До скучного просто

      Хаск проснулся от трели телефона. Кто-то звонил ему. И он даже знал, кто.       Его номер был лишь у Джима и Рози. Последняя едва ли пользовалась своей привилегией донимать босса телефонными звонками. Но Джим…       Это какое-то серьезное дерьмо. Возможно, очень интересное.       — Слушаю.       С той стороны раздаётся детский крик и два гневных подростковых возгласа. Тем не менее, Джим как всегда жизнерадостен:       — С добрым утром, босс!       Хаск отстраняет телефон от уха, когда слышит девчачий истошный крик: «Папа, он сломал мою коллекционную фигурку!», а следом детский лепет: «Неп-л-авда!». Ванесса и Тим. О, Люцифер, Джим же обещал сводить мелкого к логопеду. Он сам слышал, как Линда жужжала ему об этом дерьме на протяжении месяца.       — Босс, я спешу вам сообщить, что вам срочно нужно в душ!       На фоне раздаётся хруст битого стекла, и ломаный подростковый голос вмешивается в начинающийся спор: «Па-а-ап! А Ванесса курит!». Ответ не заставляет себя долго ждать: «Иди нафиг, Дин! Я хотя бы курю, а не трахаюсь с мальчиками без презерватива!».       Хаск никогда не заведет семью. Это дерьмо. Это какое-то громкое, звонкое, очень шумное дерьмо.       — Дети, я разговариваю с дядей Хаском, пожалуйста, ведите себя потише. И да, Дин, я тобой очень недоволен. Как и тобой, Ванесса.       Наконец, лишние звуки с той стороны трубки исчезли. И Хаск знает, что это не дети ушли, чтобы не мешать любимому родителю, это Джим сбежал в кладовую. Он, как обычно, нихрена не справляется без Линды. Как он вообще заправляет казино?       — Босс, я повторяю, вам срочно нужно пойти в душ.       Хаск медленно моргает. Вначале одним глазом. Потом вторым. На часах восемь утра. Они закрыли смену в шесть, и Хаск спал уже как час. И если Джим разбудил его из-за такой херни, то, кажется, прилежный семьянин напился или решил уволиться. Потому что будить Хаска можно только, если произошло что-то очень интересное.       — Джим, я тебя уволю, ты же понимаешь?       — Да-да, сэр, я сделаю вид, что впервые слышу это за двадцать лет совместной работы. Идите в душ.       — Окей, я сейчас иду мыться. Я понял.       Он сбрасывает трубку, заслышав приближающуюся детскую истерику. Дети Джима — это сущие маленькие бестии, которые едва ли слушались папочку. Линда. Вот у кого яйца в их семье.       Хаск медленно встаёт с кровати, передвигая лапами. Если там что-то неинтересное, то он просто треснет чертёнка, когда тот вернётся из отпуска.       Он открывает дверь комнаты, и его чуткий слух слышит голос. Громкий, протяжный, немного скрипучий. Энджел Даст. Звуки стекающей воды и звонкие ноты какой-то попсовой песни. Энджел поёт в душе. В его душе.       Когда Джим обустраивал этаж, он рассчитывал на серьезную звукоизоляцию, обосновав это глупой шуткой: «Негоже соседям снизу знать, чем вы там занимаетесь». Стены комнат были настолько толстыми, что даже Хаск не мог услышать звуки из одной комнаты, находясь в другой. Но он стоял в коридоре. Прямо напротив ванной.       Звук закрытия вентиля крана. Он слышит, как последние капли падают с лейки на кафель. А Энджел поёт. Сушит полотенцем волосы и продолжает петь.       Хаску нравится это дерьмо. Он в восторге только от одной мысли, что за дверью скрывается настоящий Энджел, открытый и искренний. И он моется в его ванной.       Хаск слышит, как сырые ступни Энджела шлёпают о пол. Он идёт к двери. Ручка дёргается, петли слегка скрипят и между коридором и ванной появляется просвет.       Он встаёт за дверь, бесшумно, практически незаметно. Энджел не должен заметить его раньше времени. Дверь отворяется шире, и Хаск хватается за косяк.       — Попался!       Он выглядывает вперёд, замечая раскрасневшееся после душа ошеломлённое лицо Энджела. На нём большое банное полотенце, а на голове высокий кокон по типу тюрбана.       