До скучного просто

      Хаск скучающе сидел после смены в баре. Он сам не понимал, почему все еще не отправился спать, но терпеливо выжидал. Крутил хвостом и внимательно наблюдал за искренне эмоциональным Энджелом. Паук сидел на одном из стульев слишком близко к барной стойке, сложив ноги на стол и смотрел в сторону телека. Какая-то мыльная опера для домохозяек.       — Ты не понимаешь! Да, я люблю её, но стоит ли эта любовь таких жертв? Она — глава торговой компании, будущая наследница корпорации, а я — простая прачка без будущего.       Это ужасно. Настолько фальшиво, насколько можно себе представить. И сюжет до безобразия банален: богатая мажорка, которая влюбилась в бедную девчушку, а та любит её в ответ, но не смеет признаться. Золушка, мать его.       — Но разве ты можешь решать за нее? Она должна узнать о твоих чувствах и сама решить: отвечать ли на них взаимностью!       Очень душещипательно. И Энджелу нравилось это сопливое дерьмо? Он буквально с жадностью ловил каждый момент на экране, подавая рыжей гончей бумажные платочки. Рядом с ними сидел ещё какой-то мелкий чертёнок. Не Джим. Что за мелкий говнюк? Новый работник?       Хаск делает глоток виски и снова смотрит на экран. Какая же это пафосная дрянь. И на это люди тратят своё время?       На экране высвечивается письмо. Список продуктов? Хаск хмыкает, барабаня по столу. Как на это отреагирует Энджел? Взбесится. Точно выйдет из себя.       Энджел возмущённо взмахивает руками:       — Дерьмо! Они что, не могли нормально написать письмо, а просто взяли рандомную бумажку, типа и так сойдёт?!       Как он и говорил. И хоть это было предсказуемо, Хаск улыбается, снова обращая внимание к экрану. Предугадывать поведение Энджела было забавно.       — А чё? Там че-то типа не то написано, да? Я просто читать не умею.       Хаск внимательно смотрит, как Энджел переводит взгляд на рыжую суку, и его лицо удивлённо вытягивается. Он и сам сидит в лёгком напряжении.       — Элис, я знал, что ты не умеешь писать, но что ты не умеешь читать! Ты вообще алфавита не знаешь?       — Нет. А зачем?       Хаск широко открывает глаза, в шоке посматривая на смутившуюся гончую. Он встречается взглядом с растерянным Энджелом. Впервые за долгое время у них возникает взаимопонимание, и они синхронно говорят:       — Пиздец.       Хаск подтягивает локоть, рассматривая девушку перед собой. Он никогда не интересовался своими работниками. Но открытие относительно этой гончей буквально выбивает его из колеи. Не умеет читать и писать? Сколько ей? Лет двадцать?       Он знал, что у большинства импов и гончих просто не было ни сил, ни времени на самообучение. Ну у них же были школы? По крайней мере, что-то наподобие должно быть.       Хаск хрипло кашляет и задаёт мучавший его вопрос:       — Эй, сучка, — рядом раздаётся недовольный кашель Энджела, и от него же звучит тихая подсказка: «Элис». — Эй, Элис, сколько тебе лет?       Рыжая нервно напряглась, вытягиваясь по струнке смирно.       — Двадцать три, сэр.       Они с Энджелом потерянно переглядываются. Двадцать три? Не уметь читать и писать в двадцать три? Это вообще возможное дерьмо? А математика? Она должна знать хотя бы элементарную таблицу умножения.       — Элис, сколько будет девять умножить на три?       Рыжий хвост гончей дёргается, слегка задирая юбку. Девушка морщит нос и начинает считать на пальцах. Хаск выжидает. Он ничего не говорит и не торопит, наблюдая, как девушка загибает пальцы, морщится, снова пересчитывает, а затем смотрит на него с самодовольным видом, будто сделала очень сложное вычисление в уме.       — Двадцать шесть, сэр.       Они с Энджелом молчаливо смотрят в её глаза. В разговор вмешивается чертёнок, он говорит очень тихо, стараясь никак не обидеть гончую, хотя он и сам слегка обескуражен.       — Двадцать семь, Элис. Ты хотела сказать: двадцать семь.       Гончая удивлённо приподнимает брови, а затем тут же резко морщится, скаля зубы. Её шерсть встаёт дыбом.       — Нет, блять, я хотела сказать двадцать шесть, Оскар!       Хаск понимает, почему она злится. Он бы и сам взбесился, ошибившись в ответе, решая какую-то трудную для него задачу. Ему её немного жаль. Но по большей части Хаск просто в шоке.       