До скучного просто

      Хаск слышит тихий, едва различимый звон. Он доносился откуда-то выше, над его головой на верхнем этаже разбилось что-то очень важное. Сердце неприятно закололо, а хвост нервно дёрнулся в сторону.       Он не уверен. Но, кажется, звук стекла раздался на третьем этаже. Его этаже. На этаже, где из стекла хранился коллекционный коньяк в специальных сервантах.       — Твою мать.       Хаск выходит из-за стойки и идёт наверх. Джим хмыкает, без лишних вопросов находя ему замену, а сам смотрит так самодовольно со своим ебучим взглядом: «Я был прав».       Хаск идёт стремительно. Практически бежит.       В этом заведении нет ничего ценнее коньяка. Ничего!       Он в считанные секунды поднимается на свой этаж, в ужасе подмечая открытую дверь в заветную комнату. Комнату, где стояли целые стеллажи с дорогим алкоголем с выдержкой в несколько десятков лет.       Он слышит взволнованные причитания Энджела:       — Блять, Наггетс, он убьёт меня. Зачем ты сюда полез? Зачем?       Хаск заходит в комнату и выдыхает. Один из шкафов перевёрнут. На полу лежит перевернутый предмет мебели и осколки стекла. А на этих самых осколках в луже элитного алкоголя стоит розовая скотина. Та самая скотина, из-за которой он поссорился с Джимом. Та скотина, которую он решил оставить в казино под своим покровительством.       Энджел стоит рядом, прижимая верхнюю пару рук ко рту, а нижними сжимая осколки.       Хаск дышит.       Он мысленно считает до десяти. И дышит.       А затем выпускает когти.       — Я убью тебя, ебаный шашлык на вертеле!       Глаза — чёрные бусинки смотрят на него с непринужденным видом. Тупая скотина даже не понимает, что натворила, какую ценную вещь посмела испортить.       Хаск замахивается.       И останавливается.       Потому что Энджел падает коленями в битое стекло и прижимает к себе идиотское животное, словно ради него можно пожертвовать своей жизнью.       Хаск выдыхает и убирает когти.       Он не сможет ранить Энджела.       Даже ради коллекционного коньяка.       Но свинью он когда-нибудь пустит на фарш. Это обязательно. Точно.       Энджел дрожит, прижимая к себе наглую свинью и бессвязно бормочет:       — Он просто глупая свинка. Наггетс не специально, он ничего не понимает, Наггетс такой глупый. Он же не со зла. Не убивай его, пожалуйста. Не убивай.       Энджел говорит так много и тихо, словно читает молитву. Сердце неприятно скрипит, а на языке снова разливается неприятная горечь вины. Хотя Хаск совершенно не виноват. Это он здесь жертва.       — Энджел, прекрати.       Энджел не прекращает и повторяет, как заведенная шарманка:       — …не виноват. Не трогай его, пожалуйста. Он не виноват. Не убивай. Наггетс просто глупый. Он…       Хаск выдыхает и садится на корточки. Колени Энджела кровоточат, а стекла болезненно впились под кожу, вгрызаясь неровными рубцами в мясо. Но даже так, наверняка чувствуя не самые приятные ощущения, Энджел крепко прижимает к себе свинью. Поросёнок глупо хрюкает и облизывает белый пух на груди Даста.       — Я не буду его убивать, Энджел. Обещаю.       Энджел замирает, всё ещё крепко-крепко сжимая розовую скотину. Хаску тяжело. Он чувствует себя паршиво. Один из стеллажей с коньяком разбит, Энджел дрожит на полу, сжимая проклятую свинку, а он сам может лишь вздыхать, наблюдая на расстоянии.       — Энджел, встань, пожалуйста.       Энджел встаёт. С его длинных ног падают осколки, и стекает кровь. Алые капли, будто драгоценные крошки рубинов стремительно бегут вниз, падая в огромное алкогольное пятно.       — Убери стекло из кожи и спрячь свинью с глаз долой. Я буду ждать тебя в спальне. Хорошо?       Энджел выглядит разбитым. И Хаск его не понимает. Это не его сейчас лишили дорогой коллекции, которую Хаск собирал на протяжении жизни.       В руку ложится бутылка, чуть подумав, Хаск берёт ещё три, и сворачивает в спальню. Сегодня он будет поминать свой любимый стеллаж. И ради этого можно выпить что-то дороже дешёвого виски из его бара.       