Этот дом мёртв

— Ты не голодная? — Виктория дает дочери в руки кофту зипку. — Ну ма-а-а, не хочу, — Мария садится на заднее сидение машины и кладет кофту рядом с собой. — Вечером будет холодно, —напоминает мать своим излюбленным упрёком, закрывает дверь машины и идёт в подъезд, чтобы поторопить мужа. Мария остается наедине с кучей шмоток, сидящих рядом с ней, ведь очень большая часть не поместилась в багажник. — Хм… Папе вроде новую работу предложили? — Переспрашивает Мария саму себя и укладывает вещи таким образом, чтобы было удобно на них лечь головой, — Ну ладно, — она ложится, поудобнее устроив голову с ногами, и поднимает брови. Загвостка в том, что Мария не знает, кем работает папа. В детстве она забыла это спросить, а сейчас как-то стыдно узнавать, типа: «Пап, я пятнадцать лет не знала, кем ты работаешь, скажи мне!»       Ее отец, Захар Анисимов, в общем крайне отстраненная личность. И что Виктория в нем нашла? Мария не помнит даже чтобы он с ней играл хотя бы раз, когда она была маленькой.       Всё таки девушка никогда не выбросит из головы те времена, когда папа забирал ее из садика и вместе с ней шел в ближайший магазин, а когда она неустанно просила его купить шоколадку, то он говорил, что денег мало, и сразу после этого покупал себе сигареты. Маленькая Мария всегда в таких случаях поддакивала и послушно отказывалась от просьб купить сладости, смиренно опуская голову, та всегда таила в себе обиду. Большую, ведь мама не жалела ничего, чтобы удовлетворить дочку, но если это в пределах разумной цены.       Мария надувает губы и берет из кармана дешёвую конфету, коих мама купила целое кило. Дешевых, ведь Мария попросила именно их, а не те, которые были дороже. Она хмуро разворачивает фантик и с неприятным осадком на душе кладет конфету в рот. — М, а нормас так-то! – Шепчет сама себе и смотрит в потолок машины. Минута молчания. Две. За это время Мария чувствует, как невидимые иголки колят ее глазницы, в то время как какой-то кот своим пушистым хвостом щекочет ей нос и заставляет всхлипывать, а горячка кидает в ее лоб горящие брёвна и хихикает. Вот пакостники. Она вытирает глаза своей кофтой. Нет, это не слезы, а Нил выходит из берегов и топит всё вокруг. Это иголки и кот, никаких слез, только пытки невидимых созданий!       Она прислушивается. Услышав звук открытия железной двери подъезда, Мария судорожно вытирает глаза и поворачивается на бок, чтобы родители не видели ее лица, а для вида она включает телефон.       Родители садятся в машину. Папа включает музыку и заводит двигатель. Мария вообще не вникает в их разговор, ведь попросту не хочет. Настроение очень паршивое. — Мам, а когда мы приедем? —бормочет Мария, и убедившись, что ресницы сухие, принимает сидячее положение и смотрит в окно. Виктория улавливает на себе взгляд мужа через зеркало заднего вида и кивком требует ответа. — Наверное, через часов шесть или семь, – Захар одной рукой водит по воздуху, выражая неуверенность в подчетах. — Через шесть часов, — Виктория поворачивается к дочке и передает эти слова.       Повисает молчание. Городские пейзажи многоэтажек постепенно сменяются частными домами, а затем и полем. Пока что зеленая неровная подстилка лежит вдоль бетонной дороги. На ней хозяйничают кустарники и мелкие деревца, а длинная трава услужливо лежит под ними. Всё как будто затлено теплым фильтром из камеры в телефоне вместе с повышенной экспозицией, так что становится трудно смотреть. Солнце либо в добром здравии дарит всем тепло, либо постепенно нагревает духовку, чтобы приготовить «Людишки-гриль» с хрустящей корочкой. Склоняясь ко второму варианту, Мария отпивает компот из бутылки и открывает окно машины, позволяя дующему навстречу машине ветру стать шумом в своих ушах. Она щурится и выглядывает из окна, от прищура кажется, что девушка улыбается. Ветер ни капельки не прохладный. — Не высовывай голову из окна! — как Господь, повелевает Виктория.       