You will never see me cry

      Три дня моего заключения сливаются для меня в одну сплошную бездну отчаяния и страданий. Полное одиночество, отсутствие какого–либо занятия лишают меня возможности отвлечься от собственных мыслей, оставляя меня с ними наедине.       Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я буду так страдать из-за собственного решения, из-за других людей, то я бы просто рассмеялась этому человеку в лицо. Я? Мучиться из-за кого–то? Пф, не смешите меня, пожалуйста.       В какой-то момент в голове всплыла фраза, которую мне сказали давным-давно.       В то время я лишь училась относиться ко всем окружавшим меня людям безразлично, стараясь по максимуму избегать любых привязанностей. Вернее будет сказать, что тогда я только претендовала на то, чтобы быть такой вот. Напялила на себя маску и старательно изображала, что мне плевать.

«Когда-нибудь ты встретишь человека, ради которого захочешь стать собой. Открыться ему, показать свои истинные чувства. Но, знаешь, что, Мари? Ты не сможешь. Даже, если ты сделаешь это, глубоко внутри тебя будет сидеть эта обиженная девочка, которая только и будет ждать момента, чтобы показать себя. Ты же схватишься за буквально любую возможность, чтобы снова плевать на всех, не привязываться, не показывать своих эмоций. А, схватившись, разрушишь всё, что тебя связывало с тем человеком, своими собственными руками»

      Так сказал мне человек, который хотел сблизиться со мной и которого я отправила далеко нахрен. Тогда мне его слова показались смешными, а теперь я понимаю, на сколько он был прав. Чертовски прав. Ведь, в каком-то смысле, его фраза стала пророческой.       Я действительно нашла такого человека, четверых людей, перед которыми решила показать себя настоящую. Четыре человека смогли убедить меня избавиться от маски холодной личности, которой никто и ничто не был нужен в этой жизни. Я привязалась к ним, позволяя себе чувствовать эту связь, показывая им свои настоящие эмоции и поведение. А затем я, действительно, ухватилась за первую же попавшуюся возможность, чтобы убедить себя в том, что это решение было ошибкой. Убедила себя так легко, что в моей голове даже мысли не промелькнуло о том, что всё может быть не так ужасно, как я себе напридумывала. А потом взяла и в правду разрушила всё своими собственными руками.       Я думала, из раза в раз пытаясь понять, в какой момент всё стало необратимым.       Если бы я попыталась как-то связаться с ОТГ после того, как они вынужденно оставили меня на той базе террористов, то ничего бы из этого не было.       Если бы я вместо того, чтобы мучительно долго добираться до собственного дома, приложила бы усилия и вернулась на базу, то ничего бы этого не было.       Если бы во время первого или второго покушения на жизни моих «товарищей» я остановилась хоть на минуту, чтобы послушать их, хотя бы шанс дала им, чтобы те объяснили произошедшее, то ничего бы этого не было.       А ещё, если бы я быстрее нажала на курок, то не сидела бы сейчас в карцере, мучая себя размышлениями три дня подряд.       Самоубийство, говорят, не выход, но мне сейчас так не кажется. Как минимум, это выход из заточения. Выход из дерьмовой ситуации, в которую я сама же себя загнала.       За это время я успела выучить каждый угол в своём чёртовом карцере. Бесцельно бродя по нему, валяясь или сидя на койке, я пыталась отвлекать себя, рассматривая стены, потолок и пол. Едва ли в этом был большой прок – ничего примечательного или интересного здесь не было. Всё серое, мрачное, тусклое. Прямо как моя жизнь в данный момент.       И никто не приходил ко мне. Кроме охраны, которая три раза в день приносила мне еду, и врача, который приходил осматривать пулевое ранение, делая перевязку. Но и с ними я не обмолвилась ни словом, даже не попыталась.       На утро четвёртого дня дверь камеры открылась. На пороге стояла Ласвэлл в сопровождении двух военных. – Нам надо поговорить,– произнесла женщина, смотря на меня, лежащую на койке.       Я молча встала, не отвечая даже кивком головы, и выставила руки вперёд – догадывалась, что меня захотят заковать в наручники, чтобы не сбежала и не попыталась выкинуть очередной «фокус» с попыткой суицида.       Один из военных защёлкнул на мне наручники, а следом, взяв рукой за плечо, повёл к выходу из камеры.       Я догадывалась, что меня отведут в допросную или похожее на неё место. Раз из карцера меня не повезли сразу в суд, раз уж Кейт пришла поговорить, значит, отправлять меня на смертную казнь не собирались.       Даже жаль, с какой–то стороны.       Мысли у меня сейчас были мрачнее тучи – это уж точно. В голове только и вертелось: вот бы сдохнуть; как мне всё это надоело; до чего же хреново – поскорее бы помереть и всё в таком духе.       Мы вошли в небольшую, хорошо освещённую комнату, и охранник, усадив меня на один из стульев, закрепил наручники за специально проделанное в столе металлическое кольцо. Также меня приковывали и в первый раз – чтоб наверняка не смогла сбежать.       Ласвэлл села напротив меня, кладя перед собой небольшую бежевую папку. Наверное, моё личное дело или что-то в этом роде – я не придавала этому большого значения. Смотрела перед собой безразличным и пустым взглядом и молчала.       Всё одно – лучше уже не будет. – Итак, Мари,– с негромким вздохом начала говорить Кейт,– то, что произошло, совершенно точно идёт вразрез с твоей договорённостью с ЦРУ. По-хорошему, тебя стоило передать властям со всеми материалами по твоим преступлениям, но Джон и команда были другого мнения.       Женщина сделала паузу, очевидно, ожидая, что меня заинтересуют её слова. Но нет. Я не подняла взгляда, не обрадовалась тому, что меня собираются помиловать, потому что в действительности предпочла бы смерть такому существованию.       В чём был смысл такой жизни? Ну, продолжу я работать на ЦРУ, пускай, уже и по новому контракту. Дальше-то что? Я уже не смогу, да и не захочу ни с кем себя связывать. А Прайс, Соуп, Газ и Гоуст едва ли захотят работать со мной. Хотя нет, может быть, они могли бы понять меня, но снова довериться точно не смогут. К тому же, мне самой будет мучительно сложно работать вместе с ними, испытывая постоянное чувство вины.

