свяжут друг с другом исчезновения, выставят дополнительные патрули в штатском, и нет… Я знаю, как работает эта система, лишь урывками. Этого недостаточно. Что я могу сделать, чтобы эти гады не поймали меня? Почитать биографии серийных убийц, которые очень долго оставались не пойманы. Что позволяло им оставаться на свободе так долго? Какие ошибки были допущены и с их стороны, и со стороны полиции, и со стороны жертв?
Оставшиеся полтора месяца каникул и до наступления холодов в ноябре, как и планировал, я изучал биографии не только тех преступников, которые оставались непойманными долгие годы, но и тех, кто успел совершить только одно или два преступления. И какие ошибки они сделали.
Если я буду смотреть только на лучших, то запросто могу фатально оступиться, ведь они либо не совершали очень серьезных просчетов, риск которых может возникнуть в моей ситуации, либо эти просчеты удачно остались незамеченными. Таким образом, в руках у меня была бы только половина картины. Так что я решил смотреть не только на победителей и то, почему они победили. Но и на то, почему проигравшие проиграли.
И ещё, очевидное наблюдение: талант к убийствам (заманить, убить, скрыть) такой же, как к математике или пению. Это желание + способность + очевидная склонность. Нельзя выйти на улицу, начать убивать и делать это двенадцать лет, пока тебя ищут и боятся все, а самые близкие ничего не подозревают. Как это было в случае Чикатило.
Общество пристально и тревожно разглядывает каждого, а в тебе не видит ничего подозрительного. И ты продолжаешь. Чикатило искал весь союз. Области его «промысла» были наводнены полицейскими в штатском. Везде были патрули. У многих брали образцы крови, обыскивали. Общество дрожало от страха и бессильного негодования. И что же? Андрей Романович не только не думал останавливаться, но и убивал (в том числе) днем. Какого-нибудь очередного ребенка. Маленький пятачок зелени рядом с автомобильной эстакадой — вот и все, что ему было нужно.
Или Гэри Риджуэй, промышлявший в окрестностях двух городов: Сиэтл и Такома. Вдоль шоссе девяносто девять. Казалось бы, область не такая уж и большая и кто-то должен был запомнить его грузовик, регулярно там мелькавший. Была даже одна выжившая жертва, которой удалось вырваться и сбежать, а затем заявить в полицию. Но даже это не помогло поимке. Что это, как не дьявольская удача? Что это, если не талант?
Пора перейти к работе над моими ошибками:
Я буду искать жертв не только в лесополосах, на пятачках безлюдных остановок или станций за городом, но и начну действовать внутри него. Город будет увлекательной пробой пера, интересным и опасным упражнением. Остальное никоим образом не отменяется. Ну и, конечно, любимых моих садовых забулдыг и проституток-индивидуалок я не бросаю. А их я не всех убиваю, кстати. Среди них есть вполне нормальные женщины, которых и не подумаешь обидеть. Они дарят тепло за скромную плату тем, кто не может получить его иначе. Многие мужчины внутренне сгнили бы от одиночества, печали и безысходности, если бы не проститутки. Конечно, мысль не нова, но раз ничто не ново под Луной, то и мне повториться не стыдно. Забулдыги же — безобидные пьяницы, это не со зла. Я просто должен оттачивать свое ремесло. Четко понимать разницу между потерей сознания и смертью при удушении, грань между которыми иногда очень и очень тонка. Куда бить, как бить, сколько человек проживет с той или иной раной. Ах, да, я начал использовать нож. Мое мастерство растет, и теперь я могу это делать. На этих людях я пробую, делаю, провожу работу над ошибками. Это, своего рода, подготовка к настоящему делу.
Итак, самое главное, что я понял, изучая теоретические материалы и пробуя себя в деле:
Часто виновника тяжкого преступления вычисляют по самым безобидным правонарушениям. Следует быть максимально осторожным.
Когда преступление сходит человеку с рук, он испытывает эйфорию. И, со временем, становится все менее осмотрительным. Не допускать этого.
