Часть 26
20 марта 2024 г., 17:40
Когда-то я слышала, что убивать – это просто, что отнять чужую жизнь не сложно. Всего-то – нажать на курок. Совсем другой разговор, когда ты пытаешься лишить жизни себя. Мне говорили, что самоубийство – выбор слабаков и, наверное, я с ними могла согласиться. От части.
Убивают себя лишь те, кто не видит ничего впереди себя. Не видят смысла в собственном существовании, не понимают, как им жить дальше, а не выживать. Не видят ничего, кроме всепоглощающей их пустоты, тьмы, боли и сожаления.
Но говорят ещё, что для самоубийства нужна храбрость, нужно иметь много сил, чтобы заставить себя отнять свою же собственную жизнь.
Теперь, стоя на крыше, прижимая дуло пистолета к собственной голове, я могу сказать точно лишь одно – нихрена никто не был прав. Не нужны никакие силы, нет в этом ничего сложного, да и слабой я не была, уж точно.
– Мари!,– слышится голос со спины, и я негромко ругаюсь себе под нос.
Думала, что они не спохватятся так быстро, думала, что у меня предостаточно времени, чтобы сделать то, что я хотела сделать.
Я поворачиваюсь, но даже не думаю убирать пистолет от своей головы, продолжая его держать всё так же крепко, всё так же намереваясь нажать на спусковой крючок.
– Убери. Пистолет,– настойчиво произносит Прайс, делая медленный шаг в мою сторону и приподнимая руки,– ты не хочешь этого делать, Мари.
Он пытается убедить меня, как обычно убеждают всех самоубийц. Наивно полагать, что я послушаю. Впрочем, не один капитан стоит с этим сосредоточенным, немного напуганным лицом – Газ и Соуп вторят его испугу из–за того, что я собираюсь сейчас сделать.
– Нет,– отвечаю я, смотря на мужчин, медленно переводя взгляд на Гоуста.
Его ледяной взгляд карих глаз, кажется, всё так же холодно и безразлично рассматривает моё лицо, пистолет в моих руках. Неужели, ему совсем плевать? Хотя, о чём это я. После всего того, что произошло, было бы наивно полагать, что у него остались ко мне хоть какие–то чувства. Даже намёк.
– Мари,– Прайс чуть повышает голос, и тон его становится более настойчивым.
Они так смотрят на меня… Не злятся? Не в гневе? Они…боятся за меня. Но почему? Почему после всего того, что я сделала, они всё ещё пытаются мне помочь, пытаются меня спасти? Зачем? Для чего это всё?
Не важно.
Мне уже это совершенно не важно. Я никогда не получу ответов на эти вопросы. – Простите и прощайте,– тихо говорю я, закрывая глаза и сильнее надавливая на спусковой крючок. Раз… Два… Три… Сильная боль прознает мою руку, держащую пистолет, и я невольно отдёргиваю её в сторону, осознавая, что только что получила пулевое ранение. Мой сбитый с толку огромным потоком мыслей мозг не сразу приходит к этому осознанию – лишь, когда я вижу простреленное предплечье и вытекающую из раны кровь, я понимаю, что произошло. Поднимаю взгляд на мужчин, пытаясь понять, кто из них сделал это. Гоуст. Он прострелил мне руку, а теперь быстрыми шагами направляется ко мне. Слишком быстро, чтобы я, будучи в растерянности, успела среагировать. Резким движением Саймон вырывает из моих рук пистолет, отбрасывая его в сторону, а следом прижимает к себе обеими руками, не давая и малейшей возможности даже пошевелиться в его хватке. – Ты думала, что я позволю тебе это сделать?,– слышу я его негромкий шёпот над своей головой. Он склонился нарочно, чтобы только я слышала его голос. – Зачем?,– шепчу я ему в ответ, чувствуя, что та буря переживаний и эмоций, которая скапливалась последние несколько минут в моей голове, отчаянно ищет выход наружу. – Зачем спасать тебе жизнь?,– вопросом на вопрос отвечает Райли, даже не делая намёка на то, что он отпустит меня в ближайшее время. – Я пыталась вас всех убить. Трижды. Я нарушила договор с ЦРУ. Я…я…,– проговариваю я, но под конец начинаю путаться в своих же словах. Эмоции нашли выход. Единственный, который они только могли найти. Слёзы. То самое, что я запрещала себе показывать кому–либо, кроме себя. Никто и никогда не видел, как я плачу. Никто за всю мою жизнь не увидел ни малейшей моей слезинки, даже намёка на неё. А теперь? Теперь горькие слёзы ручьём текут из моих глаз, обжигая щёки, спадая на мою форму, пока я тщетно пытаюсь заглушить собственные всхлипы, неосознанно утыкаясь в грудь Саймона. Мне больно. Так больно – кто бы только знал. Мне больно от того, что я сделала. Мне больно от того, что я не сумела убить себя, лишить себя необходимости испытывать всю эту боль. Мне больно от того, что ОТГ не злится на меня, даже не думает обходиться со мной так, как я того на самом деле заслуживаю. Больно. Что-то внутри, там, где находится сердце саднит, разрывается и разливается волнами боли, заполоняя всё тело и разум так, что я не в силах с этим совладать. Я даже не могу ничего поделать с этими горькими слезами, в первые в жизни нарушая своё же правило.Ты никогда не увидишь, как я плачу.