Лучше уж смерть.

– ЦРУ предлагает тебе новую сделку. С новыми условиями и на новый срок,– продолжила Ласвэлл, не получив от меня никакой реакции,– однако теперь у тебя нет шанса на ошибку. Попытаешься сбежать, нарушить условия договора…       Я ожидала услышать «умрёшь», но Кейт умудрилась удивить меня. На столько, что я даже взгляд на неё подняла, отрываясь от созерцания стола. – Отправишься в тюрьму, в одиночную камеру до конца своих дней,– договорила женщина.       Видимо, в ЦРУ логично предположили, что моей гибелью напугать меня не смогут. Это раньше для меня смерть была аргументом для послушания и следования правилам. Теперь же она была желанным избавлением. Одиночество и заточение в камере, наоборот, были для меня худшим из возможных наказаний. – Рада, что привлекла твоё внимание,– проговорила Ласвэлл, когда я подняла на неё взгляд,– что касается длительности контракта – 20 лет. Ты также будешь обязана носить трекер, по которому мы будем отслеживать твои перемещения. – Зачем это всё?,– спрашиваю я негромко, чуть хмурясь,– проще было бы избавиться от меня, а не напрягаться, чтобы придумывать способы, как меня удержать на поводке. – Это просьба ОТГ-141. Личная просьба, которую я не могла проигнорировать,– отвечает женщина, открывая папку, лежащую перед ней,– я прекрасно понимаю, что ты бы предпочла смерть – ты вполне чётко дала это понять. Но лишь это одно показывает, что ты сожалеешь о произошедшем, я права?       Кейт слегка приподнимает брови, глядя мне в глаза.       Мне нечего ответить, и я отвожу взгляд в сторону. Да, права, конечно. Ничто и никто бы не заставило меня попытаться убить себя, кроме меня самой. Сгорая от стыда, от удушающего чувства вины, я не могла себя заставить пережить это. – Люди совершают ошибки. Нам это свойственно,– проговаривает Ласвэлл спустя некоторое время. Она закрывает папку, откидывается на стул и закуривает, неотрывно глядя на меня,– надо уметь отвечать за эти ошибки. – Я знаю,– тихо отзываюсь я, по-прежнему не поднимая взгляда на сотрудницу ЦРУ. – Хорошо, если так,– произносит женщина и делает затяжку,– завтра отправишься на задание. Как раз твой профиль – нужно будет уничтожить цель.       С этими словами Кейт достаёт из папки листок бумаги и протягивает его мне.       Беря его в руки, я сначала безразлично пробегаю взглядом по тексту с описанием своей миссии, но затем, доходя до информации о самой цели моего задания, я сильно удивляюсь. Даже не так. Я оказываюсь в полнейшем шоке. «Габриэль Лакруа» – гласит строчка с именем и фамилией моей цели.       Я смотрю несколько мгновений в листок, уже переставая различать все остальные данные на нём, а затем поднимаю взгляд на Ласвэлл, молча требуя объяснений. – Торговец оружием. Не только поставляет его Аль–Катале, но и сам участвует в вооружённых нападениях в Урзыкистане. Сейчас он Реймсе. По нашим данным Габриэль будет…,– произносит Кейт, но я прерываю её. – В доме своей семьи на ближайшие два дня,– заканчиваю я за женщину, опуская взгляд обратно на листок с информации о цели. – Не расскажешь, почему?,– спрашивает сотрудница ЦРУ, совершенно не удивлённая моим ответом. – Почтить память и посетить могилу…нашей с ним матери,– отвечаю я.       Забавно всё–таки получается.       Я бы никогда не подумала, что меня с моим братом сведёт не моя чистая ненависть к нему, а работа на ЦРУ. Тем более я не могла предположить, что это произойдёт в такой момент: когда я пребываю в отчаянии, страдаю от мук совести и, где–то далеко в подсознании, думаю о том, как бы всё исправить.

Прямо как тогда.