По осколкам заблудших душ отыщем надежду на искупление

      Тихая ночь, которая уже приближается к завершению, а небо приобретает привычный светло-алый оттенок для ада. Пентаграмм-сити как всегда шумит в любое время суток. Грешники, черти, различный мусор уже давно шатается по улицам, да и вряд-ли можно в этом проклятом месте найти час, когда улицы будут хоть чуть-чуть пусты.       Поэтому Энджел приобнимает себя за плечи, идёт после шестнадцатичасовой смены у сутенера по самым закоулкам, где таятся самые отмороженные твари. Ноги в синяках, колени чуть-ли не в мясо — сапоги и чулки в помощь. Руки под перчатками в царапинах и ссадинах от бандажа и чужих когтей. Рот болит и словно сейчас порвётся по уголкам.       Внутри будто завелись полчища червей, которые проедают каждый его орган, оскверняя ещё сильнее его тело. Черви сладостного греха с запахом смазки и пота чужих тел. Они питаются его зависимостью от наркоты, которая проявляется ещё более хуёвей, из-за того, что Вал запихивает в него конскую дозу, потому что его «сучка перестала самолично пихать в себя таблеточки в Отельчике». Хуёво от недели чистки, а после опять подсаживаться на эту хрень.       Хуёво держать на кончике языка вкус рая, а после глотать ложку адского дерьмища.       Сверху — вниз. С башни падать камнем. Взлететь и погрязнуть.       Быть привязанным в позе звезды к доске для дартса, после позволяя жизни крутить это колесо, а одному ёбанному ублюдку метать вместо ножей несбывшиеся и разбитые мечты паука.       Он совсем не уверен, что сможет дойти. Но заказать транспорт — лишиться возможности проветрить мозги. Но ему похуй. После сегодняшнего откровенно посрать.       Ему нихуя не заебись. Он это признает в открытую. Готов процедить сквозь сжатые зубы самому ухмыляющемуся Хаску, который профессионально стянул с него треснувшую маску порноактёра.       Подцепил собственными коготками каждый осколок, оттягивая медленно, чтобы клей с испорченной шёрсткой не оторвал его нищее нутро, которое и так кровоточит, сжимаясь в нервном спазме в самом углу. Разглаживает каждый волосок, рассматривает, ощущает, запоминает. Целует-излечивает.       Хаск дохуя эмпатичный для ада. Энджел в этом себе признаётся. Он в этом и нуждается.       В нём.       Уже завтра день «Х» — нагрянут грёбанные ангелы с целью растерзать его душу. Души всех в этом святошнике. Ему тошно от одной этой мысли. Тошно от мелькающих кадров в голове, как убивают его товарищей, друзей из Отеля, когда его трахает какой-то грешник-минотавр, а он сладко стонет и кричит от страха перед завтрашним днем, когда в кадре это ощущается высшим наслаждением. Блядство и фальш.       И ещё хуже от спермы Валентино, которая по ощущениям стекает по его бёдрам, хотя он проторчал в душе до полуобморока. Кипяток делает своё дело. Он смыл каждую ебанную белую каплю со своего белоснежного пуха.       Однако Энтони делает ещё один шаг и буквально чувствует, как капает у него с ног, волос и рта. Как он пачкает блядские адские улицы чужой спермой. Как ему хуёво же. Особенно когда приходится поворачиваться, смотреть вслед и нихуя не находить кроме валяющегося бомжа и пары мусорных мешков.       Энджел заворачивает за угол, смотрит по сторонам, чувствует дрожь в собственных пальцах. Валентино связал их сегодня, сказал, что ампутирует каждый пальчик с его тела и будет распродавать извращенцам-фанатам, если он всё-таки сдохнет завтра от ангельского оружия. Если по несчастному случаю — будет заставлять трахаться, пока не отплатит должок за упущенные смены из-за процесса перевоплощения в аду. Останется в живых — папочка его на радостях ещё раз также сочно отымеет, как и сегодня.       Блядство. Блядство. Вот уж блядство.       Он хочет поскорее вернуться в отель. Там ждёт Наггетс, который будет тереться о него мокрым пятачком. Хочет написать Черри — поныть в голосовых о сутенёре.       Хочет увидеть жёлтые глаза. Напиться ими. Исцелиться в них.       Хоть чуточку. Самую каплю. Перед смертью. Перед концом.       Его до сих пор прошибает от того взгляда, которым его наградил Хаск перед уходом. Беспокойство, отчаяние и слово, которое в аду под запретом.       