You will never see me cry

      Спустя минут пару часов мы все собрались в привычном для нашего отряда ангаре.       Соуп уже побывал у врачей. Пулю из его тела извлекли, наложили швы и повязку, крайне рекомендовав не напрягаться следующие несколько дней, обрабатывать рану и придерживаться покоя. Нашли, кому это советовать, конечно.       Все остальные уже сняли экипировку, оставаясь в более или менее обычной одежде – лишь я одна оставалась в военной своей форме, поскольку под ней не имела более ничего. Кто ж знал, что после моего задания мне надо будет задерживаться на территории военной базы, а не возвращаться домой?       Мы все вместе собрались за столом, чтобы, как я и обещала, выслушать историю моей жизни.       Я совершенно точно решила быть честной с самого начала и до самого конца. Мне было важно, чтобы мои товарищи знали обо мне всё. Иронично, не правда ли?       Сразу после первого задания мы также сели за этим же самым столом, разлили купленный МакТавишем виски, и мужчины, ведомые собственной подозрительностью в мой адрес, пытались докопаться до истинной моей личности.       Теперь же, спустя столько времени, мы все на том же самом месте, всё с той же целью, вот, только, теперь инициатором данного разговора была я. – Что ж, – после длительной паузы произнесла я, глубоко вздохнув, – я хочу быть с вами честной и откровенной. Но не потому, что думаю, будто бы моя история как-то убедит вас снова мне доверять... Нет, не поэтому. Я думаю, что это было бы справедливо и... Я, просто...       Моё желание быть честной буквально спотыкается о моё неумение подбирать слова в подобных ситуациях. Я хочу рассказать, но тот факт, что я никогда даже не пыталась быть с кем-то честной относительно своей жизни, портит всё с самого, блин, начала. – Мы слушаем, Мари, – мягко произносит Прайс, и я благодарно киваю ему за это.       Наверное... Ладно. Я точно выгляжу, как ребёнок, который отчаянно нуждается в похвале и одобрении со стороны взрослых. Мне нужно, чтобы кто-то сказал мне очевидные вещи: что я кому-то нужна, важна, что меня выслушают и, хотя бы, попытаются понять и принять. Взрослая женщина, а путается в словах, словно ребёнок. Хотя, наверное, в моей ситуации это и нормально. – Итак... Как вы уже знаете, я и Габриэль – родные брат и сестра. Нас воспитывали в определённой строгости, но ничего ужасного в нашем детстве, по сути, не было. Обычные дети, обычная семья со своими особенностями и тараканами – ничего подобного, – начинаю я свой рассказ, – когда мне было 10 лет, мы узнали, что у нашей матери – рак. Нам с Габриэлем тогда никто не сказал и толком не объяснил, что это такое, но мы знали с ним наверняка, что мама чем-то болеет. Спустя четыре года мама умерла, и мой брат, как вы тоже слышали, был уверен, что это я и отец виноваты в её смерти... Наверное, думал, что мы заставляли её переживать слишком сильно, нагружали её работой и всё такое. Конечно, всё было не так. Я уже позже узнала, что моя мать, в какой-то момент, приняла решение, что больше не хочет пытаться и бороться, а потому отказалась от всех лекарств. Поэтому, естественно, в какой-то момент её анализы, как и самочувствие становились всё хуже и хуже, пока... Она не умерла.       Пока я рассказывала, никто из членов отряда не перебивал меня, внимательно слушая мой рассказ. Возможно, если бы на столе стоял алкоголь, и мы бы пили, то говорить мне было бы куда проще, но, поскольку Соупу сейчас было категорически запрещено выпивать, мы логично решили его в этом поддержать. – После похорон матери, Габриэль совсем потерял связь с реальностью. Его ненависть достигла пика, и он застрелил нашего отца, виня его во всём. Не знаю, почему он оставил в живых меня. Может, не сумел нажать на курок, может что-то ещё – без понятия. Так или иначе, но я осталась в живых. Но жизнь он мне сломал, – я сделала небольшую паузу, набирая лёгкие в воздух, – дело в том, что моя семья, мои родители, считали, что внешнее проявление эмоций – признак слабости. Они с детства учили нас с братом, что плакать, расстраиваться или злиться у всех на глазах ни в коем случае нельзя. И, если со злобой справиться было сложно, то всё остальное к более или менее сознательному возрасту мы научились сдерживаться. На похоронах матери я не плакала, как и...после смерти отца. Во всяком случае, при всех я не плакала. Естественно, после его гибели, меня, как несовершеннолетнюю поместили в приют, а любые попытки устроить меня в какую-то семью были провальны – весь Реймс был наслышан о нашей семейке и о том, что у нас произошло.       