И это выглядит чертовски соблазнительно.       — Твою мать! Какого хрена?! Ты должен спать!       До Энджела быстро доходит осознание ситуации. Но он оказывается настолько испуганным, что едва ли успевает натянуть маску послушной шлюхи. Паук хватается за ручку двери и тянет в свою сторону.       Настолько ошеломлён, что смеет давать отпор оверлорду, в чьей ванной он решил помыться? Настоящий Энджел и вправду интересный.       — Хей, разве не ты ещё неделю назад предлагал принять совместный душ? Обещаю потереть тебе спинку.       Хаск дёргает дверь на себя с довольной ухмылкой. Руки Энджела соскальзывают, и он остаётся беззащитен. Открыт. Хаск думает, что он чёртов извращенец. Но такой Энджел Даст — настоящий, живой и, в буквальном смысле, раздетый, действует на нервы, как оголённые провода на кожу.       Совсем немного. Он надавит ещё чуть-чуть. Сорвёт с него маску, а дальше уйдет, если Энджел этого захочет.       Энджел отходит назад, хватаясь за полотенце на груди. И Хаск останавливается.       Страх. Боль. Паника.       В глазах нет ни капли веселья.       Конечно.       Какой, блять, мудак может подумать, что врываться к кому-то ванную — это весело? Он. Хаск переборщил. Вошёл в кураж. И снова поддался азарту.       Энджелу не весело. Он боится его до жути. Словно Хаск — истребитель, пришедший по его душу.       Хаск стоит на месте. Он больше не предпринимает резких движений, стараясь не двигаться.       У Энджела одышка. Нехорошая, мать его, одышка. Словно кто-то проколол ему легкое и сверху придавил наковальней.       Хаск всё так же не двигается, но Энджел продолжает отступать к бортику ванной, пытаясь сориентироваться. Паук не сводит глаз с Хаска. Он сам словно шаткая фарфоровая статуэтка — случайно уронишь, и она разобьётся.       Хаск виноват.       При виде такого Энджела он чувствует ядовитый укол в сердце и горечь на языке.       Энджел рвано дышит, подходя к самому бортику ванной. Хаск перекрыл ему единственный выход. Не специально.       Энджел смотрит на него как добыча на хищника. Он сейчас и вправду настоящий. Голый до предела. Потому что так фальшивки не смотрят. Так смотрят те, кто видел что-то очень дерьмовое и снова проживает этот опыт.       Хаск слышит противное хлюпанье. Энджел неожиданно заваливается назад, обещая разбить себе голову о белый мрамор. Хаск срывается вперёд, тянет его на себя, но Энджел слишком высокий. Он утягивает его за собой.       Крылья выскакивают вперёд, приобнимая чужое тело. Он слышит хруст.       Они всё-таки упали на дно ванной.       Хаск, кажется, вывихнул крыло. Но он этого не чувствует. Просто его крыло странно вывернуто.       В его объятиях испуганный Энджел.       Он дрожит.       А на глазах слёзы.       Хаск думает, что он самый главный долбаёб во всём мире. Потому что он только что чуть не сломал Энджела. Окончательно и бесповоротно.       — Хей, Энджел, я ничего тебе не сделаю. Слышишь? Обещаю. Ничего.       Энджел не слышит. Он смотрит в его глаза и всё так же рвано дышит в ожидании. Животный ужас. Хаск аккуратно, как только может, поднимает тело Энджела на себя.       Паук не сопротивляется. Он словно марионетка висит в его руках, продолжая рвано дышать. Хаск не давит, лишь осторожно обнимает, чтобы он не свалился.       — Энджел, я сейчас уберу руки и уйду. Хорошо? Ты можешь быть здесь сколько захочешь. Я тебя не трону.       Хаск по глазам понимает, что Даст ни черта не слышит. Перед ним безвольная кукла, которая ожидает дальнейших действий. Хаск — бывший военный, он прекрасно знает, что такое посттравматический синдром. Он нежно спускает Энджела на пол, стараясь не двигать крылом. Оно жутко болит. А вправлять его ещё тяжелее.       Хаск уходит. Старается даже не смотреть в его сторону. Энджел сидит на полу полностью опустошенный и голый, с него слетело полотенце, а он сам мелко дрожит.       