Они стояли и укрепляли лестницу вчера днём. Чарли с Пентиусом готовили план, разгребая оружие и продумывая стратегию для обороны под номером двенадцать. Черри Бомб, только прекратив дурачиться с Энджелом, косо посматривая то на него, то на бармена Отеля, сразу пошла к Вегги, помогая той в обучении ведения боя каннибалов. Ниффти старалась прибрать отель в последний раз, при этом вспоминая о ножике, которым её вооружили, поэтому в какие-то моменты тренировалась на манекенах. Аластор же пытался быть везде и сразу.       Резкий звук телефона выбил Энджела из какого-то зомбирования из-за наблюдения за методичными движениями бывшего Оверлорда, вкалачивающего гвозди с таким сосредоточенным лицом, будто хочет те на век вперёд приколотить. Почему-то рядом с ним он всегда чувствовал себя сонливо, однако всю приятную негу как рукой сняло, когда розовые глаза пробежались по дисплею, увидели название контакта.       Нет, нет, нет. Последние спокойные часы. Блядь. Он хотел последнего спокойного вздоха рядом с ними.       — Эм, Валентино? Да, эм….да, да…да. — берёт трубку Энджел и прикусывает губы, когда слышит знакомый голос и жёлтые глаза напротив, хотя пеленой проскальзывают в них алый опасный оттенок. — Я шесть часов назад только вернулся со смены… Нет, нет, да, я понял-понял, всё понял.       Неожиданное прикосновение к предплечью проносится кубарем по всему разуму, заставляя поплыть мысли, расслабиться. Однако голос на проводе чуть-ли не визжит из-за случайного полуупрека-утверждения паука. Он сейчас просто взорвётся прям тут.       — Да, да…я понял. — его гладят ногтями по предплечью, вызывая табун мурашек. — Сейчас буду, двадцать минут. Хорошо, Валентино.       Энджел переплетается с ним пальцами буквально на миг: не может коснуться кончиками перчаток его шёрстки на лице, не может провести по шее, почувствовать неконтролируемое мурчание того. Хочется. Очень хочется. В глазах Хаска читается разрешение, что ему похуй на всех снизу, но видимо Энджел ещё не дошёл до той точки кипения, когда станет совсем всё-равно.       — Мне нужно идти, — шепчет он, позволяя Хаску провести подушечкой лапы по его перчаткам. Даже так приятно. До мурашек.       — Уверен? — вгляд странный. От него всё внутри перестраивается. Странное чувство. Непривычно.       — Лучше сдохну на поле битвы, чем он стрельнет одной из своих пушек в контракт. — усмехается Энджел, игриво проводя по плечу Хаска, уже входя в образ. — Надеюсь, он не будет держать прям до Истребления у себя в блядушнике.       Энджел отпускает его, надевает треснувшую маску и идёт к спуску. Смотрит вверх уже снизу. Застывает.       Жёлтые глаза большие. Тревожные. Чуть сощуренные в недовольстве из-за ещё большей усталости. Он будто постарел лет на десять, хотя грешники не стареют. Губы, его сухие, обветренные и приятные губы сжались в тонкую-тонкую линию.       И он чувствует то, что не чувствовал даже при жизни. Только кивает ему. Не решается назвать даже мысленно.       Прощается с ребятами и уходит. Все с Отеля смотрят с неким сочувствием. Блядство. Вот уж…       Теперь почти четыре утра. Он возвращается в Отель, проходит по более пустым дорогам и видит уже главные двери. Закрытые.       Во сколько там Чарли хотела начать сборы? В десять? Заебись, успеет.       Ему нужен Хаск. У него ощущение, что он сейчас выблюет собственные внутренности из-за отвращения к самому себе. Ему противно идти. Противно дышать. Противно сейчас жить.       Слабой рукой Энджел кое-как отталкивает от себя дверь, разминает затёкшие плечи, закрывает глаза и идёт по привычке к бару. Он там. Он знает. Это привычно. Сейчас он нажрётся в говно и всё будет хорошо. Потому что там будет он. Ему нужен сейчас он.       Однако Даст замирает, когда видит Хаска, лежащим со скрещенными руками на диване в общем холле. Консьерж Отеля в раздражении дёргает хвостом, сначала не заметив его присутствия, хотя Энтони не удерживал дверь от хлопка о входную раму. Лицо оборотня уставшее, измученное, будто тот совсем не спал. Он смотрит на потухший телевизор, явно о чём-то думает.       Энтони невольно покачивается, в момент теряя центр равновесия. Блядство, как всё болит то. Сука.       Хаск в этот момент будто пробуждается, поворачивает голову в сторону скрипнувшей половицы, смотрит на Энджела как-то слишком уж ошарашено. Моргает пару раз.       Да, он выглядит потрёпанней обычного. Ничего, похуй.       