Я вновь вздохнула, облизывая губы. – И после совершеннолетия ты пошла в армию, – произносит Прайс, скорее утверждая, чем предполагая. – Да. Как только появилась возможность сбежать от вечной смены родителей, я отправилась в армию. Окончила офицерские курсы, а потом подалась во Французский Иностранный Легион. Про эту часть я не имею права рассказывать, как бы я не хотела. Условия контракта таковы, что всё, что происходило за время службы, является секретной информацией организации, и я не в праве о ней распространяться. Но, так или иначе, после окончания моей службы там, я... В общем, я укрепилась в своём сознании того, что в этом мире не существует никого более важного для меня, чем я сама. Есть только я, моя жизнь, а всё остальное – плевать. Я жила ради себя, я не привязывалась и считала вообще любые привязанности сущей глупостью, – продолжала я, смотря куда-то перед собой, не пересекаясь взглядом ни с кем из отряда. – После Легиона ты пошла работать в качестве наёмницы в разные ЧВК, да?, – спрашивает Газ, чуть хмурясь. Я вижу это краем глаза и киваю, подтверждая его слова. – Да. Я меняла ЧВК на ЧВК, в итоге, по большей степени, уйдя на индивидуальные контракты. Не то, чтобы я была популярна на этом поприще, но многие из тех, кто обращался к моим работодателям, оказывались довольны моей работой, а потому находили связь со мной лично, – отвечаю я, – так шёл месяц за месяцем и год за годом. У меня не было никого близкого или дорогого. Не с кем было поговорить и поделиться своими переживаниями. Сколько не строй из себя без эмоциональную, а с таким багажом пиздеца за спиной... В общем, время от времени меня накрывали все те сдерживаемые эмоции: гибель товарищей, неудачи и...накопленное за годы эмоциональное напряжение так или иначе давало о себе знать. – А я думал сначала, что ты просто безэмоциональная сука, – с тихим смешком отозвался Соуп, невольно заставив усмехнуться и меня. Как всегда, парень старался хоть как-то разрядить обстановку. – Ну... Да, но так было проще. Не привязывайся и всё такое – вы это уже слышали, – произнесла я с медленно сплывающей усмешкой с моих губ, – в общем, время шло, а я всё больше убеждалась в том, что отсутствие реальных эмоций мне идёт на пользу. Только, в итоге, я не жила по-настоящему. Скорее...существовала. А потом... – ЦРУ напало на твой след, выследило, схватило, и ты оказалась здесь, – закончил за меня Прайс, на что я во второй уже раз согласно кивнула. – Да. Остальное вы знаете, – подтвердила я.       Повисла тишина. Пауза длилась довольно долго, хотя я толком и не могла сказать, о чём именно думают мужчины. Конечно, можно было немного включить мозг и проанализировать их выражения лиц, взгляды, но мне было...страшно? Да. Я отчаянно хотела, чтобы меня услышали, поняли, а потому даже не хотела предполагать, какое мнение сложилось обо мне, когда товарищи мои узнали всю мою историю: от самого начала до конца. – Мари, я рад, что ты рассказала нам всё. Хотя, часть мы и знали, но всё же, – произнёс капитан после этой самой паузы, – мы понимаем, на сколько тебе сложно сходиться и доверять людям. Точно так же, как ты знаешь наше отношение к доверию.       Я кивнула, осторожно поднимая взгляд на Прайса. Очень не хотелось увидеть там осуждение или разочарование. – Я скажу за всех, Мари, – продолжал он, – мы были рады работать с тобой всё то время... И, мы будем рады продолжить работать с тобой и дальше, но с условием...       Что-то многовато я слышала эту фразу в последнее время... – Никаких секретов, –заканчивает Джон, слегка улыбаясь.       Я киваю. Даже не задумываясь. Я просто согласна с любым условием, какое бы мне не поставили члены ОТГ. Если я смогу работать с ними, смогу иметь шанс снова выстроить с ними нормальные взаимоотношения, то мне не важна цена. Совершенно.       Прайс кивает, растягивая свою улыбку чуть шире. – Что ж... Думаю, на этом мы на сегодня закончили, – он поднимается со своего места, надевая свою панамку, которую снял сразу же, как мы вошли в ангар, – увидимся с вами завтра.       По одному каждый член ОТГ покидает ангар.       Все.       Кроме Саймона.       Когда уходил Соуп, я заметила его – и это было сложно понять сразу – хитрый взгляд, направленный на Гоуста. Уж не знаю... Но...       Лейтенант встаёт со своего места и, будто бы собираясь тоже выйти, останавливается около меня. Его рука касается моего плеча, пальцы слегка сжимаются на нём, чуть сдавливая кожу. – Я рад, что ты снова с нами, – произносит мужчина, хотя явно хочет сказать что-то кроме тех слов, которые говорил мне при встрече на окраине Реймса.       Пауза.       Будет глупо отрицать, что хоть какие-то чувства у меня к нему были. Ну, уж слишком мы сблизились, слишком была велика тяга раньше, которую, конечно, я забила в самый тёмный уголок своего сердца по время мести, чтобы о ней забыть окончательно. Сейчас, когда я вновь позволила себе чувствовать, эти эмоции по отношению к Райли вновь всплыли. Особенно, когда мы оказались наедине.       Я поднимаюсь со своего места, вместе с этим устремляя взгляд на мужчину, чьё лицо, как обычно, скрыто маской. – Гоуст, я..., – начинаю я, запинаюсь, но довольно быстро продолжаю говорить дальше, боясь, что мужчина меня перебьёт, – я знаю, что всё, что произошло... Что мой рассказ, мои извинения не вернут ничего, включая того... Но...       Я мнусь, не понимая, какие слова стоит подобрать в этой ситуации, но, в конечном счёте, решаю, что кое-что будет сейчас куда более весомее, чем мои нелепые попытки объясниться.       Я тянусь к шее, скрытой воротником формы, не долго вожусь, а затем протягиваю Райли предмет на своей ладони. Серебряный кулон в виде маленького кинжала. – Мне его подарила мама на мой 14-ый День Рождения, – объясняю я, держа ладонь с украшением открытой, – я знаю, что не смогу ничего вернуть, во всяком случае, так быстро. Но... Если есть шанс... Возможность... Пусть до того момента он будет у тебя.       Лейтенант несколько мгновений смотрит на украшение, а затем молча берёт его из моих рук. И также, без каких-либо слов, покидает ангар, оставляя меня в одиночестве.