Мысленно я говорила это всем и каждому, кто только пытался сблизиться со мной, подружиться, выстроить какие–либо взаимоотношения. И вот, я стою перед теми, кому не хотела доверять, кого позднее называла своими товарищами, кого недавно пыталась убить. Я стою перед ними и горько плачу, утыкаясь лицом в грудь того мужчины, которого мечтала поцеловать. Наверное, это куда более жестокое наказание для меня, чем смерть. Я сполна могу прочувствовать всю вину за то, что совершила или пыталась совершить. – Больше никаких глупостей,– произносит Гоуст, когда я начинаю немного затихать. Едва ли успокаиваюсь, но мои всхлипы становятся чуть тише. Он отстраняется, бросает короткий взгляд на мою раненную руку, но, кажется, даже не придаёт особо значения пулевому ранению. Лейтенант берёт меня за вторую руку, крепко удерживая за плечо и вместе со мной подходит ко всем остальным членам отряда, которые молча наблюдали за всей этой сценой. Смешно им, наверное?... Но как и всегда. Как и всегда, когда дело касалось ОТГ – я ошибалась. – Мари,– произносит капитан, и теперь его голос стал немного мягче,– я рад, что ты поняла всё, но то, что ты собиралась сделать – это не выход. И это не то, чего бы мы хотели от тебя. Джон звучит, как отец, говорящий с неразумным ребёнком. Где–то я уже слышала этот тон голоса. Ах, да, когда он читал мне нотацию за мою рисковую вылазку к наёмникам, которая вполне могла стоить мне жизни. Забавно, что и тут почти тот же риск. Я смотрю вниз, не смея поднять взгляд. Стыдно и больно. Всё ещё стыдно и больно. И всё ещё слёзы текут по моим щекам. Кажется, я так долго не плакала, что их накопилось на несколько часов вперёд. – Ты совершила ошибку, но твоя ошибка, в том числе, и наша вина,– продолжает Прайс, смотря на меня. Даже не глядя на него, я ощущаю этот взгляд на себе,– я поговорю с Ласвэлл, хотя…окончательное решение о твоей судьбе и будет принимать не она одна, я всё же постараюсь убедить её дать тебе ещё один шанс. Ещё один? Какой это по счёту? Второй или третий? Сбилась со счёту. Не слишком ли вы милосердны? – Слушай, Мари..,– Газ немного мнётся, но всё же продолжает,– мы все знаем, что у тебя не была лёгкая жизнь, и…у тебя много проблем с доверием. Наверное, для тебя непонятно, почему мы тебе помогаем, после того, как ты пыталась нас ранить и убить… – Кого-то пыталась, а меня ранила,– слабо усмехается МакТавиш, как обычно пытающийся разрядить обстановку. Гэррик бросает быстрый и осуждающий взгляд на Соупа, и тот посмеивается ещё раз, но замолкает. – Ты – часть отряда. Ты…как член семьи,– произносит он,– мы вместе работали несколько месяцев, чуть больше полугода, но… Это… – Ты на это смотришь иначе,– перебивает его Джонни,– ты привыкала к мысли, что мы тебе «товарищи», а ты для нас становилась близким человеком, как и мы все друг другу. Их попытки объяснить мне всё могли бы меня умилить, будь я в своём привычном состоянии. Что-то вроде «как мило, они думают, что я совсем тупая и ничего не понимаю». Но сейчас я просто стояла, как болванчик, толком-то ничего не понимая. В голове пусто так, что слышно, как в черепной коробке ветер гуляет туда-сюда. Я в подобии апатии и транса, пытаюсь осознать, что мне делать теперь. И надо ли что-то делать? Для чего это нужно?Не хочу ничего. Лучше бы умерла.
С тем же пустым выражением лица, с той же болью на сердце я иду вместе с членами ОТГ, ведомая Гоустом, который всё ещё удерживал меня за руку. Сначала меня отводят к врачам, чтобы достать пулю и залатать рану, а следом отправляют…нет, не в комнату.Камера заключения.
Прайс, кажется, что–то говорит о том, что они не могут позволить мне спокойно разгуливать на свободе, так как, фактически, сейчас я числюсь, как преступница, но, также, они беспокоятся о том, что я снова попытаюсь покончить с собой. Забавно. То в психованные записывают, то в суицидницы. Но нет дыма без огня, верно? Я падаю на койку в карцере, неприятно ударяясь и совершенно не мягкую поверхность. Не кровать в моей квартире, уж точно. Голова болит от пролитых слёз, да и глаза неприятно саднятся. Про душевное состояние вообще лучше не говорить – меня как будто бы несколько раз вывернуло наизнанку. Отвратительно. Я медленно закрываю глаза, погружаясь больше не в сон, а просто в отключку. Просто выпадаю из реальности в подобие дремоты. А лучше бы это был вечный сон…