Идя в лес, закреплять на подошвах ботинок ещё одни подошвы большего размера, чтобы сбить с толку трасологов и не нацеплять земли, травы и пыльцы на свою обувь.
Никогда не возвращаться на место преступления. НИКОГДА!
Не недооценивать детей. Они запросто запомнят то, что видели, и скажут об этом.
Любое место преступления со временем меняется. Нужно это учитывать, когда думаешь, где сделать очередное захоронение.
Погребенные в одном месте трупы разлагаются с разной скоростью. И никто не знает почему.
В идеале лучше не хоронить труп, а сжигать его, дробить кости и развеивать это в месте, куда трудно добраться. Этим мне нужно озаботиться особенно хорошо. Можно использовать автомобильные покрышки, они дают высокую температуру при горении.
Не пользоваться интернетом при выборе жертвы. Нападение должно быть внезапным. И, конечно же, мы не должны знать друг друга, так как в первую очередь проверяется окружение убитого.
Доброжелательные, открытые и отзывчивые личности вне подозрений у большинства людей.
Вроде, правила совершенно очевидные, но именно простые ошибки становились фатальными в большинстве случаев.
***
Январское солнце светило мне прямо в лицо, когда я проснулся. 10:49. Сиршэ наверняка тоже проснулась. Я резко сел на кровати с желанием позвонить ей, но испугался. «А вдруг это вызовет лишь раздражение?» Страшно не хотелось услышать его в голосе любимого человека. «Вдруг она хочет расстаться и решится сегодня?» «Вдруг ей будет скучно говорить со мной?» Хотя нет. С чего бы это мне бояться? Откуда эти мысли? Я задумался. Как же выяснить, каким образом пойдет разговор? Как сделать так, чтобы она была мне рада? «Стоп. Кто вообще сказал, что мы способны влиять на чувства других людей?» — послышалось в моей голове. Мама говорила. Будто бы отец ушел из-за меня. Он просил ее сделать аборт, но она решила рожать, потеряв человека, которого любила. И теперь называет неблагодарным ублюдком, когда я делаю что-то по-своему или ошибаюсь. Снова вспомнилось детство: Я сейчас-то себя виноватым чувствую, а в детстве буквально задыхался от стыда и чувства вины. Так что попытался стать для нее самым лучшим сыном. Чтобы она полюбила меня. Перестала сердиться и не плакала от того, что я получился «оторви и брось», как она выражалась. Я желал стать таким, каким она хотела меня видеть. Искренне был убежден, что все изменится, если я смогу. Но я не смог. Она все равно смотрела на меня с разочарованием. С затаенным сожалением. С отвращением. Стоило допустить хотя бы небольшую ошибочку. Сказать что-то не тем тоном. Посмотреть не так, как нужно было. Постоянный самоконтроль сводил с ума. Никогда нельзя расслабиться. С тех пор я и не расслаблялся. Это сыграло мне на руку сейчас. Ни одной улики не оставил, все концы в воду. Нигде себя не выдал. Но это отнимает здравость рассудка. По капельке. Каждый день. Реальность утекает сквозь пальцы, словно песок. Когда крупиц здравомыслия, связанных с реальностью, не останется, я попаду в психушку и сгнию там. Это последнее место, где мне хотелось бы пребывать, исключая тюрьму. И я знаю, о чем говорю. Там я впервые оказался в тринадцать. И там же один из психиатров сказал мне очень мудрую вещь, которую я запомнил навсегда: «…правда в том, что мы не можем повлиять на чужие чувства, как бы ни хотели. У твоей мамы была потребность переложить ответственность за собственные, и она это сделала». Так вот откуда это воспоминание! Старая добрая детская дурка… Я попал туда после очередного холодного разноса, когда она резала меня без ножа. Цедила сквозь зубы, что у всех дети как дети, а ей