Часть 13
19 февраля 2024 г., 15:26
5 стадий принятий начинаются как раз с отрицания. Сейчас, судя по моей внутренней злобе, я перешла на вторую стадию. Гнев.
Миссия закончилась довольно быстро. От части из-за меня.
Видимо, ведомая гневом, я клала одну за одной удачные очереди в противников, отправляя одного за другим на тот свет. Это я так злобу выплёскивала. Ту самую, которую отказывалась показывать своим «товарищам».
Ту самую, которая нихрена не пропала по окончании задания.
Ту самую, которая сопровождала меня вплоть до прихода домой.
Честно говоря, я была так сконцентрирована на этом чувстве, что даже не помнила, как мы вернулись на базу, как я сняла снаряжение и как я попрощалась с отрядом. Может, и вообще не прощалась.
Войдя в квартиру, я заперла дверь и… Ну да, вспоминаем старое-доброе.
Когда я ещё не была такой ледяной королевой с каменным сердцем, у меня была дурная привычка – гасить лишние чувства в алкоголе. Плохо ли это? Дерьмово. Волновало ли это меня? Нисколечки.
И опять. Мари, бутылка и сигареты. Неразлучное, блин трио.
Что ж, с этого начинался мой давно забытый ритуал самобичевания и самоуничижения всеми доступными мне способами.
Благо, я помнила, что после такого процесса мне становилось лучше.
Не в этот раз.
С этим чёртовым ОТГ-141 всё было не так, как я привыкла. И всё заканчивалось этой чёртовой фразой.
«Не в этот раз».
***
Мне в пору становится предсказательницей с тем, как хорошо я предсказываю будущее. То одно, то другое наперёд знаю. Правда, почему-то всегда это «что-то» выходит мне боком. Ни алкоголь, ни самобичевание мне в тот день не помогли. Я попыталась разобраться в ситуации, доведя себя до крайней точки кипения, попсиховав, поорав и порыдав – и всё. Больше ничего. Я, конечно, пыталась себя обрадовать тем, что, в конце концов, мои слёзы видела только я, как и было запланировано, но это не очень-то помогало. Меня с детства буквально выдрессировали на то, что никто – вообще ни одна живая душа – не должен видеть моих слёз. Как бы не было плохо, больно, обидно – не плачь при всех. И так хорошо меня на это натаскали, что я даже не похоронах матери не плакала. Меня тогда окрестили бесчувственным ребёнком. Забавные, ей богу. Во взрослой жизни, а точнее, в работе от этого правила было больше толку. Особенно, в такой кровавой, как у меня. Отсутствие слёз в самом начале моей карьеры позволило убедить всех в том, что я – бессердечная и безжалостная. Не плакала даже, когда напарники помирали. Все считали, что мне было плевать, но в то время это было вообще не так. Впрочем, чем дольше я работала, тем больше я укреплялась в своём видении мира и правилах, которые сама же для себя придумала. Ледяная, неприступная крепость вокруг каменного и холодного сердца. Звучит-то как! И вот, четверо каких-то засранцев принялись топить эту крепость, походу, из огнемётов. Меня бесило это ровно на столько же, на сколько и пугало. И совсем малая часть меня радовалась этому, но эту часть я пинками старалась загнать в тот тёмный угол, из которого она вылезла. Не нужна она мне здесь.***
Следующие несколько дней для меня прошли будто бы день сурка – один день за другим, без особых изменений. Мы сидели на базе, время от времени доползая до полигона, чтобы пострелять, но, по больше части, тупо бездельничая. А всё потому, что та «Возрождённая Аль-Катала», вернее, часть её группировок, после недавних облав и нападений со стороны спец подразделений притаились, словно жуки под корой дерева. ЦРУ тщетно пытались их найти, а мы плевали в потолок. Надо ли говорить, что для меня это было ещё хуже, чем простая работа с ОТГ-141, где я в любой момент могла переполниться эмоциями и показать их мужчинам? Работа, хотя бы, отвлекала меня от моих же собственных размышлений, а в её отсутствие… Что ж. Мозг кипел от количества мыслей. Он вот-вот мог рвануть от того, сколько всего там было. Да, и я сама была похожа на бомбу замедленного действия – того и гляди, рвану ненароком. Или на ёжика, потому что у меня возникало желание послать куда подальше каждого, кто подойдёт ко мне. К исходу пятого такого дня я была уже на грани. Гнев, злость