Энджел аккуратно касается рыжего меха на запястье гончей.       — Элис, тебе нужно выучить таблицу умножения. Это элементарные вещи, которые ты должна знать и понимать, где их использовать.       Девушка вырывает руку из захвата и недовольно фыркает. Стул скрипит и падает на пол, когда она встаёт с места.       — Ой, блять, отъебись. Думаешь, мне ваше образование нахуй сдалось? Ты, блять, сам знаешь эту таблицу чего-то там?       — Да, знаю.       Волчица морщится и ее глаза наливаются кровью. Она взбешена.       — О, блять, а теперь посмотри, что с образованием, что без, мы, блять, с тобой всё ещё в одинаковом положении! Какая кому разница: знает блядь алфавит или нет, если главная её задача, типа, тупо ебаться! А, Энджел?       Хаск щурится, недовольно наблюдая за гончей. Его хвост против воли дёргается, а когти оставляют борозды на стекле бутылки. Он должен вмешаться. Осадить рыжую волчицу и показать ей своё место. Но его перебивает Энджел:       — Да, Элис, ты абсолютно права, я просто блядь. Но я хотя бы могу посчитать деньги, которые мне отдаст клиент. А что ты?       Хаск ухмыляется, прикладывается к виски, пряча чертовски довольную улыбку в глотке алкоголя. Пару капель стекают по его губам, ниже по подбородку. У Энджела рабочий язык: он и сам с лёгкостью может ответить какой-то нахальной сучке.       — Иди нахуй.       Девчонка бесится, она царапает стол, с яростью смотрит на Энджела, но ничего больше не говорит и уходит наверх, высоко задрав голову.       Однако вместо того, чтобы самодовольно улыбнуться маленькой победе, Энджел устало прикрывает глаза и выдыхает. Тяжело. Долго. Словно он сказал что-то не так, хотя он просто защитился от нападок. Хаск в напряжении, он ожидает.       Что сделает Энджел? Пошлёт всё и продолжит смотреть телек? Опять сворует у него вино?       Хаск с лёгкой ухмылкой смотрит, как Энджел поднимается на ноги и идёт вслед за убежавшей гончей.       Добросердечный гаденыш.

***

      Энджел смотрит на дверь с прилепленной на ней сверху розовой открыткой сердечка. Аппликация была вырезана из тонкой бумаги, обладала неровными краями, а сверху сцеплена коричневым скотчем. Выглядело сердечко жалко и больше напоминало поделку пятилетнего ребёнка, а не взрослой девчонки, работающей в дорогом казино. Энджелу остаётся только пожать плечами и выдохнуть.       Он медленно стучится в дверь. Ровно три раза. Громко.       — Элис, крошка, я войду?       Ответа не последовало. Энджел растерянно сжал кулак, не зная как поступить дальше. Уйти? Отступиться? Вернуться вниз?       Он серьезно напортачил, бросив резкие слова в её сторону. Ему нужно было промолчать. И тогда бы этого дурацкого конфликта просто не было. Но разве хоть что-то шло в его жизни так, как он планировал?       Энджел снова постучался, делая последнюю попытку. Если ему не ответят — он уйдёт. Элис сама виновата, что сказала такие броские слова. Её никто не просил отвечать.       Ответа так и не последовало.       Он молчаливо ждёт минуту, а затем разворачивается спиной к дурацкому сердечку на двери.       Энджел — не мамочка! Он не нанимался приглядывать за Элис и уж тем более, ему всё равно, что с ней будет.       Тупая рыжая сука.       Деревенщина.       Невежественная идиотка.       Она просто блядь.       Такая же, как и он.       Сердце в груди больно давит на ребра, а на языке горьким привкусом разливается чувство вины.       Элис не виновата в том, что не знает алфавита и таблицу умножения. Она не знает манер, потому что её просто никто не научил. Она не деревенщина. Просто жертва обстоятельств. Что бы Энджел почувствовал на её месте? Обиду. Элис доверилась ему, а он бросил вслед лишь колкие слова, хотя мог просто промолчать с самого начала, не говорить то, что и так понятно.       Энджел разворачивается и дёргает за ручку двери, открывая комнату. За что он любил параноика Джима — никаких шпингалетов на дверях, чтобы в любой момент до вас могли добраться, если с вами что-то случится. Двери всегда должны быть открыты.       