До и после шторма

В Ланниспорте поговаривают, что настоящий моряк боится не шторма, а штиля. Санса была знакома с заливом Черноводной — ровным, блестящим зеркалом, лишь изредка покрывавшимся рябью. Тогда осень только приходила на смену долгому лету, да и Красный замок стоял так далеко, что его жителям не было до залива никакого дела. Другое дело — Закатное море. Высокий каменный утёс, с вершины которого гордо взирал замок Ланнистеров, разбивал волны и дрожал, сдерживая натиск буйной воды… Свой первый шторм в Утёсе Кастерли Санса запомнила навсегда. Весь день лил дождь, такой непроглядный, что свечи зажгли ещё утром. Стёкла слегка дрожали от ветра, солёные брызги иногда долетали до второго этажа. Для Сансы такая погода была чем-то неизведанным и опасным, она то и дело вздрагивала и побаивалась подходить к окнам. Ей казалось, что пол и стены гудят, а мебель слегка шевелится. — Шторм не продлится долго, — заключил Тирион за обедом. — Самое большее к ночи волны стихнут и ветер успокоится. Санса хранила молчание, изо всех сил прислушиваясь к шуму за стенами замка. Она совсем не разделяла мнение мужа. — Не бледнейте так. Разве северные снегопады не страшнее сильного дождя? — В снежную бурю в Винтерфелле тихо и тепло, мой лорд, — она постаралась как можно вежливее указать на разницу между Севером и Западом. Но Тирион, конечно, всё понял верно: — А Кастерли воет и весь трясётся под вами, как палуба пустого когга? Так кажется лишь с непривычки. Известно, что вежливость — оружие леди, поэтому Санса кивнула и поспешила запить оленину крепким борским вином. К ночи стихия разбушевалась сильнее: море выгибалось и пенилось и, казалось, сами камни, на которых стоит замок, скрипели от усталости. Санса вообразила, что случится, если волны станут подниматься всё выше и выше… Может ли вода затопить его? Никто не знает, как далеко простирается Закатное море, так что неизвестно, много ли в нём воды. С этими мыслями она сбросила мягкие туфли и забралась под своё одеяло. По негласному договору Санса всегда ложилась первой, а через время в дверь стучался Тирион и укладывался рядом. Но в этот раз он вошел без стука и принёс с собой зажжённую свечу. — Когда я был ребёнком, во время шторма я боялся спать в темноте, поэтому мне позволяли оставить свет. Взобравшись на постель, он добавил: — Я также боялся оставаться один, но считалось, что достаточно и свечи. Моей няньке было страшно ещё больше, чем мне, так что она обычно пряталась где-то, заткнув уши. Его последние слова заглушил всплеск, будто кто-то вылил ведро воды на оконные витражи спальни. Санса вздрогнула и невольно схватилась за одеяло. Натянуть его себе на голову она не осмелилась. Конечно же, сон не шёл к ней, и она всё прислушивалась к шуму, лёжа на спине с открытыми глазами. Тени от свечи плясали по потолку, складываясь в недобрые знамения. Наконец Тирион громко, напоказ вздохнул и откинул край своего одеяла: — Идите сюда. Она повернулась, глядя с непониманием. Тогда он выпрямил на подушках свою короткую руку, без сомнения приглашая её в свои объятия. Санса зажмурилась и быстро, не позволяя себе опомниться, переместилась ближе. С минуту они оба лежали неподвижно, а потом Тирион слегка двинулся, приобнимая, её голова оказалась у него на плече, и они оба совершенно естественным образом устроились рядом. — Представьте себе Стену, — вдруг сказал он. — Стену? — Ту самую, на которой ваш брат прямо сейчас морозит себе нос и всё остальное. Вы же наверняка слышали о ней множество рассказов. — Моя няня говорила, что она так высока, что ворону её не перелететь, — сообщила Санса тихо. — Я был там. На самой Стене, не просто в Чёрном замке. И знаете, что я узнал? Санса ожидала услышать какую-то тайну или легенду, но вместо этого он сообщил: — Утёс Кастерли втрое выше, чем Стена. Если выстояла она, то он выстоит тем более. Он склонил голову и поцеловал её в лоб, одновременно прижимая к себе. И это прикосновение, целомудреннее прочих, что он дарил ей, показалось Сансе самым восхитительным. Наступивший миг откровенности сделал её искреннее, так что вопрос сорвался раньше, чем она успела себя остановить: — Почему всё так? Тирион промолчал, и тогда она стала объяснять: — Мы всегда спорим по мелочам, но потом вы вдруг уступаете в важном. Заботитесь обо мне, когда мне страшно, а я взамен даже не знаю, как позаботиться о вас. Я думала, что жить здесь окажется невыносимо. И это как будто так, но и вовсе не так на самом деле… Всё так странно! Санса замолчала, испугавшись, что сказала слишком много лишнего. Настала длинная пауза, и она почти принялась корить себя за несдержанность, когда Тирион произнёс уже знакомым ей безмятежным тоном: — А как должно быть? Ответ был готов: — Как положено. Чтобы муж любил и защищал свою жену, а жена заботилась о муже и любила его в ответ. Чтобы никто не боялся и не спорил, а понимал другого, как себя самого. Уютный дом, где для каждого есть своё место. И конечно, дети, много детей, мальчики и девочки, чтобы было кому играть во дворе, драться на деревянных мечах и купаться в источниках. Лошади, и собаки, и козы, из которых чешут пух, виноградники и синие зимние розы… Санса вдруг осеклась, поняв вдруг, что наивно описывает Винтерфелл своего детства. Своих отца и мать, братьев и сестёр, тот уклад, к которому она привыкла — и который никогда уже не вернуть. Она подняла голову, и глядеть на Тириона снизу вверх было до странного необычно. — Я болтаю глупости. — Ничуть, — прошептал он и снова поцеловал её. На этот раз так, как должен был давным-давно.