на саму себя за испытываемые по отношению к своим новоявленным «товарищам» эмоции, желание и, одновременно, нежелание установить с ними какую-то значимую для меня связь довели меня до ручки. Того и гляди – глаз начнёт дёргаться. Но нет. Нашёлся другой смертник. – Эй, Мари, ты смурнее тучи. Что не так?,– шутливо поинтересовался МакТавиш, размеренным шагом подходя ко мне. Я сидела неподалёку от ангара на каком-то ящике, обхватив колени, и докуривая, наверное, уже 4 или 5 сигарету подряд. В горле саднило от никотина, даже блевать была охота от вкуса, но я упорно продолжала. – Ничего,– коротко бросила я, не поворачивая голову к мужчине. – Ну-у-у, ты в праве мне не говорить, но мы, типа, команда. Если тебя что-то беспокоит…,– проговорил Джонни, оставляя окончание предложения висеть в воздухе. Он протянул левую руку, чтобы положить мне её на плечо – как знак поддержки, но я резко перехватила её. Чуть выворачивая и держа руку мужчины за запястье, я наконец взглянула на него. – Меня ничего не беспокоит. И это вы команда. А я лишь дополнение к ней на правах осужденного. Ничего более,– жёстко проговорила я, смотря Соупу в глаза. Тот заметно удивился: и моему движению, и моим словам, и тону голоса. Последнему, в основном, потому что впервые услышал в нём эмоции, а не притворство. – Тут ты права, но не до конца. Ты часть команды, что бы ты там не думала,– сказал Джонни после небольшой паузы. Он старался говорить дружелюбно, видимо, думая, что это как-то поможет,- я не лучший слушатель, но ты можешь рассказать о своих проблемах капитану. Я думаю… – Не перенапрягись,– резко прерываю я мужчину, отстраняя его руку и отпуская её. Я поднимаюсь с ящика, продолжая смотреть на МакТавиша,– как ты себе это представляешь, а, Соуп? Сядем все в кружочек и расскажем друг другу о своих душевных травмах? МакТавиш даже опешил от такого напора, потому как голос мой буквально сочил злобой и сарказмом, что было совершенно не похоже на ту меня, которую все они видели. Конечно, не похоже. Я кипела изнутри несколько дней, а Джонни по неосторожности решил открыть этот бурлящий котёл. Так что ему и получать первую порцию ожогов. – Мари, я…,– начал было мужчина, но меня уже было не остановить. – Что? Хочешь поговорить по душам? Я прямо-таки вижу эту картину: спецотряд успокаивает наёмницу,– проговаривала я, а голос мой всё больше и больше наполнялся сарказмом,– вас вообще не должно волновать ни что у меня на душе, ни как я себя там чувствую. Мы не друзья, и никогда ими не будем. Мы просто работаем вместе, пока я не сдохну или мой контракт не закончится. Я даже повысила голос – непроизвольно, но всё же повысила. А ещё почувствовала, что слёзы начинают подступать к глазам. Недопустимо. – Я просто хотел…,– снова начинает Соуп, и я снова его прерываю. – Перехоти,– резко проговариваю я. Следом я разворачиваюсь и начинаю уходить прочь и от своего собеседника, и от ангара куда-нибудь подальше. Куда-нибудь, где никто не увидит проступивших на глазах слёз. Куда-нибудь, где я смогу успокоиться. Не очень быстро, но я нахожу подходящее место. Такое типичное для плачущих девушек – туалет. Типичное и комичное, на самом деле. Я быстрыми шагами направляюсь туда, включаю воду, упираясь руками по обе стороны от раковины, и смотрю на то, как льётся вода из крана. Частое дыхание, нарастающее желание разреветься, как маленькая девчонка. Я стою так несколько минут, сжимая пальцы в кулаки и слушая шум текущей воды. Это немного успокаивает. Во всяком случае, это помогает мне вернуть контроль над своими эмоциями, подавить слёзы, ввести себя в более или менее привычное для меня состояние. Я умываю лицо холодной водой, смывая даже намёк на слёзы. Никто и никогда не увидит моих слёз. Никто и никогда не увидит и не узнает, что я плачу или плакала. Конечно, люди могут догадываться, но видеть и знать наверняка – это совершенно другое. Умывшись, я вытираю лицо бумажными салфетками, делаю глубокий вдох и выхожу из туалета, медленно – уже не так гневно – направляясь обратно на улицу. – И за что ты так с Соупом?,– доносится до меня мужской голос, когда я уже выхожу из здания.