Мария закатывает глаза, но все же слушается и закрывает окно, оставляя маленькую щель, чтобы не задохнуться в такой духоте.       Скучно. Из развлечений у девушки лишь наблюдение в окно, ведь тяга к телефону внезапно, о, чудо, пропала! Машина долго едет, иногда делая остановки. Мимо глаз быстро мелькают знаки с названиями населённых пунктов. Таким образом миновало несколько городов, и много посёлков, коих Мария не стала считать вследствие дурного самочувствия. Долгая езда на транспорте очень утомляет и укачивает Марию. — Скоро уже приедем, — внезапно оповещает Виктория. Девушка отводит взгляд от спин родителей и смотрит в окно.       Лазурная бескрайность темнеет, а деревья, которые постепенно становятся гуще и будто выше, говорят о том, что город Q уже близко. Деревья своими зелеными мохнатыми руками пытаются закрыть собой горизонт, приобретающий радужные оттенки. Между просветов в кронах видна алая полоса, нежно переходящая в оранжевый и жёлтый цвет. Облака, словно белые носки, сереют и подгоняются ветром куда-то вправо, видимо, это к дождю где-то там. — Ох, сто лет не прошло, — Мария устало бормочет.       Бесконечно равнинное поле сменяется загородними домишками, из ворот которых вслед за машиной выбегают несколько собак. Из-за нужды в свежем воздухе девушка опускает стекло и делает глубокий вдох. Воздух сухой. Мама видит ее выражение лица в зеркале заднего вида, а потом и спрашивает: — Укачало? – ее рука несколько раз скользит по давящему ремню безопасности. — Да, — Мария закрывает лицо руками и мнет его, — такое ощущение, будто сейчас вырвет, — такой ответ не удовлетворяет Викторию, от чего она напрягается и снова смотрит вперёд, после чего оживляется — О, мы уже на Невской, держись, —она поджимает губы и одной рукой зарывается себе в волосы.        Захар за все время не проронил ни слова, даже тогда, когда он остановил машину около подъезда. Мария выпрыгивает из машины, будто из оков, и садится на лавку около подъезда. Та самая лавка, на которой сидят бабки днём! Мария чуть улыбается и смотрит на детскую площадку, где играет несколько детей. Они бегают с палками и что-то кричат. У песочницы стоит женщина, какая-то знакомая, но Мария не может вспомнить. — Эм… Тёть Рад? — застенчиво зовет она, невольно подняв в любопытстве подбородок. Женщина оглядывается и смотрит на девушку.       «Это тетя Рада?!»       Мари поднимает брови. На лице Рады появляется улыбочка, а исхудавшей рукой она машет новоприбывшей. По позвоночнику девушки пробегает холодок с ощущением неприятного покалывания, как если бы кто-нибудь ей что-то шептал на ухо мерзким тихим голосом. Рада кажется дружелюбной, даже поздоровалась с Марией, но ее улыбочка странно неестественная. Анисимову захватывает эффект зловещей долины, и ей кажется, что та женщина, которую она раньше видела, сейчас превратилась в куклу, но доказательств нет. Поджимая губы и напрягая плечи, она слабо машет в ответ. Родители в это время берут столько сумок, сколько вмещается в их руки, и идут к парадной. Мария вскакивает и бежит открывать им дверь. — Мам, тетя Рада родила, что ли? — с удивлением спрашивает она, когда Виктория проходит мимо. — Да, год спустя с того последнего раза, когда ты здесь была. А что? —Мама вздыхает, когда поднимается по лестнице, а когда дочь пытается забрать у нее часть багажа, то крепче сжимает его. — Ну… — замялась Мария, — Просто.       Затем она молча поднимается с родителями по лестнице в нужную квартиру.       