Рикошетом по сердцу

      Всё началось со штиля, совершенно не предвещающего шторма. Чёртовой бури, которая могла бы легко похоронить на дне их обоих. Но ирония жизни в том, что, стоя на берегу бескрайнего океана, всегда трудно определить, когда — не если — огромная волна накроет тебя с головой.              [Три года назад]              “Как ты, милая? Встретимся сегодня?”              Гермиона быстро печатает сообщение в ответ.              “Прости, Джин. Ещё на работе, не знаю, когда освобожусь. Может, в субботу?”              “Конечно”              Это “конечно” сочится неверием. Или уверенностью в том, что в субботу у неё появится новая причина запереться дома и провести ещё несколько дней — недель — в изоляции. И Джинни это понимает, но, несмотря на это, пытается поддерживать связь с подругой и притворяться, что всё, как прежде.              Только от прежней Гермионы ничего не осталось. С того самого момента, как дверь их квартиры захлопнулась, оставляя внутри лишь призраков воспоминаний, в которых они были счастливы. Иногда ей кажется, что металл ключей, которые она в тот день оставила на маленьком столике в прихожей, обжёг её, покрыв ладони шрамами, которые невозможно вывести или скрыть.              Гермиона возвращает своё внимание на экран ноутбука, где открыт документ со статьёй, которую она только что закончила. Третья за сегодня. Сейчас девушка предпочитает полностью погрузиться в работу, не давая себе времени на размышления и жалость к самой себе. Писать, редактировать, снова писать — намного лучше, чем лить слёзы по старой любви, которая ощущается кровоточащими ранами по всему телу.              Но можно ли отпустить любовь, не излив по ней достаточно количество слёз?              — Гермиона? — её внимание привлекает голос Минервы — главного редактора их газеты. — Всё в порядке?              Женщина смотрит обеспокоенно, чуть нахмурив брови. Но её природный такт никогда не позволит задать более личный вопрос. Первые дни после случившегося Гермиона едва заставляла себя вставать по утрам. Приходила в офис с красными опухшими глазами и тремором в руках. Но Макгонагалл лишь взволнованно на неё смотрела и только однажды поинтересовалась, необходим ли ей отпуск. И, получив отрицательный ответ и просьбу загрузить её работой, больше никогда не возвращалась к этой теме.              — Да, — кивает девушка и отмахивается. — Просто… задумалась. Что-то случилось?              Минерва лукаво улыбается.              — Успеешь написать до завтра ещё одну статью? Я понимаю, что ты сегодня и так отлично поработала, но думаю, лучше тебя с этим никто не справится.              — О, да, конечно. — Гермиона открывает свой блокнот, собираясь записать общую идею и все вводные, когда кончик стержня замирает в миллиметре от листа бумаги. — Что?              Сердце пропускает несколько ударов.              — Драко Малфой, — повторяет Минерва и начинает искать что-то в своём телефоне. — Джексон прислал мне несколько фото с его вечера в баре. Две драки, ужасное алкогольное опьянение и около четырёх девушек, с одной из которых он уехал домой.              Гермиона прикрывает глаза и сжимает ладони в кулаки, пытаясь выровнять дыхание. Нет, только не сейчас. Она убеждает себя дышать, делать размеренные вдохи и выдохи. И не дать… сорваться, разразившись слезами на весь офис.              Три месяца — слишком мало, чтобы пережить то, что пережили они.              Однажды у него был выездной матч, из-за чего он отсутствовал несколько дней. И тогда ей казалось, что прошло несколько лет. Сейчас Гермиона уверена, что прошло несколько жизней, и в каждой она по нему скучала.              Но Грейнджер знала, что это состояние временное. Так всегда бывает после сильной любви и расставания, которое теперь, оглядываясь назад, казалось неизбежным. Придётся подождать, позволять боли скручивать её, как только солнце заходит за горизонт. Одновременно тосковать и ненавидеть.              Но рано или поздно отпустит, правда ведь? Должно отпустить.              Любовь проходит. И их пройдёт.              — Мне всегда нравилось, как ты писала о нём и о “Соколах”, поэтому…              — Вы… — она прокашливается. — Вы уверены, что подобные статьи — это наш формат?              Минерва поджимает губы.              — Я знаю, что мы обычно избегаем тем, которые граничат с жёлтой прессой, но думаю, так как мы не один раз освещали именно их команду и их игры, то можем себе позволить напечатать подобную статью, — спокойно произносит Минерва. — Во всяком случае, в порядке исключения.              — Что ж… Как скажете.              — Ты знаешь, что он с кем-то встречался?              Грейнджер качает головой. Если она не хочет сойти с ума, то ей нужно привыкать врать. Убеждать всех вокруг, что она в порядке. А для этого стоит опустить существование Драко Малфоя в своей жизни. Притвориться, а потом позволить этому стать частью реальности.              — Не уверена, — она пожимает плечами.              Увлажняет кончиком языка пересохшие губы и так некстати вспоминает, как те трескались по осени и к зиме. Они слишком сильно любили целоваться. Поцелуи были выражением их любви. Особенно тайные, когда они скрывались в общественных местах, держа свои отношения в секрете. Только и это не помогло им не утонуть.              — Я… довольно давно не ходила на их игры и в принципе не пересекалась.              — Ясно, — задумчиво тянет Минерва, и её взгляд такой чертовски проницательный, отчего кажется, что она забирается под кожу и смотрит в самую суть. В те дальние уголки души, которые хранят самые тёмные тайны. — В любом случае, думаю, уже можно писать, что он снова одинокий.              — Хорошо.              — Зря девушки выбирают хоккеистов, — спустя минуту внезапно говорит Минерва, отрывая взгляд от экрана телефона. — Хуже выбора нельзя представить.              — Почему вы так думаете? — спрашивает Гермиона, сама не зная, почему. Возможно, ей нужно найти ещё хотя бы одно подтверждение, что их расставание к лучшему. Как бы сейчас инородно это ни звучало.              Макгонагалл немного грустно хмыкает и чуть наклоняет голову вбок.              — Я была замужем за хоккеистом десять лет, — неожиданно признаётся она. Глаза погибают на дне печали. — И ещё десять я пыталась научиться быть без него. Несмотря на то, что я смогла свыкнуться с мыслью, что наши отношения всегда были обречены.              — А сейчас?              Минерва безрадостно усмехается и поправляет чуть съехавшую оправу очков.              — Прошло тридцать лет, Гермиона, с нашей первой встречи. И не было ни дня, когда бы я о нём не вспоминала, — выдыхает. — Возможно, у хоккеистов есть какой-то ген, который может безвозвратно влюбить человека. — Минерва задумывается, словно решает, продолжать ли ей. — Я уже в браке пять лет, счастлива и влюблена, насколько может быть женщина за пятьдесят. Но какая-то часть осталась там, где-то на катке, когда мне было двадцать.              Гермиона подбирает слова. На языке крутится так много слов, что она лишь шумно втягивает воздух. А потом выдыхает. Мрачно. Отчаянно. За доли секунд убеждает себя, что их история другая, что они смогут этого избежать. Пару месяцев, и два когда-то родных человека станут незнакомцами по разные стороны улиц. Не иначе.              Она вновь поднимает на женщину взгляд и встречается с тем же самым выражением лица, которое видит в зеркале каждый раз, когда позволяет себе опасные мысли о нём. Сердце бьётся ещё чаще, истошнее. Словно вопит о том, что нужно бежать. Только куда, если он везде?              Поэтому Гермиона решает, что ещё один вопрос уже ничего не изменит.              — А… а он?              — Это делится на двоих.              И, не объясняя, что она имеет ввиду, Минерва разворачивается и уходит, оставляя Гермиону одну. Она упирается локтями на стол и прячет лицо в ладонях, тяжело дыша в кожу. Что, чёрт возьми, сейчас произошло? Насмешка судьбы, ирония жизни, знак свыше?              Или предупреждение?              Только, к сожалению, она не знает, что с этим делать.              Поэтому Гермиона возвращается к тому, что умеет лучше всего — к работе. Но позволяет себе дольше положенного рассмотреть фото, которое ей уже прислал Джексон. Фото, где Драко Малфой такой чертовски пьяный и… счастливый обнимает какую-то девушку около барной стойки и что-то нашёптывает ей на ухо.              И тут лёгкая зависть колет куда-то между рёбер. Она бы тоже хотела двигаться дальше или хотя бы знать, как это сделать. Тоже хотела бы так широко улыбаться и выглядеть по-настоящему довольной жизнью. Но ей остаётся лишь начать стучать по клавиатуре, набирая название статьи: “Самый завидный жених снова стал холостяком!”.              По щекам текут слёзы, а сердце больно бьёт грудину. Но она продолжает печатать, словно эта статья — её исповедь, в которой она так нуждалась. Только вся загвоздка фотографий заключается в том, что нельзя узнать, что у человека в душе на самом деле. И чуть позже Гермиона в этом убедится, но пока слова Минервы не выходят у неё из головы, и она решает подумать об этом позже вечером.             