Хаск прикрывает дверь и выдыхает.       Он только что чуть не сломал Энджела.       Хаск не должен действовать резко. Это он рисковый человек. Энджел не такой.       Он больше не будет ломать. Хаск будет аккуратен. Настолько, насколько можно.       На следующий день Энджел не приходит работать. Рыжая гончая, которая всё время крутится рядом с Энджелом, говорит, что он приболел. Но Хаск видит в её глазах презрение, когда она смотрит в его сторону.       Хаск это заслужил. Он понимает, что он — чёртов мудак, который ради собственного веселья был готов довести человека. Просто он не знал, что Энджел отреагирует именно так.       На следующий день Энджел снова в строю. Только он с ним не играет, даже не смотрит в сторону бара. Хаск понимает. И ничего не говорит, натирая стойку.       Спустя ещё один день Энджел натягивает самую пошлую улыбку и виляющей походкой подходит к нему, прося сыграть партейку. Хаска бесит его наигранность, но он ничего не говорит и даже даёт бутылку вина, как утешительный приз. Энджел пускает какую-то глупую шутку и уходит, так и не взяв вино.       Хаск жёстко проебался.       И он это прекрасно осознаёт.

***

      Энджел любит мыться в горячей воде. Чтобы кипяток обжигал кожу, до болезненно красного румянца. Боль отрезвляет. Он даже самую малость расстроен, что в Аду нет кипящих котлов, которые обещали при жизни. Он усиленно трёт щеткой тело и фыркает, когда пенистая вода попадает в рот. Всё-таки, смывать шампунь лучше молча. Наедине с собой, в месте, где его точно никто не тронет, ему хорошо с собой.       Он убирает влагу с меха. Сушит полотенцем волосы и делает кокон на голове, прикрывая тело полотенцем.       Ванная комната Хаска ему нравилась. Она была большой, с душевой кабиной и белой мраморной ванной. Здесь была раковина, в которой Энджел чистил зубы, и огромное зеркало, в которое он обязательно подмигивает своему отражению.       О его маленьком секрете, что он пользовался чужой душевой кабиной, никто не знает. Энджел специально ждёт два часа после смены, чтобы Хаск уснул. На всякий случай он приносит в его комнату еду, проверяя тем самым Хаска на крепость сна. Бармен всегда спит крепко и лишь немного фырчит, стоит Энджелу поставить тарелку на стол.       Он аккуратно шлёпает босыми ногами в сторону выхода. Сейчас он ещё немного попереписывается с Черри и завалится спать. Всё-таки, жить здесь — чудесно. Да, всё ещё серенько, но после выигрыша контракта, возможно, он сможет убедить сделать здесь небольшой косметический ремонт.       Энджел дёргает за ручку двери, стараясь открывать дверь как можно тише. Он приоткрывает её наружу и высматривает в коридор. Хаск всё ещё должен спать.       — Попался!       Перед ним весёлое лицо Хаска. Кошачьи глаза странно горят, а рука сдавливает дверной косяк.       — Твою мать! Какого хрена?! Ты должен спать!       Энджел хватается за ручку двери и тянет в свою сторону. Это страшно. Он был совершенно к этому не готов. Нужно закрыться. Спрятаться. Сейчас Энджел не готов. Он максимально беззащитен.       — Хей, разве не ты ещё неделю назад предлагал принять совместный душ? Обещаю потереть тебе спинку.       Хаск выдёргивает дверь и довольно ухмыляется. Энджелу жутко, когда спасительная дверь уходит из-под рук. У него нет пути для отступления. Только назад.       И на пару секунд вместо Хаска Энджелу мерещится Валентино.       Валентино влетает в гримёрку, срывая дверь с петель. Энджел чувствует боль в шее, а позже его ебут. Грубо. Против воли.       Энджел судорожно вдыхает. Неправда. Хаск так не будет делать. Хаск, он же…       Такой же.       Ему так же все равно на свободу Энджела. Он для него просто игрушка.       Валентино бьёт его по лицу, и щеку обжигает болью. Энджел улыбается и просит ещё. Потому что хорошая шлюха знает, что папочку лучше не злить.       Хаск стоит на месте, и, кажется, не предпринимает никаких действий.       