Широкая лестничная площадка в отличие от прошлого дома ощущается не как божий дар, снизошедший для жалких людей, чтобы они кое как корячились по лестнице по одному, а как площадка нормальной ширины для нормальных жильцов. В другом доме Марии расстояние от перил до стены настолько маленькое, наверное, для того, чтобы каким-то боком зашедшие в парадную бомжи ложились на ступени не плечом к плечу, неприступной преградой из обнаглевших и обмягщих пьяных туш, а в длинную линейку, которая как положительный линейный график устремляется вверх. По классике жанра по краям ступени покрашены красной краской, а перила не находятся в аварийном состоянии. Поразительно. С громкими вздохами родители поднимают на пятый этаж и собираются наяривать еще четыре, а Мария останавливается. Она смотрит направо и налево, на этот жуткий и вселяющий тревогу длинный коридор, единой ниткой нанизывающий на себя множество дверей. У каких-то квартир красные двери, у кого-то другого более классического цвета. Присматриваясь, Мария видит у одной из дальних квартир зеленый коврик, скорее всего с надписью «Welcome». Свет не включён. Единственным его источником до ночи является то самое окошко в конце коридора. В таком полумраке Мария чувствует себя героиней хоррор игры или фильма, которая если пойдет к этому свету, то встретит что-то страшное. Вместо ламината или плитки весь пол застелен ковром, и его, наверное, не чистили тысячу лет.       Девушка мягко откладывает нежную настольгию по времени, когда она с двумя знакомыми неустанно бегала по этому коридору, и в ускоренном темпе поднимается по лестнице, чтобы догнать родителей. — Ох, тысячу лет тут не была! –восклицает Виктория сквозь громкие вздохи. — Ну, а вообще красивый дом, —добавляет ее муж и пропускает одну ступеньку.       Мария нутром чувствует, что они уже почти пришли, хоть и не считала этажи. Скорее всего это восьмой этаж. Она чуть улыбается, уже выбирая, где будет спать, но потом ее странноватая улыбочка угасает, ведь скорее всего квартира бабушки… нет, их квартира уже давно погрязла в море пыли, так что завтра мама будет всех гонять. Когда двое взрослых останавливаются, чтобы перевести дух, Мария засовывает руку в сумку Виктории, висяшую на плече, на ощупь берет ключи и убегает по лестнице вперед, на последний этаж. — Ой, а где? — Анисимова поджимает губы, когда понимает, что совсем не помнит, какая именно квартира их. Она несколько раз смотрит то вправо, то влево, пытаясь вспомнить , в какой стороне жила бабушка, — Ма-ам! — Слева, — Нечетким из-за отличного эха слышится голос Виктории, которая начинает снова подниматься по лестнице.       Мария молча кивает и идет влево вперёд, разглядывая дверь каждой квартиры и пытаясь вытянуть из своей памяти хотя бы что-то помимо бессмыслицы. Пока никто не видит, ее лицо мрачнеет. Губы непроизвольно поджимаются, а высокие брови опускаются в неком отвратном нахмуре. В какой-то момент она опускает взгляд на плиточный пол, уже не стараясь первой найти, а точнее , вспомнить квартиру, и замедляет шаг. — Что это я?! — Отдергивает себя Мария и указательным пальцем вытирает чуть намокшие уголки глаз. От чего же ее настроение резко поменялось? Она останавливается и сжимает ключи в руке. — Эй, дверь вообще-то здесь, ты забыла? — Мария смотрит на недовольную маму, которая вместе с отцом стоит у квартиры девятьсот пятой, почти рядом с лестничным пролетом, и который Мария благополучно пропустила. — А, сейчас! — Девушка качает головой и подбегает к родителям, а затем открывает дверь. — Вай, как я устал! — Простонал Захар и ввалился в тесную прихожую, —Умаялся как собака, — Он кидает две большие сумки на пол и с хрустом выпрямляется. — Хей, аккуратнее, — Виктория хмурится. Ее взгляд пленительно укорительный. Она заходит следом и снимает обувь, после чего на ее лице появляется блаженная улыбка, — Эти кроссовки так давят, — Женщина аккуратно складывает сумки у стены, чтобы они не мешали, после чего проходит в квартиру, оглядываясь по сторонам, словно в музее.       