досталось гадкое отродье, которое позорит её и жрет нахаляву. Что я хорошо устроился: еда, одежда, телевизор. Сел на ее шею и даже не думаю о том, как ей тяжело. А когда вырасту, то забуду все это и брошу её одну на пороге старости. Причиной этого стал громко мяукающий кот, который мешал ей спать после ночной смены. (Я принес его с улицы полгода назад и выходил. Он даже не мог держать голову, таким был слабым. Пришлось буквально на коленях надрывно умолять маму позволить оставить его. Когда я попросил у нее денег на его лечение, она сказала: заработай сам, раз такой умный. Я начал раздавать листовки на остановках и рассовывать их в почтовые ящики. Деньги обещали в конце месяца, поэтому пришлось занять у бабушки, ведь они нужны были сейчас, до конца месяца кот бы просто не дожил. Уверен, мама это понимала. Она специально хотела сделать так, чтобы он умер). Надо сказать, что все остальное было сделано: полы помыты, ковры вычищены щеткой, завтрак готов, уроки сделаны, грязной посуды нет. Она сказала, либо я его выбрасываю, либо ухожу сам. Если не нравится, мы можем уйти вместе. Дала полчаса на сборы. Я начал ей перечить, говорить, что кот не виноват, у него может что-то болеть или он хочет кошку. И что он просто не понимает, что тебе нужно поспать. Если бы понимал, то не стал бы. — Как жрать за мой счет в три горла, это мы понимаем! Пусть подумает на улице, может, придет в голову что умное! — она схватила, стремительно прошла через комнату в коридор и выбросила его за входную дверь. Он испуганно бросился назад в квартиру в тот самый момент, когда она с размаху захлопывала дверь. Время замерло. Я не помню, что дальше было. Кажется, я разгромил всю квартиру и нанес ей два неглубоких удара ножом, а затем выпрыгнул из окна четвертого этажа. Сломал обе ноги. Я пробыл в больнице полтора месяца, потом шесть в лечебнице. Мама приходила редко, да и я не хотел её видеть. Не выходил в комнату для свиданий. Она словно… Перестала для меня существовать как мать. Так, пустая оболочка. Я ел яблоки и бананы, которые она приносила, но на вкус они были, как песок. Я не хотел домой. Тут мне было хорошо. Никаких уроков, никакой посуды, полов и стирки. А главное, матери. Я не скучал, даже не вспоминал о ней. Оно как-то само собой не вспоминалось, словно она была какой-то дальней родственницей, с которой вы общаетесь раз в десять лет на чьих-нибудь похоронах. Я стирал одежду в душе или в раковине. Сушил на батарее под полотенцем нижнее белье. Остального можно было не стыдиться. Поэтому ничем не прикрывал. Иногда, когда санитары звали меня в комнату свиданий, я отдавал им листок, на котором писал то, что мне необходимо: мыло, шампунь, пара носков. Она ни разу не отказала, что для меня было удивительно. Раньше сказала бы: «Пойди и заработай». Дома я много раз стирал одежду и мылся средством для посуды. Через четыре месяца начались сеансы семейной терапии. Поначалу все шло… Не туго, вообще никак, но постепенно наладилось. По крайней мере до той степени, которая устроила психолога (милую женщину лет тридцати пяти с усталым взглядом). Мать говорила, что злилась на отца, что не хотела однажды увидеть меня таким же бесчувственным и эгоистичным, что на самом деле любит меня и бла-бла-бла. Однако не бывает так, что ты в один прекрасный день садишься, говоришь с взрослеющим ребенком и все становится хорошо. Ты с самого начала должен стремиться к пониманию, с самого начала говорить. Ты с самого начала должен слышать его и тем самым учить слушать. Потом уж ничего не выйдет. Мне больно. Мне страшно. Мне гадко. Мне одиноко. Мне