4.
7 ноября 2025 г., 05:45
Я едва вступаю в жизнь, а уже благодаря тебе не верю ни в кого и ни во что. «Тот, кто не верит в Отца моего, не войдет в царствие небесное». Тот, кто не верит в мать свою, не войдет в царствие земное. Любая вера кажется мне обманом, всякая власть — сущим бедствием, всякая нежность — расчетливостью. ‹…› Я существую, я живу, я нападаю, я разрушаю.
Эрве Базен. Змея в кулаке
Хр-хр-хр. Возвращаюсь окольными путями домой. Обочины пустынного шоссе — полоса препятствий из рассыпчатых белых сугробов и слепящего света фонарей, что гудят, отгоняя тьму, выползающую из мрачного бора. Бреду, словно безумный, словно последний человек в землях чудовищ. А в наушниках аудиокнига. Чехов. Ш-ш. Хр. Съезжаю под мост, чтобы свернуть во дворы, напоенные паскудным мраком ночи маленького тихого городка, в котором никому и никогда не было дела до моей боли. В котором одноклассники не захотели пощадить меня, научившегося безответной беспомощности дома, а остальные стали созерцателями моих унижений. Шумной толпой, испытывающей кровожадный интерес к чужим страданиям. Сиршэ ничего не знает. Это только мое. Ох-х-х-х… Как же я хочу увидеть мир глазами обычных людей, которым доступны мирские радости. Кажется, это просто, но на самом деле обычное видение невозможно, если ты необычный. Запах попкорна в парке, тихая музыка из колонок, притянутых к деревьям стальными хомутами, аттракционы… Или погожие летние дни у озера в компании спасательного круга, минералки, шашлыков и безликих родственников,***
— Хочу пиццу с ананасами. — Закажи, — я кивнул. — Нет, дорого. — Сколько? Сирше озвучила цену. — А сколько у нас есть? Она вновь назвала цифру. — Хватает же. Заказывай. Она взяла телефон в руки. Мы молчали. Хрустнула свеженькая страничка книги, которую я прикрыл, пока мы лежали, и к чтению которой вернулся, когда она пошла делать заказ. Прошла пара минут, и я, почувствовав что-то не то, спросил: — Ну как? — Заказала ролл и картошку. — Но почему? — Дорого. Пицца — это дорого. Мне стало как-то особенно противно от этой мелочности, учитывая, что я угощаю. Я повернулся к ней. — Если чего-то хочется, то не надо себе отказывать. — Я знаю, но… — «Завтра» наступает не для всех, — я немного помедлил, — надо успевать радоваться, пусть и мелочам. — И это говорит человек, который не хочет жить, — она криво усмехнулась в ответ на мое ханжество. — Именно поэтому я имею право так говорить. Хотя дело ведь не только в этом, верно? Просто я убедился в этом воочию… Она улеглась ко мне на плечо и прижалась. А я прижался к ней и задумался о своем. Мы молчали, и она уснула в ожидании заказа. Мне непонятна логика некоторых суеверий: в частности, одно гласит, что нельзя фотографировать человека, если его вся голова не попадает в кадр. Иначе тот её лишится. Но если два человека фотографируются и один из них низкий, а второй высокий, то в первом случае, если фотографирует низкий, не влезает высокий. А если фотографирует высокий, то у низкого влезает только голова. Положим, высокий может пригнуться или низкий — на что-то встать. Но не всегда низкому позволяют сделать это обстоятельства. В современном мире обезглавливание встречается гораздо реже других причин смерти. И даже если взять конкретно их, я не думаю, что многие из этих людей не влезли в кадр. В чем тогда причина смерти этой женщины? Фотографировалась с удавкой на шее? Ну, может быть, хотя это маловероятно. Перед глазами заплясали яркие образы: ее голова, синяя, как слива, упала на плечо, распухший язык вывалился изо рта. От промежности по штанам тянулись влажные ручейки. Желтые капли падали с носков ее грубых ботинок (китайские Мартинсы с желтыми шнурками, испачканные жидкой лесной грязью) в хрустящую медно-золотую листву. Тук-ширх. Тук-тук-ширх. Мама, где ты? Почему ты меня не ищешь?***
Я позволил себе остановиться у ручья под маленьким акведуком в надежде увидеть рыбок. Солнечные отблески воды скакали во все стороны, как брошенная с размаху мелочь. Спокойная вода лизала камни и тащила вниз по течению редкие травинки сухостоя. Я простоял там довольно долго, это даже было опасно (вдруг кто-то меня заметит). Но рыбок так и не увидел. Это меня очень расстроило. Вернулся домой и занялся бытовыми делами. Стирал одежду, мыл полы, протирал пыль, готовил. Приводил в порядок вещи. День пролетал как-то незаметно. А вот вечер… Сегодня выдался один из тех приятных солнечных вечеров, когда обнаруживаешь в сетке вещания любимый фильм детства и ложишься на диван в пустом доме безо всяких мыслей. Мне хотелось