Мария вздыхает и тоже заходит. Дверь закрывается. Слушая бессмысленные разговоры родителей, она ощупывает стены, на ощупь ищет выключатель. В нос бьет неприятный запах долгого отсутствия уборки. Даже будучи слепым можно сказать, что пыль везде. Черт, завтра обязательно мама будет всех гонять! — Та где он? — Мария недовольно бурчит, и ее рука проскальзывает за вешалку для курток, за которым и находится выключатель, — О, нашла, —она нажимает на него и поворачивает голову на коридор, но свет не загорается, — Что? — Электричества нет. Воды и газа тоже, — На всякий случай предупреждает Виктория, которой явно комфортно и в темноте. — Как так! — Очевидно возмущается Мария и включает телефон, чтобы проверить зарядку. — А, ну после смерти твой бабушки мы понимали, что скорее всего не будем тут жить, а потому подписали "бумажки", чтобы нам не приходилось платить за ненужное нам ЖКХ. Это если говорить простыми словами, —Где-то, в одной из комнат слышится голос отца, а затем его матюки. Хах, обо что-то ударился.       Мария вздыхает, понимая, что ей не светит зарядка для телефона и теплый душ по крайней мере до завтра. Она пробирается по коридору и открывает двери, чтоб хотя бы в мраке попробовать осмотреть квартиру, может быть, вспомнить планировку. Первыя дверь слева. Хоть глаза выколи – ничего не видно, нет даже окна. Значит, это либо кладовка, либо ванная. Девушка делает несколько осторожных шагов вперед и размахивает руками для ориентирования, пока не натыкается на низкий чугунный объект. Она ощупывает его и понимает: это — ванная! Если она правильно помнит, то слева находится еще и кладовка, спальни — справа, а кухня прямо. — Бля-я-я... — Мария громко произносит, наткнувшись пальцами ноги на унитаз и готовится к порицанию, но ничего не произошло. Стоя одна в темноте, она чуть улыбается и решает попытать удачу, —Сука! — Мария восклицает чуть громче и затаивает дыхание в ожидании. Неужели? Неужели она стала настолько взрослой, чтобы её не затыкали на мате?!       Довольная собой, она уверенно идёт обратно в коридор, забыв о мерах предосторожности. Из-за очередной невнимательности, а точнее отсутствия самосохранения, Мария бьется мизинцем об дверной косяк, уже не выдержав и излив душу: — Ах, ёбаный насрал! — Она кричит, издав страдальческий вздох, стараясь не плюхнуться на пол в предсмертной агонии, — Сука! Ах! — Она встает на одну ногу и обхватывает руками раненную и, наверное, уже отказавшую от беспредельной крайности грехов, совершенных в этом месте часть тела, — Ебаться в телевизор! — она хнычет, позволяя боли гадким ядом распространяться по телу и отравлять ее уже короткое бренное существование. — Ты хоть совесть имей, — Виктория осуждающе говорит из кухни. — Я мизинчиком ударилась, — Невинно и страдальчески, "чуть не плача" отвечает Мария. Всё таки и правда надо знать меру.       Ладно. Мария намного аккуратнее подходит к правой стене и заходит в первую же спальню, оставляя дверь открытой, чтобы последние лучи солнца хотя бы ненадолго осветили коридор. Она грустно вздыхает и подходит к окну. А, как было бы хорошо сейчас сесть на подоконник с кружкой чая и пледиком, в то время думая о нем.... о вкусном тортике к чаю, на который не хватило лишь десять рублей. — Хочу тортик... — Мария надувает губы и открывает окно, словно обращаясь к богам. Быстро она хмурится и опускает взгляд на потемневшие очертания кустов внизу, машин, тротуара и... деда?       Старик на вид лет шестидесяти четырех машет снизу, требуя, чтобы его заметили. Мария всматривается и узнает его. — Дед Андрей? — Она бормочет самой себе, наклоняясь чуть вперёд, чтобы высунуться из окна.       Девушка оглядывает ближайшие окна, а затем снова смотрит на деда и заметным движением вопросительно показывает на себя. Дед Андрей на это ясно кивает и махает рукой на себя. Мария склоняет голову вправо и показывает пальцем вниз, на что получает еще один кивок. — Ма-а-ам, — Зовет она и осторожно пробирается на кухню, — Можно я пойду в магазин? — Эм, ладно, только осторожно, —Захар отвечает вместо Виктории. Мария берет мелочь из маминой сумки и выходит из квартиры.       Мария бежит вниз по ступенькам, перепрыгивая их, ее пальцы мертвой хваткой держат перила, чтобы не грохнуться. Ей очень интересно, зачем ее позвали. Что хочет дед Андрей? Марию съедает лютое любопытство и некая нетерпеливость, когда она буквально спешит туда.