холодно. Меня все это душит, слепит каждый день. Поэтому я убиваю женщин, чтобы уменьшить страдания. Убиваю нечестивых, бессмысленно жестоких к тем, кто не может защититься. Уничтожаю таких же чудищ, как моя мать. Чтобы вздохнуть спокойно. Теперь, когда я разложил все по полочкам, вернемся к Сиршэ. Я сосредоточился. Она любит меня не потому, что я способствую этому какими-то своими действиями, мыслями и желаниями. Она выбирает это сама. И может выбрать другое в любой момент. НО, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, Я И БОЮСЬ СТРАШНО ЭТОГО ДРУГОГО! Однако чему быть, тому не миновать. Нужно звонить ей и услышать все, что она мне скажет. Даже если это будет что-то ужасное. Раздался телефонный звонок. Я подошел медленно, по пути полностью прогоняя мысль о том, что это она, чтобы не разочароваться в противном случае. — Да? — Привет, — с улыбкой выдохнула Сиршэ в трубку. — Привет… — я растаял. Это она. Какая обычно. И вдруг я заплакал. — Ты чего? — Тебя ждал, и вот… — А чего не позвонил сам? — она продолжала улыбаться. — Боялся, что ты больше меня не любишь. — Я тебя люблю и всегда буду рядом. — Врешь. — Вот увидишь. — Я люблю тебя. — И я очень люблю тебя. Приходи ко мне? Я кое-что приготовила. — Что? — Увидишь. — Хорошо, что-нибудь взять с собой? — На твой выбор, солнышко. Кстати, хочешь, выйду тебе навстречу, и мы прогуляемся вместе? — Нет, сиди дома, на улице холодно. К тому же, сама знаешь, люди пропадают. А я не смогу жить без тебя, — я шмыгнул носом. — Так они же пропадают в темное время суток. Да и то на окраинах. Так что не бойся. Давай на нашем месте. Через сколько? — Полчаса. — Хорошо. Целую. — Тьмок. Мы одновременно повесили трубки. Я торопливо запрыгнул в душ и, отмокая под теплыми струями, чистил зубы, чтобы не терять время. «Интересно. Вот есть живая изгородь. Если она умрет, то как её называть? Мертвая изгородь? Мертвая живая изгородь?» — подумал я. Сплюнул себе под ноги, прополоскал рот и взял мочалку с мылом. Город всполошен, все знают, что я делаю. Родители встречают детей из школ. Мужья и возлюбленные — жен с работы. Или же те ходят группами. Группы добровольцев патрулируют город вечером. Другие клеят листовки с лицами и приметами пропавших, третьи ищут их. В подворотнях, заброшенных домах, на стройках, в садах, лесах… Магазины, даже самые маленькие, чтобы не потерять покупателей, начали доставлять продукты на дом. Город боится меня, как чумы. Меня, того, кого он отверг. Бросил и раздавил своей большой каменной подошвой, как тлеющий окурок. Да, пожалуй, мне нужно остановиться. Нужно получать права и устраиваться дальнобойщиком. Я вышел из ванны, снял с гвоздика широкое полотенце, обмотался и пошел в комнату, чтобы одеться. В коридоре было светло — простыни, которыми я завесил окна гостиной и кухни на первом этаже, были серыми и отлично пропускали свет. В нашем доме почти отсутствовала внутренняя отделка. Мы строили дом, но в какой-то момент мама познакомилась с местным лавочником и годом позже переехала к нему и его сыну от первого брака. Не то чтобы мне слишком плохо жилось в одиночестве. Дом достроен, в нем тепло, но внутренней отделки нет. Немного грустно смотреть на голые стены, тянущиеся вдоль них пыльные провода и ходить по шершавому бетону. Если на него случайно упасть, то обязательно сдираешь кожу с колен. Мыть из-за фактуры тоже неудобно. Но мне, наверное, равно. Хотелось бы думать, что мама оставила меня присматривать за домом. Но, по факту, она просто устроила свою личную жизнь и бросила меня. Ведь можно было просто поставить сигнализацию и жить