снова вскочить, немедленно начать что-то делать. Давило ощущение, что жизнь дана мне не для того, чтобы лежать на диване. Бог не для того даровал мне знание, чтобы я пролеживал подушки. Совесть и готовность действовать бурлила во мне, но я остановил себя. «Любому рано или поздно нужен отдых. Если я буду работать на износ, то упущу что-нибудь и меня поймают раньше, чем свершится Его Замысел. Так что лучше отдохнуть и продолжить со свежей головой». Я устроился поудобнее и погрузился в просмотр. Странно. Раньше это кино казалось таким длинным и богатым на события, и словно полдня шло. В реальности его длительность была всего девяносто пять минут. Он не произвел такого же впечатления, как в детстве (чему я немного удивился), и все же мне было хорошо от чувства приятной ностальгии. В нос ударили запахи свечей и ладана. На глаза начал давить полумрак церковного купола. С фресок и икон на меня безучастно смотрели святые. Я закричал, отогнал это наваждение и снова оказался на своем диване. Отдышался. Это всего лишь иллюзия… Всего лишь странный мираж, порожденный светом моего сознания. Или это Он дает мне знак, что я не один? Что все правда и я не сошел с ума? Прижал ладони к лицу и потер его. Глубоко выдохнул и проплакался. Потом, утерев слезы, с облегченным сердцем просмотрел свежие записи новостей и газеты в надежде увидеть информацию о том, как продвигается расследование, но журналисты предпочитали хранить молчание. Это настораживало. Я подумал, а не напали ли они на мой след? А может, им заткнули рты правоохранители? Может, ОМОНовцы уже ждут меня на выходе из дома в каком-нибудь пыльном грузовичке с надписью «Хлеб», припаркованном за углом так, чтобы я не видел? На несколько мгновений меня обездвижила паника. Но я сумел медленно взять себя в руки. Дал выход эмоциям. Начал бегать по комнате, отжиматься, прыгать, и вскоре ужас отошел. Если бы они знали, кого искать, то схватили бы меня до того, как я вернулся домой, чтобы тщательно помыться, вычистить грязь из-под ногтей, отмыть свою обувь и постирать одежду. Вернувшись домой, я, кстати, сжег её часть: перчатки. Галоши, что надевал на ботинки. А чтобы не воняло паленой резиной, я поставил на печь отличный угольный фильтр. Ранее, предвидев эту необходимость для того, чтобы объяснить следы резины в печи, занялся изготовлением моделей и миниатюр. Все в порядке. Все под контролем. По телевизору началась историческая передача. Рассказывали об Александре Македонском. Я всегда и любил его, но одновременно относился с какой-то затаенной неприязнью. Не знаю даже почему. Успокоившись, я прикрыл глаза и медленно провалился в сон под монолог надтреснутого дикторского баритона. Спалось плохо. Вначале была лишь вязкая темнота, но затем в гудроне тяжелого сна забрезжил свет. Он скользнул мимо так легко, словно местная обстановка ничуть на него не действовала (иначе как свету пробиваться через такую плотную среду?) Я повернулся и оказался в полузабытом воспоминании из детства, о котором хочу забыть. Мама с остервенением хлестала меня свернутой в жгут детской пеленкой за рисунок на обоях. А я все кричал ей: «Мама, не надо! Пожалуйста, мама!» Отчим сидел на кухне и не предпринимал никаких попыток остановить её. Да и что вмешиваться? Кровь-то чужая. Вдруг картина потускнела, словно старая фотография, и куда-то быстро улетучилась. Я хотел было броситься следом, чтобы остановить мать, но снова увяз в этой трясине. Черное месиво забиралось внутрь, в носоглотку, трахею и легкие, настойчиво разливалось по ветвям сосудов. Другие воспоминания заметались перед глазами, но разглядывать каждое не было времени. Водяной пистолет. Теплая древесина скамейки. Запах домашней выпечки. Чье же это счастье? Чье-то, но не мое. Я проснулся в поту с больной головой. Настенные часы показывали 21:45. Откуда-то с улицы запахло оладьями, и я невольно вспомнил квартиру бабушки с дедушкой, в которой прошло мое детство. Время от времени я хочу вернуться назад и снова прожить свою жизнь так, чтобы удержаться от этого безумия. Относиться к вещам и людям с большим пониманием. В такие минуты ко мне ненадолго приходит осознание, что любая из уничтоженных мной женщин неповинна ни в происходящем в мире, ни в моих личных печалях, и не стоит других раскассировывать почем зря… Но это добродушное, миролюбивое настроение быстро улетучивается, стоит хоть чему-то его испортить. Сейчас это сделали безобидные, на первый взгляд, воспоминания. Безысходная тоска не только портит настроение, но и злит. Бессилие в воспоминаниях всегда злит…