Из тусклого серого коридора Энджел оказывается в маленькой комнате, такой же, как у него. Узкая кровать, на которой ему приходится поджимать ноги, шкаф и стол. Только у Элис розовое постельное бельё на котором она сейчас лежит, уткнувшись носом в такую же ярко розовую подушку. Здесь не было окон. Вместо этого на стене висели плакаты: яркие, в неоновых расцветках. На одном из постеров изображён любимый актёр Элис. Из-за него они смотрели тот сериал внизу, это он снимался в главной роли в том дурацком боевике. На столе валяется плюшевый медведь с красными рожками. Совсем новый. На нём даже висела этикетка из торгового центра.       Энджел неловко прикрывает дверь, оказываясь в полумраке комнаты.       — Элис? Крошка?       — Иди нахуй, я не хочу тебя видеть!       Её хриплый голос дрожит, она говорит, слегка задыхаясь, всё также не желая поднять лицо от подушки. Энджел растерян. Он впервые встречается с женской истерикой. Ни его сестра, ни Черри никогда не говорили ему уйти, обиженно сопя в наволочку. И если сестра у него была сущим ангелом, никогда не закатывающей истерик без повода, то Черри просто была уже взрослой, не держащей на него долгой обиды и любящей разбираться сразу же, как только возникнет проблема.       Но Элис тоже была взрослой. Ей, мать его, двадцать три! Им надо просто поговорить по душам, как взрослым людям, а не устраивать скандалы на пустом месте!       Энджел выдыхает и устало трёт переносицу, он подходит к столу и садится на него, отодвигая плюшевого медведя в сторону. Он снова бегает глазами по комнате: разношёрстные плакаты, цветастое постельное бельё, на кровати он подмечает ещё пару игрушек. Элис спала с игрушками?       Энджел хмурится, скрещивает руки и думает: а Элис и вправду была взрослой? Она буквально ребёнок, запертый в теле барышни. Энджел это понимает, и он тихо говорит, очень нежно, не желая обидеть ещё сильнее:       — Элис, прости меня, я не хотел тебя обидеть. Просто я переживаю за тебя. Правда.       Гончая поднимает лицо от подушки и её чёрные глаза, странно светящиеся в темноте, прожигают душу. Энджел видит застывшие слёзы и капельку соплей на носу. Она плакала. Плакала из-за сказанных им слов. Собачий взгляд, полный обиды и недоверия, странно дёргает его за душу.       — Клянёшься?       Она смотрит серьезно, словно этот ответ решит их дальнейшие отношения, а все поступки, сделанные ранее, сотрутся из памяти, как плохие, так и хорошие, но с плохим результатом. Энджел улыбается. Очень нежно.       — Клянусь.       Одно лишь слово растапливает сердце Элис, оставляя лёгкую тень обиды на лице. Она двигается к стене, сбрасывая на пол игрушки. Энджел улыбается, когда гончая хлопает по кровати, таким образом подзывая сесть ближе. Кто он такой, чтобы отказываться от приглашения прилечь в чужой кровати?       Энджел ложится, чуть сгибая ноги, и поворачивается лицом к девушке. Элис утыкается сопливым носом в грудь и фырчит. Энджел терпеть не мог сопли на своём пушке, но в этот раз он лишь сильнее прижимает к себе Элис. Он станет ей жилеткой за оказанную ранее помощь. Чистая выгода. Никакой дружбы или любви. Элис просто одалживала ему одежду, помогала готовить и скрашивала серые дни разговорами. Это не дружба. Просто ответ на помощь.       Именно поэтому он слегка гладит её рыжие волосы, позволяя мочить свой пух. Взаимовыручка.       Спустя минуту он чувствует лёгкую вибрацию на животе и слышит приглушенный голос Элис:       — Знаешь, у меня первое воспоминание из детства, как меня забирают из детдома. Я так радовалась, думала, блять, за мной родители вернулись. Ага, блять, вернулись.       Элис шмыгает носом и чуть выдыхает. Энджел не торопит. Они говорили о детстве Элис лишь единожды. В тот самый день, когда за ним пришёл Валентино.       — Потом, типа, меня силком потащили на каменоломню. Ребёнком. Я же гончая — всё равно что собака. Ну мне надели на шею поводок и заставили тащить телегу с камнями. А это же, блять, каменоломня. Я там, нахуй, говорить и научилась. Типа, а чё мне делать-то? Не всё же время как тупая скотина ходить, надо и по-человечески балакать.       Энджел кивнул, растерянно гладя жёсткую шевелюру, слегка касаясь грубой ткани пиджака. На нём сейчас висел точно такой же. Перед глазами встаёт образ маленькой Элис. Рыжий пушистый хвост и большие чёрные глаза. А на шее поводок.       — Я там долго была, помню мне лет двенадцать было и приходит этот хуй акулий. Урод. Смотрит на меня своим жёлтым глазом и такой: слишком ты, блять, хорошенькая, у меня другая, блять, для тебя работа имеется. Конченный кусок говна, чтоб он, нахуй, сдох. Энджел слышит скулеж. Совсем тихий, сдерживаемый. Его живот мокнет, и Элис пытается отстраниться, но он лишь сильнее сжимает её в объятиях. Пух можно отмыть. Это неважно. Важно быть рядом.       — И я… я, блять! Отпусти! Отпусти меня, блять! Элис скулит, царапается, пытается вырваться. Но Энджел не даёт. Её когти впиваются в его руки, она трясёт головой и просит отпустить. Он терпит, не смея разжать объятий. Боль — это временно. Царапины они пройдут. А Элис закроется, сбежит и продолжит скулить в одиночестве, пока не выйдет к нему и снова не натянет на губах спокойную улыбку, и не скажет отрепетированную фразу: «Всё в порядке, правда, прости за это». Хотя ничего в порядке не было. Энджел это знает. Он и сам такой.       Элис ещё немного скулит, сжимается на его груди, а затем выдыхает. Резко.       Они молча лежат несколько минут. Энджел всё также крепко сжимает объятия, но Элис больше не вырывается.       Спустя минуту она продолжает говорить, делая выдохи на каждом слове:       — Я… блять… плакала… просила… умоляла… они… не слышали.       Энджел успокаивающе гладит её по голове и слушает, стараясь не спугнуть Элис резкими движениями. Она снова молчит, всхлипывает ещё раз и продолжает дрожащим голосом, говорит быстро-быстро, практически не дыша:       — Мне было двенадцать. Он был большим, жирным уебком. Склизкий, противный. От него так воняло апельсинами. Ненавижу апельсины. Они вонючие. Да ведь?       — Да, Элис, апельсины вонючие.       Энджелу всё равно на апельсины. Обычный сладкий цитрус. Но если Элис говорит, что апельсины вонючие, то они и правда вонючие. С этих пор Энджел ненавидит апельсины. Как их вообще можно любить?       — Он взял меня, а я брыкалась. Я тогда укусила его. В шею. Меня избили. А потом приходили ещё и ещё. Ты знал, что маленькие гончие в ходу? Ебаные педофилы, чтоб они сдохли.       И правда, чтоб они сдохли.       — Меня заставляли ебаться. Только счёту простому научили: один, два, три, четыре, пять. И так по порядку. Я до ста умею. Дальше не знаю. Не надо было как-то.       Энджел кивает. Это неважно. Он считает, что в случае Элис научиться считать до ста — очень круто. Это в разы круче, чем знать какой-то алфавит. Элис — молодец, она просто умница.       — А потом меня в карты проиграли. Я ходила тут, рычала. А Джим такой: детка, прекрати себя так вести, ты же, типа, такая милая девочка, надо, типа, улыбаться людям, а не рычать на них. Я тогда накинулась на него. Руку укусила. А знаешь, что он?       — Что он?       Энджел честно не знает: Джим для него слишком хороший парень, он с такими дело раньше не имел. И как такие хорошие парни себя ведут — тоже не знал.       — Он меня по волосам потрепал. И такой: малышка, тебя как зовут? Я опешила тогда. Я только знала, что мне двадцать три. А в остальном ко мне все обращались как сука, дрянь, псина. А он имя, блять, спросил.       Энджел снова слышит протяжный всхлип. Он и сам спешно смаргивает слёзы, шмыгая носом и крепче сжимая Элис в своих объятиях.       — Я ебу что ли? Я ему так, блять, и ответила. А он, сука, вместо того, чтобы как все, сказал мне: малышка, ты такая рыжая, как лисичка. Давай я буду звать тебя Элис? Я ещё тогда подумала: пошёл ты нахуй, сам как лисичка. А сама про себя говорю: Элис, Элис. Пиздато звучит.       Энджел улыбается, прикрывая сырые глаза. Да, звучало пиздато.       — И все ко мне: Элис, Элис. Тут все, бля, такие хорошие. Что-то не так сделала — прикроют. Написать что-то надо — ты попроси. И просто так, блять, ни за деньги, ни за секс. Даже Рози, ебнутая на правилах, похлеще Джима, а помогает. Не обманывает. Только Сью — сука. Но она всегда такая. Со всеми. Джим говорит, что это типа нормально, что она так, понимаешь, справляется. А как по мне — тупая стерва.       Энджел улыбается, слегка кивая. Сью — эта больная мозоль Элис, дайте ей повод, и она промоет суккубу все косточки, ещё и новых сплетен сверху добавит.       — Мне Джим говорил: Элис, учись. А я думаю: нахуя? Ну не умею я читать, чё это, блять, так важно? Ещё и Сью, тупая дура, деревенщиной называет. Сама она, блять, деревенщина. Выебывается, такая умная типа, с Рози работает, под её крылом. Пошла она нахуй, да?       — Да, Элис. Пошла эта Сью нахуй.       Энджел потерянно смотрит в потолок. Он не будет заставлять Элис учиться, если она не хочет. Не сейчас. Не когда она открылась ему. Но он обязательно попробует позже, потому что он знает, что образование — это важно.       — Энджел, поверь, я не тупая. Я бы даже хотела читать уметь или писать. Я однажды зашла в комнату к Оскару. А он там, блять, пишет чё-то, строчит. И так много. Будто прямо ему в кайф. А я, блять, боюсь. Понимаешь?       — Не очень.       Энджел прижимает подбородок к груди, рассматривая рыжую макушку. Уши Элис нервно дёргаются, трепля отдельные локоны волос. Боится? Неужели боится, что её будут ругать?       — Я боюсь, что за мной вернутся. Придёт этот хуй акулий и скажет: выкупаю. Он своих мерзких шестёрок отправлял, пока ты не влез. Ты для меня тогда, блять, как супергерой был. Помнишь, как в фильме? Пришёл, разобрался и пообещал, что они не вернутся. Они и не возвращались.       Энджел улыбнулся, слегка трепля чужие волосы. Тогда в нем говорил чистой воды эгоизм: он просто не хотел оставаться у Элис в долгу, ну и желал отыграться на тех уродах. Он бы и сам хотел, чтобы кто-то также поступил с Валентино. И кто-то так и сделал. Хаск сломал сутенёру руку и дал пауку три месяца. Но Хаск — это просто вечно недовольный алкоголик, он мог сделать это из чистого веселья. Энджел тут совершенно не причём.       — И вот, блять, прикинь, я начну учиться, а потом придёт этот и скажет: какая, нахуй, учёба? Крошка, пиздуй ебаться. Я и попиздую. Ну и к чему, блять, было учиться? Я просто не хочу терять время на эту хуйню. Я хочу веселиться, пока у меня есть возможность.       Элис фырчит, поворачивает голову на бок и чихает. Громко. Энджел улыбается, неловко хлопая её по спине.       — Элис, но тебе вправду надо учиться, это важно, понимаешь?       — И ты туда же.       Элис больше не брыкается, она просто лежит, щекоча дыханием мех на его животе.       — Элис, клянусь, тот странный тип не заберёт тебя отсюда. Он и так забрал у тебя слишком многое, поэтому, поверь, я сделаю всё, чтобы он тебя больше не побеспокоил.       Элис повернула голову, вытягивая вперёд нос. Её чёрные глаза смотрят на него пронзительно долго, словно задумываясь: стоит верить или нет? А затем она решается:       — Клянёшься?       — Клянусь.       Энджел говорит, не задумываясь. Он и так знает, что сделает всё, чтобы Элис осталась здесь, спокойно проживая и обучаясь. Даже если он сам вернётся к Валентино.       Волчица фыркает, прикрывает глаза и недовольно бурчит:       — Ну ладно, если клянёшься, то буду учиться. Только всё равно не понимаю: нахуя мне эта учеба?       Энджел улыбается. Это его маленькая победа. У него на примете даже есть один учитель, который мог бы обучить Элис чтению и письму.       — Понимаешь, Элис, мы все говорим про твою учёбу, потому что видим в тебе умничку, которая всё схватывает на лету. Но из-за отсутствия некоторых навыков другие люди будут постоянно обманывать тебя. Понимаешь? Если ты научишься читать, то никто не наебет тебя с договором. Если научишься писать, то ты и сама сможешь составлять эти договоры. А если считать, то никто не заберёт положенную тебе в магазине сдачу. Образование важно, Элис. Оно открывает тебе новые пути. Ты будешь уже не просто хорошенькой блядью, ты будешь умной и хитрой лисичкой, которую видим мы все.       Элис снова фыркает и, кажется, согласно сопит. Энджел устало прикрывает глаза, чувствуя приятную тяжесть на груди. Он с усмешкой думает, что уже в третий раз спит в чужой кровати. Слишком много для монастыря, где он даже ни с кем не ебался.       С того дня Энджел внёс новое правило в жизнь их дружной общаги: на кухне не должно быть ничего, связанного с апельсинами. Все согласились, но смотрели непонимающе, и лишь Элис с Оскаром согласно кивали головой.       Элис кивала, потому что апельсины — вонючие, и они ей совершенно не нравятся, а Оскар кивал, потому что ему нравится Элис.