всем вместе. Да и вообще, что тут красть-то… Проснулась и с приветливым мяуканием ко мне подбежала кошка. Начала тереться о ноги, заглядывать в глаза, валяться пузом кверху. Я взял её на руки и отнес в свою комнату, посадив в кресло. — Мне нужно одеться, Шарлотта, — сказал я, сложив руки лодочкой и несколько раз пригладив её шерсть от макушки до хвоста. Затем, не удержавшись, обнял и потерся щекой о её серую, мягкую шерсть. Да, лучшие корма и витамины делают свое дело. — Ты выглядишь потрясающе. Кто твой парикмахер? — улыбаясь, я заглянул ей в глаза. — Мав, — она мотнула головой и медленно моргнула. — Вот как. Схожу к нему обязательно. Надо узнать, есть ли запись на четверг, ха-ха. — Пурр. — Ах ты, моя булочка. Моя Лотти. Мой персик, — я снова её затискал. Котенок спал в своей теплой коробочке, и я не стал его будить. Насыпал им еды, оделся и вышел. Пришел на место немного раньше назначенного времени, но она уже была там. — Я знала, что ты придешь раньше, — она тепло улыбнулась, — не хотелось заставлять тебя ждать. Как мило. Мои щеки покраснели. Неужели она на самом деле такая? Я протянул ей шоколадку. На самом деле, я купил целую коробку разных сладостей и спрятал в прохладном подвале, чтобы никогда не приходить к ней с пустыми руками. — Держи. Она посмотрела на меня так… В этом взгляде было столько нежности. Столько любви. — Ну ты опять, ха-ха. Не стоило, — она опустила глаза. Неловко. Это же просто шоколадка. — Я не хожу к девушке с пустыми руками. — Мы бы и так в магазин зашли. — Не обсуждается. Она смущенно рассмеялась. — Спасибо. Мы шли, держась за руки. — Что тебе сегодня снилось? — Сон, в котором черепах опускали в кипящее масло. Кстати, масло интересно тем, что никогда не поймёшь, холодное оно или горячее. Вот золотое масло в начищенной до блеска кастрюле. И туда на лопатке опускали большую черепаху-трионикса. Она начала шипеть, ее окружило кольцо пузырьков — это жидкость выходила из её повреждающихся тканей. Поднялся пар. Это вода испарялась из жидкости и прочие легкие компоненты. И сквозь этот пар я увидел две тени. За ещё одной большой кастрюлей. Других посетителей. Побольше и поменьше. Я слышу их разговор урывками, потому что слишком занят необычным убранством, диковинными приборами, к тому же, готовит гигантский морж в потемневшем, полосатом, рыже-фиолетовом поварском колпаке. Морж в поварском колпаке! На кухне с жареными черепахами, где тени учат друг друга жизни. И, какое бы Бог ни сулил тебе могущество, если цена этого — твоя душа или духовное рабство — никогда не преклоняй перед ним колен. Вот что я услышал прежде, чем проснуться. Сиршэ промолчала. Мне всегда снятся странные, яркие, пугающие сны. — А тебе что? — Ты, — она улыбнулась, — мы поехали в колледж и по дороге обсуждали нашу свадьбу. Кстати, о колледже! Спасибо, что всегда встречаешь меня. Даже в ущерб своему расписанию. — Ты для меня важнее всего на свете, Сирше, — я искренне улыбнулся. Потому что не врал. — Мэрия создает добровольческие отряды. Мама сказала. 4 смены. Утренняя, дневная, вечерняя и ночная. Платят немного, записываются в основном студенты. Город на ушах, творится что-то невообразимое. Ты пойдешь? Я замолчал, затем улыбнулся, повернулся к ней и сказал: — Пойду. Как говорится, если жизнь дает тебе лимоны, делай лимонад. Сегодня мне пришло в голову, как продолжить пользоваться шокером. Я решил поместить плату в корпус какого-нибудь портативного радиоприемника. Остаток пути я думал о том, что нужно подыскать определенное место. Гараж, подвал… Что-то, где меня никто не побеспокоит. Для одной из задумок.