Энджел приходит в комнату с растерянным видом. Смотрит на него и натягивает ту лицемерную улыбку, которую Хаск успел уже позабыть.       — Итак, котик, как я должен расплатиться?       Хаск откупоривает пробку и хлопает рядом с собой по кровати. Энджел послушно садится рядом и смотрит с пустым взглядом. Так переживал за свинью, что готов играть послушную шлюху?       — Пей.       Энджел берётся за горловину бутылки, трогая его руку, и Хаск усмехается. Потому что правило «не касаться Энджела» самого паука совершенно не касалось.       — Энджел, я обещал, что не трону тебя. Мне просто нужен собутыльник.       Мутная пелена в чужих глазах слетает, оставляя лишь искреннее удивление и какую-то радость. Энджел оживляется и делает большой глоток, сильно морщась.       — А давай я закусь принесу, а?       Хаск кивает и видит, как резво бежит Энджел. Он смотрит на сырое горлышко бутылки и подмечает капли слюны. Это должно быть мерзко. Но внутри совершенно наоборот. При виде прозрачной слюнки, зацепившейся за прозрачное стекло, тяжело сосёт под ложечкой.       Хаск хочет пить, и это нормально — утолить жажду.       Даже если он пьёт из той же бутылки, из которой только что пил Энджел, слизывая чужую слюну с примесью горьковато-сладких нот алкоголя.       Просто Хаск не брезгливый. А пить хочется.       Энджел приносит огромную тарелку с фруктовой нарезкой и печенье с шоколадной крошкой, собственного приготовления. Энджел приносил его вчера, когда снова ходил мыться. Хаск съел всё, запивая паршивым бренди.       Энджел берёт другую бутылку и протягивает к нему, молчаливо прося открыть. Наглый гадёныш.       Хаск протягивает открытую бутылку и цепляет кусок яблока с тарелки. Энджел снова делает глоток и смаргивает слёзы. Для него — слишком крепко. А Хаск привык. Он уже зависимый. Его так просто не возьмёшь.       Спустя пару глотков Энджел начинает говорить. Как всегда, ничего не боясь.       — Знаешь, я так испугался, когда ты когти выпустил. Я думал, ты Наггетса проткнёшь, и всё — хана ему. А ты…       Хаск кивает и молчаливо пьёт. Он просто хочет слушать чье-то пьяное бормотание. И просто Энджел оказался рядом. Энджел пьёт, говорит и снова пьет. Он полностью заполняет пустоту вокруг, и Хаск спокойно выдыхает, рассматривая красное одеяло на кровати. Он никогда не заправлял постель, успевая только подмечать, как раз в неделю меняется цвет постельного. Джим назначил чертят в его горничные, подняв им зарплату. Те и рады.       Спустя час Энджел лежит в кровати. Тарелка валялась на полу с прилипшими ко дну крошками шоколада. Хаск ложится рядом и продолжает молчаливо слушать. Ему, на удивление, спокойно. Данная ситуация не раздражает и даже не заботит скучающее сознание. Хаск чувствует удовлетворение и замирает.       — Хаск.       — М?       Он откликается, дёргая ухом и продолжая смотреть в потолок. Энджел очень редко обращался к нему по имени, продолжая звать дурацкой кличкой: котик.       — А ты чего-нибудь боишься?       Хаск ничего не боялся. В первое время в Аду он прыгал от безумия, когда понял, что новое тело неуязвимо. Регенерация и даже воскрешение после неудачной пули в лоб обеспечено. Остаётся только следить, чтобы это не было ангельское оружие или адское пламя, которое убивало всё живое. Даже души. А на остальное насрать. Смерть это ведь единственное, чего нужно бояться, да?       — Нет.       Энджел хмыкает и, кажется, хрюкает, когда начинает смеяться. Хаск думает, что хрюкающий Энджел — это мило. А вот его свинья — нет.       — Ты такой мачо, Хаск. Никогда ничего не боишься, и вроде бы на всё плевать, да? Крутой парень из фильмов. Элис мне уже все уши ими прожужжала.       Хаск хмыкает, слыша имя гончей. Он даже запомнил, как зовут того чертёнка, который не Джим. Вроде бы Оскар? Или Осборн? Хорошо, он старался запомнить.       — А знаешь, о чём я думаю в последнее время?       — О чём?       Хаск поворачивает голову и видит грустное лицо Энджела. Кажется, он серьезно опечален.       — Ты же знаешь, что гончие и черти — они не такие, как мы? Они рождаются здесь, продолжают расти и стареют. И меня это пугает.       — Почему?       Хаск слышит неожиданный всхлип, с глаз Энджела стекают крупные слезы, а он сам смотрит в потолок и рвано дышит.       — Представляешь, ещё каких-то лет сто, и Элис будет старушкой, едва передвигающей лапами, и у неё отвалится хвост, потому что она слишком часто вертит им из стороны в сторону, а Оскар скрючится и перестанет всех узнавать. Я слышал, что умные люди на старости чаще всего страдают Альцгеймером. А Оскар очень умный. Я так боюсь, что он меня не узнает и не будет говорить тупые теории, которые я не понимаю. Тебе не кажется, что это несправедливо? Ладно мы. Грешники. Натворили дел при жизни и заслужили. Но они. Они то не виноваты. Рождаются, растут, умирают, а души нет. И дальше после смерти для них только один путь. Путь в никуда.       Хаск понимает. Потому что единственный, кому может довериться Хаск в этом поистине ужасном местечке — чертёнок по имени Джим. Джим был ещё крепок, мог резво подниматься и даже таскал тяжести. Но Хаск всё чаще подмечал, как Джим устало потирает спину и в редкие смены носит тёплый шерстяной пояс под фраком. Хаск понимает: рано или поздно Джим постареет и умрет, бросив его одного в этом гиблом местечке. И это пугает. Просто Хаск не хочет признавать тот факт, что Джим — не бессмертный папаша, который всегда будет рядом, чтобы устроить ему взбучку, когда Хаск заиграется.       Энджел плачет, так надрывно и протяжно, что Хаск неловко хватает его за руку, на время забывая о правиле: не касаться. Энджел пьяный. Когда он пьян, он ничего не помнит.       — Хаск, я так, блять, устал доверять. Доверяю, чтобы меня снова наебали. И вот, я впустил в свою жизнь Элис и Оскара, а они когда-то умрут, оставив меня одного. Да, не скоро. Но это так больно — терять людей. Я этого не хочу.       Хаск переплетает пальцы и смотрит в потолок. Пьяный Энджел никогда ничего не помнит. И, возможно, Хаск сможет открыться, зная, что он ни черта не вспомнит. Это как встретить незнакомца на улице в другом городе, рассказать ему свой самый страшный секрет, и исчезнуть, оставив ему ненужную тайну, с которой он может сделать, что захочет. Хаск думает, что это глупо. Но душу бороздит странная боль.       — Энджел, знаешь, почему я такой?       Энджел замолкает, смотрит в потолок, всхлипывает и слушает. Так внимательно, будто что-то понимает. Но Хаск знает, что на утро он ни черта не вспомнит.       — Ты знаешь, что игроки в покер — хорошие актёры? Они меняют маски и никогда не показывают настоящую личину. Я знал. Но поверил. Думал, товарищи по несчастью своих не подставят. Да, товарищи с фальшивыми улыбками и льстивыми речами, но выхода не было. Как-то так получилось, что при жизни меня только такие и окружали. Сам виноват. Я такой же. В общем, мне накинули мешок на голову, завязали гирю на руки и пустили в речку. Утопили.       Энджел всхлипывает и сильнее сцепляет их руки. И Хаску как никогда спокойно. Потому что даже такое спонтанное, бессмысленное, едва ли понятное признание отдалось напряжением на сердце, хотя он практически ничего не сказал, а Энджел всё равно забудет, и это хорошо. Потому что Энджел — просто интересный гадёныш, с которым весело проводить время. Хаску нельзя привязываться. У него нет исключений, и рано или поздно ему придётся вернуть Энджела законному хозяину.       Рядом раздаётся сопение. Энджел снова бесцеремонно заснул в его кровати, крепко сжимая руку.       Хаск улыбается, прикрывая глаза. Он, как никогда, чувствовал себя пьяным, хотя был трезв.

***

      На утро после пьянки Энджел просыпается с головной болью и со странным теплом в груди. Будто произошло что-то хорошее. Его рука до странного горяча, словно он прикасался к кому-то относительно недавно, но сам Хаск лежит в стороне, не смея приближаться.       И отчего-то Энджелу становится невыносимо грустно.