Но Энджел не верит.       Он не чувствует себя в безопасности.       Валентино врывается к нему в душевую кабину, когда Энджел меньше всего этого ожидает. Его насильно берут, и он нечаянно соскальзывает, разбивая голову. Новая смерть в адском местечке. К счастью, души практически не могут умереть после смерти наверху.       Энджел пытается успокоиться. Воспоминания, словно назойливые мухи, вертятся перед глазами. Дышать становится чертовски трудно.       Валентино слизывает кровь с его шеи, а затем бросает на растерзание массивным парням, что дожидались очереди.       — Сладкий, обслужи их по высшему разряду.       Энджел улыбается, потому что он просто дорогая шлюха, не имеющая права голоса.       Он не ожидал, что в этом месте, которое он по ошибке посчитал безопасным, снова случится такое.       Да, Хаск такой же.       Такой же как Валентино.       Энджелу некуда бежать. Остаётся только успокоиться, медленно отступая к ванной. Сейчас он придёт в норму и натянет самую соблазнительную улыбку, на которую только способен. Он вернёт себе самообладание и продолжит играть образ красивой бляди.       Валентино роняет его на дно ванной, когда берёт у бортика. Энджел чувствует, как кровь стекает вниз по шее. И улыбается. Потому что красивые бляди могут только доставлять удовольствие.       Нога соскальзывает, и Энджел чувствует, как тело падает назад. Новая смерть в месте, которое он по ошибке посчитал безопасным.       Энджел слышит противный хруст. Он чувствует лёгкую боль в спине, но кажется, что это всего лишь ушиб. Хаск нависает над ним сверху.       Хаск лежит на нём. И Энджел абсолютно голый, потому что предательское полотенце соскользнуло с него ещё при падении.       Снова.       Всё повторяется из раза в раз.       Энджелу никогда не везло с парнями. У него чертовски дерьмовый вкус.       Он не может успокоиться, пытается прийти в себя и натянуть на губы такую привычную улыбку. Но он дрожит и всхлипывает. Глаза щиплет от слёз, но он не может отвести взгляд от Хаска. Нужно смотреть хищнику в глаза.       Хаск что-то говорит. Вкрадчиво, так, что можно прочитать по губам. Но Энджел не может. В его ушах лишь стук собственного сердца и фразы, что он слышал на протяжении всей жизни.       — Соси, сука!       — Ну и дыра!       — Тупая блядь!       Хаск поднимает его на себя и, кажется, опускает на пол. Энджел не может успокоиться. Он просто надеется, что Хаску будет противно играть со сломанной игрушкой, потому что Энджел не может остановиться, продолжая биться в конвульсиях.        — Вот это шлюха!       — Глубже бери!       — Дырявый.       Энджел слышит, как закрывается дверь. Он был прав. Никому неинтересно играть со сломанными игрушками. И он даже счастлив.       Потому что он точно узнал, что Хаск такой же.       Энджелу не везёт с парнями. Ему и не должно.       Он просто красивая блядь для удовлетворения чужих прихотей.       Энджел ещё долго сидит на полу ванной, едва ли прекращая плакать. Он не может остановить чёртов поток слёз. Нужно выбираться. Надо идти спать. Завтра ему снова придётся натянуть улыбку и работать. Потому что он — хорошенький потаскун. Такие, как он, не должны своевольничать.       Энджел натягивает полотенце, выползая из ванной. Хаска нигде нет. И это хорошо. Потому что Энджелу до одури страшно. Он бежит по коридору, вниз по лестнице, всё ещё роняя слёзы. Он так и не смог успокоиться, продолжая дрожать, дыша через раз.       Почему так сложно вернуться в свой образ?       Он — высокомерная блядь.       Он — идеальная шлюха.       Он — красивая игрушка.       Какого черта у него на глазах слёзы?       Он забегает в комнату и тяжело дышит, хлопая дверью.       Блять! Дыши через нос. Нельзя издавать никаких посторонних звуков. Ему не надо, чтобы кто-то проснулся и увидел его в таком состоянии.       