славою и честию

Дорогой Михаил Юрьевич, Прошлое ваше письмо было доставлено с существенной задержкой. Погода в столице несносна, ввиду чего могу с уверенностью полагать, что ответ мой дойдет Вам не ранее чем к следующей неделе. Впрочем, февраль нынешний довольно привычен нам своей суровостью. Спешу уведомить Вас о том, что дела государственные идут в добром порядке и поддержку я получаю должную от Государя Императора и иных придворных чинов. В подробности вдаваться потребности не нахожу, ибо Их Величество сами изволили вечером третьего дня отправиться в Москву и к получению Вами сего письма уже наверняка прибудут к Вам лично в добром здравии. О моём же физическом состоянии переживать не извольте. Нева смиренно спит подо льдом, город спокойно доживает зиму и готовится к наступлению весны. Начали строить дамбы и прочие укрепления: надеемся обойтись минимумом жертв при наводнениях. Впрочем, сейчас я нахожусь в хорошем расположении духа. Буду счастлив наконец видеть Вас в Петербурге впервые спустя пять лет разлуки. Ne comptez pas pour le reproche, je veux juste dire que vous me manquez trop et que vivre ainsi est un fardeau pour moi. С глубочайшим уважением, А.Р. саша вздыхает, на минуту прикрыв глаза, и кладёт перо. ладони взмокли, сердце привычно ускорило ритм. не впервой им с мишей сочинять такие письма друг для друга, а ведь до сих пор так странно волнительно читать и, тем более, писать самому. официально-сдержанный, свойственный государственным лицам стиль, сухо изложенные новости столицы и в конце столь сокровенные несколько строк на французском. каждые из них пишутся с особой осторожностью и трепетностью, и не столь страшно, что посторонние любопытные глаза вдруг прочитают, сколь стыдно за кажущиеся порой слишком откровенными слова в адрес тайно любимого человека. "La joie de ma vie", "Je m'ennuie et j'aime", "Mon cœur", "Mon paradis" – каждое слово, бережно выведенное московским, саша помнит наизусть и, бывает, ночами перечитывает в горячих слезах. михаил юрьевич – его первая и, без сомнений, последняя настоящая любовь. разве могло быть иначе? двадцать лет уроков один на один, восхищение могущественным и властным москвой даже в статусе второй столицы. саша быстро рос, и вместе с ним росла его привязанность. поначалу было всё равно на горящие ненавистью глаза михаила, сквозь годы становившиеся только снисходительнее и мягче. петербург верил в то, что однажды обязательно заслужит любовь первопрестольной. шло время, он становился взрослее, по-юношески расцветал и набирался не только мудрости, но и всевозможных знаний о любви от придворных дам. концентрироваться на дворцовых делах было сложно, но он смог, не позволил сердцу взять контроль над разумом. однако чувства никуда не ушли. детское желание понравиться кому-то великому переросло в подлинную любовь: именно к человеку, не к столице. саша держался с достоинством. он быстро понял, что капризами, непослушанием и попытками заигрываний любовь москвы не заслужить. михаил юрьевич смотрел за это строго, брови сводил и вежливо просил вести себя, как подобает столице. господи... до сих пор стыдно. он, который не первый век живёт на земле-матушке и прошёл через всевозможные испытания, рядом с петербургом, чья жизнь не достигла и века и ограничена лишь стенами зимнего дворца. саша утих, подумал и чувства свои решил спрятать в дальний ящик. он теперь только смотрел... нежными, обожающими глазами. миша тоже стал смотреть. зрительные контакты по пять-семь секунд давали саше призрачную надежду на взаимность. когда умерла елизавета, миша был рядом. впервые, наверное, держал за руку: так просто, без перчатки и без задней мысли. боль петербурга он пережил как свою. елизавету он откровенно не любил, но творенье её отца теперь занимало в сердце особенное место. и было страшно. саше было всего шестьдесят лет, хоть и уже семнадцать по человеческим меркам. саша не был ребёнком, он вырос ужасно быстро. однако михаил боялся своих чувств, как огня. узнают – скажут, мол, огромная разница в несколько веков или что, не дай бог, москва хочет таким наглым образом новую столицу себе подчинить. а ещё осуждения искреннего и страха в любимых глазах перенести не смог бы ни за что. поэтому молчал и избегал ненужных встреч всеми силами. с казанью они женаты не были. михаил всегда знал, что она – не тот человек, с кем в клятве можно провести бессмертие. и не ждал ничего: был слишком занят делами растущего государства. а сейчас в душе внеплановый ремонт наметился: с камалией разошлись мирно и понимающе (не хотели врать друг другу, ведь уже не любили), а внезапная душевная привязанность возникла по всем законам подлости не к милому небольшому городку лет так трёхсот, а к тому, кто буквально жизнь его невольно разрушил, заняв кровью отвоёванное место под солнцем. обида не прошла, но крепло иное чувство. миша знал, что вселенная их связала. видел чужие нежные, преданные взгляды и ломался изнутри. он становился слабее. это тревожило, пугало, но он принял судьбу без ропота. по окончании обучения миша собрался домой. петербург позволил себе впервые заплакать перед учителем. тот подарил ему на прощание ярко-красную коробку с золотой лентой. снова пустую. "у тебя здесь есть всё, и я дарю тебе единственное, что могу – признание тебя столицей империи". прощались быстро, скомкано. в последний момент, уже на крыльце перед каретой, миша вдруг развернулся, взбежал вверх по ступеням к петербургу, который словно неживой стоял с мокрыми глазами, и невесомо коснулся губами его щеки. "буду приезжать, а ты пиши", – проговорил он и больше уже не оборачивался. а екатерина, о боги, невероятно умная и проницательная женщина. не прошло и года со дня её восшествия на престол, как она всё поняла. слишком частые визиты москвы в столицу ей не нравились, и она, недолго думая, запретила ему самовольный въезд в петербург. это стало ударом для обоих. саша не видел его годами, но это, скорее, на пользу пошло: он становился сильнее, работал усердно и укреплял за собой звание полноправной столицы российской империи. когда-то всё должно было измениться. – если б ты мог человеком обычным стать и здесь, подле меня, жить, как бы поступил? – исключено, саша. не забывай, кто мы. наша судьба – жертвовать всем ради страны. я не безгрешен, и тебе предстоит тот же путь пройти. будешь ли ты любить меня, когда узнаешь обо всём, что я сделал на пути к трону? в их последнюю встречу саша вдруг почувствовал, что это действительно конец. безвыходная ситуация. они больше не смели касаться рук друг друга, целоваться в щёки и вообще боялись неизвестно чего. но, если не лукавить, слабость духа их пугала, способная интересы страны ставить ниже... друг друга. ныне пять лет петербург не видел москву. на дворе был 1812 год, наступало неспокойное время.