***

             [Сейчас]              Он слишком, блять, красивый.              Растрёпанные волосы и чуть мятая футболка в комплекте с серыми спортивными штанами заставляют Гермиону сжать бёдра. И руки. Ей хочется зарыться в его волосы, забраться пальцами под мягкую ткань одежды и очертить каждую мышцу. Провести губами по коже, а затем впиться в неё. Там — на изгибе плеча и шеи. И свести с ума обоих.              Грейнджер сглатывает и быстро облизывает губы.              Она знает, что не должна быть здесь. Прошло меньше сорока восьми часов с того вечера, когда она сбежала со свидания с Виктором и оказалась в его постели, чтобы под утро, когда Малфой ушёл в душ, позорно собирать свои разбросанные по полу вещи и тихо выбегать из квартиры.              — Ты пришла.              Слишком самодовольно и очевидно. Словно озвучивает настолько простой, но в то же время чертовски сложный факт, который познал только он сам. И теперь пытается донести всем остальным.              — Почти удивлён.              Гермиона скидывает с плеч лёгкое пальто — в этом году апрель довольно холодный — и проходит чуть вперёд. Но всё равно замирает в конце коридора, начиная топтаться на месте. Подбирает слова.              — И почему?              — Решил, что ты ушла.              Драко делает шаг вперёд. Оказывается в опасной близости, лишая Гермиону возможности мыслить. Но она здесь не затем, чтобы думать. Чтобы в очередной раз осознать, что нужно прекращать.              Его губ касается ухмылка, пока он обнимает её рукой за талию и притягивает к себе.              — Как только узнаю, как это сделать, ты больше меня не увидишь.              Малфой хмыкает и смотрит на девушку с высоты своего роста. Дрожь бежит по коже, целуя каждый сантиметр. Полюса сталкиваются, предвещая конец света. А они заглядывают друг другу в глаза, будто пытаясь найти ответы.              — Грейнджер. — Он чуть качает головой и касается пальцами её шеи, начиная поглаживать. — Ты разве не перестала заниматься самообманом?              Гермиона выдыхает сквозь сжатые зубы и толкает ладонями его в грудь, заставляя чуть отступить.              Признать проблему — первый шаг к её решению? Если бы. Они оба знают, что попали. Увязли в болоте, которое с каждым минувшим днём хоронит их на своём дне всё глубже, но ничего с этим не делают. Кажется, что просто покорно ждут последнего вдоха.              — Пошёл ты. — Гермиона, резко развернувшись, идёт обратно в прихожую и хватает с вешалки своё пальто, начиная натягивать его на плечи. Но Малфой быстрее. Он цепляется за ткань и убирает её в сторону, а затем обхватывает запястье девушки и тянет её на себя. — Убери руки.              — Ты не хочешь уходить, — шепчет Малфой. Он обнимает её за плечи, прижимает к себе. Буквально вдавливает её дрожащее тело в свою грудь. — Ты не хочешь, чтобы я убирал руки. Ты не хочешь, чтобы это заканчивалось.              Он оставляет поцелуй на её макушке, пока пальцами зарывается в волосы, немного сжимая у корней. Другая рука ползёт вниз, хватается за подол платья и тянет выше, обнажая кожу.              — Потому что если бы это было правдой, то мы бы закончили ещё пять лет назад.              Их губы сталкиваются в поцелуе минуту спустя. И обоих трясёт. Гермиона чувствует дрожь в его руках. В движениях губ, когда он толкается в её рот языком. Во взгляде, который ещё никогда не был так красноречив.              Они всегда так поступали: когда разговор заходил в тупик, когда конфликт становился нерешаемым, они начинали целоваться и сводить друг друга с ума. Заставляли забыться. Так было проще, нежели взглянуть проблемам в лицо и осознать масштаб..              