You will never see me cry

      Уже сидя в вертолёте, мы все вместе буравили взглядами фюзеляж, старательно отгоняя от себя дурные мысли о Мари. Хотелось верить, что она жива, что с ней всё будет хорошо, но мы также понимали: раз она так и не встретилась ни с кем из нас, то, скорее всего, была не в том состоянии, чтобы передвигаться. Может быть ранена, что, пожалуй, даже хуже, чем смерть. Раненная военная в руках террористов – это было бы ужасно. А если мертва, то…       Нет, не хочу даже думать об этом, но буквально каждая идея, которая приходила мне в голову была ещё хуже, чем предыдущая. – Джон,– послышался голос Ласвэлл из рации,– завтра вы вернётесь сюда. С отрядами. Я обо всём договорилась. Если Мари жива, то вы найдёте её и вернёте.

***

      На этом рассказ Прайса подошёл к концу. – Как ты понимаешь, Мари, когда мы вернулись, уничтожили террористов, тебя мы там не нашли,– произнёс капитан, глядя на меня.       А я, вот, на него не смотрела. Я смотрела в пол, проигрывая в голове всё то, что он мне только что сказал.

Они не предали меня, как я думала. Да, они оставили меня, но искали-то до последнего. Они не хотели бросать меня, но были вынуждены сделать это.

      Хотела бы я, чтобы они спасли меня ценой своих жизней?       Нет.       Хотела бы я, чтобы они пожертвовали собой, вытаскивая меня оттуда?       Нет.       Хотела бы я, чтобы они погибли вместе со мной лишь потому, что остались искать меня?       Нет.       К тому же, мужчины вернулись за мной. Хотели вернуться, чтобы спасти меня, вытащить из плена, в который я могла бы попасть, если бы осталась в том здании. Они готовы были рискнуть и своими жизнями, и жизнями своих людей, лишь бы вытащить меня оттуда. А я?       А я поступила ровно так же, как и всегда. Сделала выводы, сама всё решила, сама всё додумала. – Я, надеюсь, теперь ты подумаешь обо всём,– на выдохе произносит капитан, поднимаясь со стула,– мы позже зайдём, когда ты…всё обдумаешь.       По одному они выходят из комнаты, оставляя меня в одиночестве. Наедине с моими мыслями.       Они собирались меня спасти, хотели помочь мне, вытащить меня, но, не найдя меня в том проклятом здании, не найдя среди обломков и не опознав среди тел, посчитали меня погибшей. Быть может, моё тело было так изуродовано, что они не могли бы узнать меня. Или, быть может, я была погребена под обломками так глубоко, что они не смогли найти меня? Так много вариантов было…        Отряд верил, надеялся, но, в конце концов, понял, что меня больше нет. Смирились, как бы больно не было им признавать мою гибель. Пережили это. А я?

      А что сделала я?

      Влетела в их жизни, едва ли не с ноги выбивая двери, и старательно пыталась убить их – каждого из них. Едва ли не пристрелила Соупа и Газа, при том, МакТавиша целых два раза. Верещала на каждом шагу о том, что отомщу им за предательство, о том, как жажду их гибели, как мечтаю прикончить их.       Наверное, они знатно офигели от такого… Наверное, они были в настоящем шоке, увидев меня спустя пару месяцев после того, как я, как они думали, погибла. Наверное, даже рады были видеть меня, но ровно до того момента, как я попыталась их убить в первый раз.       Какой же пиздец я устроила…       Я открыла охоту на ОТГ, мечтала отомстить им за то, чего они не совершали на самом еле.       Я едва не убила Соупа, Газа почти что ранила, собиралась пристрелить Прайса.       Твою ты ж мать…       Я пыталась как-то всё соскрести в своём разуме в единую картину, чтобы придумать себе оправдание – а как иначе-то? Иначе получалось, что единственный, кто поступил глупо, тупо и совершенно необдуманно – это я.       Но как бы я не пыталась придумать себе оправдания, мол, откуда ж мне было знать, а ОТГ вообще-то могли мне всё объяснить и раньше, всё было тщетно.       Я не знала и даже не попыталась узнать, почему отряд поступил именно так. В тот же самый день, спустя несколько минут после эвакуации Прайса и остальных, я, собрав последние силы в кулак, покинула убежище террористов. Сбежала. И даже после этого я ни на секунду не задумалась о том, чтобы вернуться на базу, сообщить им о том, что я жива. Нет, зачем? Я же уже вознамерилась отомстить, не узнав всю ситуацию целиком.       И объяснить мне никто ничего не мог, ведь я из раза в раз перебивала, затыкала и отказывалась слушать даже пару слов о произошедшем. Дошло до того, что меня проще было вырубить транквилизатором, привезти на базу и привязать к стулу – только, чтобы я послушала.       Даже моя игравшая ещё недавно обида не могла оправдать моих же действий.       Я сидела на стуле, тупо смотря перед собой, раз за разом проигрывая всю сложившуюся ситуацию в своей голове, пытаясь понять, что же мне делать теперь.       Даже, если Прайс, Соуп, Газ и Гоуст сейчас зайдут со слезами на глазах и устроят тёплые объятия мне в честь воссоединения – что уже звучит, по меньшей мере, бредово – то у меня всё ещё остаются проблемы с ЦРУ. Фактически, я нарушила нашу договорённость, и следующее место моей остановки – тюрьма. А там и смертная казнь.       Но сейчас, в первые в моей жизни, меня больше беспокоила не сохранность моей жизни, а…другие люди. В первые в моей странной, непонятной уже даже мне самой жизни, мне было стыдно за то, что я сделала. Действительно стыдно.

Я посчитала их такими же, как и всех остальных, кого я знала когда-то. Подумала, что им проще держать меня поблизости, чтобы контролировать, а, в случае необходимости, они просто избавятся от меня.

      И мне было стыдно за такими мысли перед ними.

Я посчитала их мерзкими и низкими людьми, которые способны были предать меня после всего того, через что мы прошли. Через все миссии, через всё время, проведённое вместе.

      И мне было стыдно за такое мнение.

Я дважды стреляла в Соупа, сильно ранив его в последний раз. Я угрожала Газу. Я почти что пристрелила капитана – после рации я собиралась пустить ему несколько пуль в тело, а после добить. Я мечта о мести, строила в голове то, как именно убью каждого своего обидчика.

      И мне было стыдно за это.       Боль, обида за то, что я оказалась такой идиоткой, не способной выслушать других, не способной даже попытаться понять других людей.       Самобичевание, угрызения совести, осознание того, что я натворила.       Мой мозг сам подкинул мне идею, которая казалась единственно верным выходом сейчас.       Я не долго провозилась с верёвками, которыми сковали мои руки – не так уж и крепко были они связаны.       Выбралась из комнаты – её даже не заперли.       Нашла пистолет, не осмотрительно оставленный кем-то – а ведь запрещено оставлять табельное оружие без присмотра.       Вышла в коридор, на лестницу, на крышу.       Холодный ночной воздух обдувал моё лицо, развевал выбившиеся из хвоста пряди на ветру, пока я медленно подходила к краю здания.       Это, кажется, был штаб всей военной базы. Комнаты с допросами, кабинеты капитанов и прочих военных «шишек».       Я встала на краю, опуская взгляд вниз. Никого. Все спят. Отдыхают. И я тоже отдохну. Скоро.       Я проверяю магазин в пистолете, чтобы не было глупых ошибок, вздыхаю.       Мне даже не надо решаться на это…             Рука сама медленно поднимается, приставляя пистолет к моему виску.                   Раз…                         Два…