***

Целовать собственного мужа оказалось совсем не страшно, а удивительно. Санса узнала, что эти тёплые и мягкие прикосновения дарят покой, а его осторожность внушает смелость. Тирион целовал её так, словно пил из быстрого родника: приникая к ней бережно, но жадно, стараясь получить за короткий миг как можно больше. Она и сама не знала, когда успела запутаться пальцами в его светлых волосах и притянуть к себе, закрыв глаза. Всё ощущалось как самая правильная вещь на свете: эта постель, их объятия и поцелуй, неловкие движения и горячий огонёк, трепещущий у неё внутри. Санса разомкнула влажные губы — по-видимому, он принял это за приглашение сделать поцелуй глубже и откровеннее. Когда их языки соприкоснулись, она низко вздохнула, почти застонала, и тогда Тирион положил руку на её рёбра, на тонкую ткань сорочки. Обнять её за талию он не мог, и поэтому оставил ладонь там, где она могла покоиться, не тревожа её. Будучи совсем неискушённой в поцелуях, Санса просто решила повторять за мужчиной: двигать губами так же, как это делает он, взаимно скользить языком там, где только что ощущала горячее прикосновение. Ей всегда нравилось учиться. Тирион оторвался от неё, тяжело дыша. Напряжение между ними походило на штормовое. Она открыла глаза и провела кончиками пальцев от виска к его кривому шраму, пересекающему щёку и нос. Проследила дорожку кожи осторожно, боясь причинить боль, хоть и знала, что эта рана больше не болит. А потом приподнялась и поцеловала этот шрам легко и коротко, а потом снова и снова, везде, где могла дотянуться. Он замер, едва вдыхая воздух, ошеломлённый. — Я так горжусь тобой, — произнесла она тихо, сама не ожидая от себя этих слов. — Ты спас нас всех. — Я должен был, — так же тихо отозвался Тирион. Санса прислушалась к себе: сердце стучало как ошалелое, а голова стала лёгкой и будто бы пустой. Так чудесно будет снова целовать его, касаться кожи, прижаться крепче и никогда не возвращаться к гулкому, горькому одиночеству. Она вдруг представила, что теперь, когда они разбили лёд между ними, Тирион сможет дарить ей поцелуи, когда только захочет, и брать её за руку, прогуливаясь в саду, обнимать за плечи не только чтобы успокоить глупые слезы… Они снова устроились рядом, на этот раз Санса положила руку ему на грудь и рассеянно теребила завязки его рубашки: — Можно? Она потянула за тесёмку и развязала узел, открывая обнаженную, почти безволосую грудь. Кожа была горячей на ощупь и мягкой, словно бархат, и Санса подавила желание попробовать коснуться её губами. — Ты решила изучить меня? Боюсь, я не самый приятный предмет изучения. — Я твоя жена и, кажется, имею полное право познакомиться с тобой так близко, как желаю, — игриво ответила она. Заигрывать с ним было опасно, ведь он снова мог рассердиться или вовсе покинуть спальню, но жар кружил ей голову и отдавался во всём теле истомой, и она хотела чего-то, чему сама не могла найти названия. Возможно, ответ был прямо перед ней, и стоило лишь задать правильный вопрос. — Помнишь наш разговор в библиотеке? Санса напряглась, ожидая его ответа. — Да, — и ни словом больше. — А сейчас ты мне поверишь? Ты прав, я не знаю, что мне делать со всем этим, но ведь ты знаешь?.. Тирион приподнялся над ней, опираясь на локоть. Впервые она видела его таким, серьёзным и одновременно смешливым. — Рачительная хозяйка извлекает пользу из всего, даже из распутника в собственной постели? Шутка вышла слишком дерзкой, но Санса поняла, что он так же взволнован, как и она. Его пальцы приласкали щёку, прошлись по линии челюсти, спустились на шею. Указательным пальцем он провёл ниже, стремясь к круглой груди. — Я мог бы… — сказал он, казалось, сам себе. — Я действительно знаю, что нам с тобой делать. Но что будет потом? Задумчивость завладела им на мгновение. Санса замерла, ожидая, что он встанет и уйдёт. Но он потянулся к столику возле изголовья — и погасил свечу.