Может, это их и погубило?              — Думаю, — говорит Гермиона сквозь поцелуй, — я бы не хотела тебя знать. Никогда.              — Врёшь.              И если это всё была игра, то они заигрались. Проиграли, и теперь не знают, что с этим делать. Но выйти из этого квеста не получается. Не получается нажать кнопку “закончить” и больше никогда друг о друге не вспоминать. Это всё глубже.              На каком-то уровне инстинктов. Как только их взгляды встречаются — они больше не отвечают за свои поступки. Словно что-то большее берёт их под контроль и теперь управляет чувствами и поступками.              Драко разворачивает её и давит ладонью на лопатки, заставляя девушку улечься грудью на комод в коридоре. Дыхание спирает. Платье летит на пол. Как и его футболка.              Воздух накаляется, разражается молниями, которые бьют во всё пространство вокруг них. Так каждый раз. Так сильно, отчего кажется, что рано или поздно они подпалят сами себя. Взорвутся, а затем развеются по ветру пеплом.              Гермиона чувствует жар мужского тела. Чувствует, как он очерчивает подушечкой пальца позвонки, а затем цепляется за нижнее бельё, стягивая то по ногам.              — Блять. — Малфой проводит пальцами по влажной промежности и довольно усмехается. Она всегда для него мокрая. Готовая. Долгой прелюдии не нужно. Им хватает быстрого мазка губами и контакта — глаза в глаза. — Никогда не хотел никого, как тебя.              Гермиона рычит, мужские пальцы проникают внутрь, начиная толкаться. Она дрожит, подмахивая бёдрами в такт его движений, и чуть поворачивает голову, чтобы заглянуть ему в глаза. А Драко будто знает, что она хочет сказать, поэтому в следующий момент другой рукой тянется к её груди и пропускает соски между пальцев.              Она стискивает зубы, проглатывая стоны.              — Куда мне… чёрт, — жмурится, когда Драко задевает какую-то точку внутри. Глаза жгут слёзы. Блять, как же хорошо. — Куда мне до твоих фанаток, которых ты обожаешь тра…              Грейнджер не заканчивает предложение. То ли дело в том, что это бессмысленно, то ли в том, что он заменяет пальцы членом и проникает в неё с одного толчка, начиная быстро двигаться.              Гори всё адским пламенем.              Вот именно поэтому секс для них опасен. И именно поэтому секс был неотъемлемой частью их отношений.              Он не просто будоражит и сводит с ума. Он заставляет отключиться. Забыть всё, что было “до”. Стирает всё произошедшее и побуждает отдаться лишь моменту, не думая о том, какой человек рядом с тобой и что между вами происходило.              И они снова здесь. Словно не было шести лет, которые остались рубцами от пуль на сердце. Словно всё в порядке. Словно им по двадцать и они влюблены, а не избиты любовью.              Она всегда уходила сразу, как только Малфой делал шаг назад и смотрел тем чертовски невыносимым взглядом. Но сейчас почему-то всё иначе.              Драко проводит ладонью по лицу и тяжело дышит, пока сперма стекает по её бёдрам, а она упирается руками в комод и чувствует уже знакомую пустоту, которая поглощала каждый раз после секса. Но Гермиона не спешит, она разворачивается и тяжело сглатывает. Смотрит ему в глаза и видит в них растерянность, знакомую бездну, в которой она и погибает.              Слов не остаётся. Как и эмоций, которые, кажется, вышли вместе с потом и стонами.              — Я никогда тебе не изменял, Грейнджер. Как бы ты в это не верила.              Гермиона качает головой и усмехается.              — Не лги мне хотя бы сейчас, Драко, — говорит она тихо. — Но знаешь, на самом деле, это уже неважно.              