Не сейчас, когда его трясёт как на центрифуге.       Он прячется под одеяло и накрывает голову подушкой.       Ему больно и страшно.       В дверь раздаётся стук. Громкий.       — Энджи, ты спишь?       Элис.       — Я, типа, услышала хлопок и проснулась.       Он всё-таки разбудил кого-то. И именно Элис. Перед ней Энджел должен быть сильным. Нужно успокоиться. Надо прийти в себя.       — Энджи, всё ок?       В её голосе слышны взволнованные нотки. Она переживает. Черт побери! Она переживает за него. За Энджела, мать его, Даста, который всегда был сам за себя.       — Я могу зайти?       Вдох. Голос спокойный. Нужно немного сыграть, чтобы всё было в порядке, чтобы Элис не переживала. Он же гребанный Энджел Даст. Ему плевать на всех, и всем плевать на него. Почему она просто не уйдет?       — Нет. Всё в порядке, Элис. Спасибо. Иди спать.       Идеально. Отрывисто, но очень спокойно.       — Точно всё ок? Можно я… хотя бы, типа, посмотрю на тебя?       Уйди, просто, блять, уйди!       — Элис, иди спать!       Против воли он вскрикивает. Он обязательно извинится завтра, но сейчас он просто не хочет, чтобы кто-нибудь его видел таким. Энджел никому не может доверять. Не сейчас, когда он в таком состоянии.       Дверь скрипит, и он видит свет из коридора. Конечно, никаких шпингалетов и замков. Нужно спрятаться, нужно повыше натянуть одеяло.       — Энджи?       Он не успевает спрятать всхлип из собственного горла. Не сдерживается.       — Энджи, что с тобой? Тебе Хаск сделал… больно?       Она говорит, как всегда, неумело и очень взволнованно. Будто Энджел стоит её внимания. Словно он и вправду имеет значение.       — Энджи, если это сделал он, то я…       Её голос срывается на лёгкое рычание, а глаза горят красным.       — Я убью его.       Он убирает подушку и хватает её за сжатый кулак. Потому что Элис собиралась уходить. И Энджел прекрасно знал, что Элис не бросает слов на ветер. Она и вправду вздумала драться с Оверлордом, в чьей власти находится? Элис иногда бывает очень глупой.       — Не надо. Просто… мне плохо.       Он всё ещё трясётся и сильнее стискивает волчью лапу. Ему холодно. Ему очень холодно.       Элис смотрит в его глаза и взволнованно скулит, ложась к нему в кровать. Она крепко-крепко обнимает его и тихонечко пофыркивает, обвивая хвостом.       Энджелу становится теплее. Он сжимает объятия в ответ.       На утро Энджел не хочет идти работать. Элис выглядит слегка обеспокоенной, набирая телефон Джима с его телефона. Да, теперь Элис знала цифры и выучила номера всех сотрудников казино на всякий случай.       — Э, Джим, здоров. Это Элис. Эта… тут Энджи, он, типа, приболел.       Её шерсть встаёт дыбом. Она рычит.       — Да мне похуй, что грешники не болеют. Энджи заболел.       Рыжий пушистый хвост мечется быстрее, а на губах Элис расцветает улыбка.       — Да, спасибо, Джим. Ты крутой.       Она отдаёт телефон и осторожно натягивает одеяло на плечи. Слегка грубо и неумело.       — Спи, короче. У тебя сегодня выходной. Я всё там, разобралась, типа.       Энджел улыбается, когда Элис приносит ему тарелку слипшихся макарон. Горячие. В этот раз она даже не забыла их посолить.       Через день Энджел возвращается в строй. Он старается не попадаться Хаску на глаза, обсуждая с Элис какие-то глупости, а с Оскаром теорию чего-то там. Он сам не понимает, о чём именно они говорили, но Энджел делал заинтересованный вид и кивал, смотря в горящие глаза чертёнка.       А затем Энджел решает снова играть. Ему нужен его контракт. Он должен быть свободен, чтобы никогда больше не влипать в неприятности.       Хаск протягивает бутылку вина, но Энджел не берёт. Валентино тоже дарил подарки, когда выходил из себя. Энджелу не нужны подачки. Ему нужен контракт.       Хаск такой же, как и все.       Единственное, что остаётся делать Энджелу — притворяться, пытаясь выиграть свою душу.