***

Его губы и руки, казалось, были везде. Он целовал её, гладил, ласкал, прижимал к себе, не торопясь, уверенно дотрагиваясь через ткань ночной сорочки. Санса едва дышала, погружаясь во всё новые ощущения. — Не задыхайся, — послышался шёпот. — Спальня не место для тишины. И она вобрала в себя воздух со всхлипом, как раз в тот момент, как Тирион опустил обжигающий язык на её сосок. Ткань между кожей и его ртом приглушила остроту этого переживания, но тем не менее, оно было удивительным. Когда он погладил второй — кончиками пальцев, всё так же через ткань, слегка царапая ногтями — она поняла, что не сможет сдержать стон. Санса не могла бы сказать, сколько длилась эта ласка, но в какой-то миг она осмелела настолько, что заёрзала под ним от нетерпения. В конце концов муж оторвался от неё ненадолго, зашуршала ткань, и он лёг рядом с ней полуобнажённым. — Здесь, в нашей постели, ты можешь делать, что захочешь. Говорить, прикасаться, пробовать и испытывать. Ты можешь остановиться и прогнать меня прочь. С этими словами он снова огладил её грудь и переместил руки ниже, на дрожащий живот. Очертил на нём несколько кругов, прижал к себе за бёдра. Санса хотела бы поцеловать его сейчас, но могла только снова гладить его по волосам. Они были спутанными и легкими, и Тирион льнул к её руке. Когда мужская рука легла на её обнажённое колено, она вздрогнула. Но пальцы продвинулись дальше, выше, почти доходя туда, где… Он бережно обогнул это место, принявшись гладить второе бедро. Это было ошеломляюще необычно — никто не касался её так, и она даже не подозревала, что от таких прикосновений ей будет не страшно, а приятно. Она не замечала, что подол её сорочки задрался, пока Тирион не обрушил поцелуй туда, где только что были его пальцы: колено, затем нежная кожа бедра, выше, ещё выше… Санса вздохнула: — Хватит… Всё тут же прекратилось, и Тирион будто бы замер, ожидая. — Это слишком… Слишком хорошо, — ей показалось важным объясниться. — Обними меня сейчас. Он немедленно исполнил её желание. Когда Санса сомкнула руки на его спине, то снова ощутила эту горячую бархатную кожу. Пробежалась пальцами по мышцам, нащупала ещё несколько бугров старых шрамов. Хотя покрывал на постели больше не было, её охватывали удушливые волны жара. Если она сбросит сорочку, не будет ли это излишне откровенным?.. — Мне жарко, — пожаловалась она в конце концов. Пусть он решает, что с этим делать. Тирион хмыкнул: — Так и должно быть, моя дорогая. Ты хочешь раздеться? Она издала неопределённый звук, и его хмыканье превратилось в смешок: — Ты не смутишь меня своей наготой. Смех оборвался, и в полутьме она увидела, как Тирион посерьёзнел. — Я хочу увидеть тебя обнажённой. Разденься для меня, Санса. Глаза обоих уже привыкли к темноте и контуры обстановки и тел друг друга больше не были загадкой. Когда сорочка оказалась сброшенной, Санса осталась смущённо сидеть на краю постели. Неужели он правда хотел её, такую неумелую, боязливую? Он был, наверное, с тысячей женщин, и все они знали, как доставить ему удовольствие… — Что случилось? — в его голосе звучала нежность. — Я ничего не знаю о том… Что мне сделать для тебя? — Санса покраснела и посмотрела на мужа через плечо — он полулежал на постели, рассматривая её спину, волосы она перекинула вперед, чтобы прикрыть груди. Она неловко легла, снова оказавшись в полуобъятии его коротких рук. Тогда Тирион прижался к ней — кожа к коже, словно окунул её всю в жидкий огонь. Вершинки её грудей коснулись его, и он хрипло выдохнул: — Просто позволь мне… Повести тебя. И боги свидетели, она позволила, откинувшись на подушки, пока он трудился над её телом. Дрожь пронзила её, когда Тирион осторожно раздвинул её ноги и положил ладонь между них: — Это просто ласка, моя дорогая, я не причиню тебе боли. Санса застонала, когда он исполнил задуманное и медленно провел пальцами по влажным волоскам и складкам. Казалось, он наслаждается и сам, увлечённо изучая её тело. Чем откровеннее он касался, тем глубже Санса проваливалась в чувственное забытье. Тирион будто нашёл то место, которое посылало горячие импульсы удовольствия во все части её тела. Стоны стали ритмичнее, как и его движения, и в какой-то момент Санса поняла, что изо всех сил вцепилась пальцами в простыню и сама двигает бёдрами ему навстречу. Тирион пожирал её глазами, обнажённую, раскинувшую ноги в полутьме их спальни, забывшуюся от неги. — Я… больше не могу… — призналась она. Постепенно он прекратил ласкать её и лёг рядом. — Мы остановимся на этом. Ты устала? — Нет, — поспешно ответила Санса, закрывая глаза, — вовсе нет. Он накрыл её мягким покрывалом и убрал прилипшие к щекам прядки: — Как же ты красива, любовь моя… А теперь отдохни. Но Санса ничего не расслышала: изнеможение и сон захватили её.