Малфой сжимает челюсть, его глаза ожесточаются. Гермиона видит в нём протест, желание доказать свою правоту. Но их правды всегда отличались, как и взгляды на жизнь, на отношения. Они были схожи только в одном. В их любви, которая помогала держаться на плаву, хвататься за надувной круг посреди океана и спасаться от шторма, который виднелся за их силуэтами.              — Ты всегда обожала делать из меня мудака, — холодно произносит Малфой. — Только я тебя любил и уважал, и поэтому никогда бы не трахнул кого-то, чтобы так легко перечеркнуть всё, что было между нами.              Любил.              Прошедшее время. Это ощущается гибелью и освобождением одновременно. Как перерождение. Звонкая пощёчина, приводящая в чувство. Те слова, которые важно услышать, чтобы начать действовать. Что-то менять.              Как толчок. Знак свыше, такой необходимый, но в то же время болезненный, что внутренности скручиваются, а сердце перестаёт работать.              — Хорошо.              Она не верит. Конечно, не верит. Слишком много слышала и видела, чтобы слепо поверить в слова человека, который когда-то разбил её сердце. Но какая-то её часть тает от этих слов, как слабый луч надежды, пробивающийся посреди серого неба.              Гермиона смотрит ему в глаза последний раз, и почему-то именно таковым он и ощущается. Малфой кивает, словно соглашается. И она уходит, не попрощавшись, тихо прикрывая за собой дверь.              Мерзкое чувство внутри гложет.              И поэтому, как только она заходит в свою квартиру, то сразу бежит в душ. Включает горячую воду и сползает по кафелю вниз, больше не сдерживая рыдания.             

***

             “Виктор, прости, что в тот вечер ушла и не предупредила. Кое-что случилось, и мне срочно нужно было уехать”.              Ответ приходит спустя несколько минут.              “Всё в порядке, хотя, не буду врать, я был растерян, когда моя спутница не вернулась”.              Гермиона чувствует, как стыд затапливает внутренности. Из-за того, что, в очередной раз поддавшись слабости, она обидела человека, который просто оказался посреди перекрёстного огня. Между людьми, которые всаживали друг в друга пули и не думали о последствиях.              “Прости ещё раз. Мне безумно неловко и неудобно, я могу как-то загладить вину?”.              Она закусывает губу, отправляя сообщение, и понимает, что действительно бы хотела встретиться с Виктором ещё раз. В нём есть что-то такое, что её привлекает. И ей бы действительно хотелось узнать его ближе. Например, любимую книгу или хобби, которое он ото всех скрывает.              Но…              Это “но” высвечивается на экране одновременно с сообщением Виктора.              “Уезжаю завтра на полторы недели на три выездные игры. Встретимся сегодня? ДМ”.              Сердце привычно ухает в груди, и Гермиона задаётся вопросом, всегда ли её тело будет так на него реагировать. Когда-то зависимость от человека ей казалась нелепой шуткой, глупым стечением обстоятельств. Казалось, что по прошествии определённого срока, оно пройдёт. Отпустит. Только не проходило, лишь сильнее болело и сводило с ума.              Гермиона стискивает зубы и смахивает пальцем текст, удаляя его.              Так просто?              Лишь лёгкое движение пальцем и будто этого не было. Будто воображение разыгралось и начало подкидывать нечто желаемое и ненавистное одновременно. Уголки губ дёргаются.              “Ужин? Только пообещай, что не сбежишь”.              “Обещаю. Сегодня?”.              И когда Гермиона заходит в ресторан, в котором они должны встретиться с Виктором, она понимает одну неизбежную вещь. Её сердце осталось где-то там, на катке, когда ей было двадцать.