Хаск поднимается с дивана, кивает в сторону бара молча, хочет уже развернуться, но его хватают за запястье. Его тонкий нюх чувствует запах Даста сейчас: секс, боль и сожаление. Ему тошно от этого запаха. Это не запах Энтони, который после нескольких дней в Отеле начинает пахнуть ванилью, пломбиром и чистотой.       Его хочется отмыть. Отвести под душ. Слизать каждую царапину собственным языком. Смыть пелену с глаз. Носом вдохнуть всю боль. Вернуть.       — Хаск, пожалуйста. — голос надрывный, хриплый, будто тот кричал очень долго. Это неудивительно, но из-за этого внутри что-то обрывается. Заставляет броситься вперёд.       — Ммм? — Хаск перехватывает его ладонь в свои, смотрит пару мгновений на сильную дрожь пальцев в перчатках, поднимает голову и застывает. Ток пронизывает его тело.       Розовые глаза такие мутные, словно Энтони ослеп. Без жизни.       — Трахни меня. — говорится слишком тихо, с глухим всхлипом в конце.       Ноги подкашиваются и он падает на пол, обнимая себя за плечи, шею, туловище. Весь сжимается. Склоняет голову к коленям. Дрожит.       Хаск рядом. Падает рядом. Молча. Пытается приподнять лицо Энтони от колен, стянутых дрянными чулками, чтобы взглянуть в глаза того. Розовые глаза. Обычно нежные, напоминающие сладкую вату, оставляющие химическое фруктовое послевкусие на языке. Приятное. Колющее. Как сам он настоящий.       Энтони не поддается. Только дрожит. Хаск аккуратно придерживает его по бокам, крылом притягивает ближе. Укрывает. Греет. Даёт время оттаять.       — Пожалуйста, Хаск, я не могу. — тихо сипит Энджел, сильнее утыкаясь носом в колени, однако начиная робко поглаживать внутреннюю сторону крыла Хаска кончиками пальцев. Это успокаивает. — Не хочу. Я не выдерживаю. Сутки. Я хочу последние сутки чувствовать на теле только твои прикосновения. Не его. Пожалуйста. Сотри. Сотри их…       Хаск смотрит своими жёлтыми сощуренными глазами на Энтони, который дрожит, но плечи становятся менее напряженными. Вновь пробует приподнять за подбородок. Даст поддаётся. По уголкам глаз застыли прозрачные жемчужины, собравшие всю боль и яд. Розовые зеркала души покраснели. Нос сморщился.       Коготками аккуратно проводя по скулам, задевая слезинки, позволяя тем наконец-то сбежать по щекам. Пускай текут.       — Он вызвал сегодня меня явно, чтобы я сдох от измождения, — слёзы текут по его бледным щекам и он ничего не может сделать с этим. Это настоящее блядство. Он просто не может держать это всё в себе. — Блядь. Я его ненавижу. Ненавижу. Сука. Блядь, как же я его… — он ощущает прикосновение к своей шее, где остались следы чужих зубов. На него вновь накатывает. — Он трогал меня везде, а я ничего не мог поделать — он всё время держал контракт в своём ебанутом дыме, а я смотрел только на эту хуйню, а не ему в глаза. Меня ебали, а я смотрел на свою заключенную душу на золотом листе.       — Энджел, стой… — мягко говорит бывший Оверлорд, стирая одним пальцем новую мокрую дорожку, хочет что-то сказать, но не успевает. Ладно. Пускай выговаривается.       — Он трахал меня при всех, Хаск. При всех. — и Энтони чувствует, как рука на его щеке дрогнула, но не перестала гладить. Ему самому с себя тошно. — Мы даже не уходили в гримёрку. Он брал меня во всех позах, заставляя работать каждой конечностью. Блядство. — Жалкое хныканье вырывается с его глотки, роняясь между ними и его собственной бедной. — Я думал, что он мне прострелит колени одной из своих пушек, а рот ножом разрежет по углам — чтобы сосал лучше. Хлеще.       — Энджи, замолкни, — не выдерживает Хаск, вторым крылом укрывая звезду Пентаграмм-сити в одной области, двумя ладонями обхватывает чужое лицо. Трепетно. В желании остановить, но не навредить.       Блядский котик.       — Я самый проёбанный в этом аду. Нет. Во всем мире! — прорывает Энтони. — Трахаюсь и не знаю, нравится мне это или нет. Я ничего не понимаю. Я нихуя не помню о себе уже. — на розовых глазах пелена из слёз. — Только с тобой я всегда сонный. Мне спокойно.       Хаск замирает. Ощущает, как из яда и отравленных слов у него наперекор всему в душе зарождается весна. Словно любуешься радиоактивным небом от взрыва ядерки, но ты наслаждаешься этой болезненной эстетикой вопреки рассудку и ору разума, понимая скорую гибель.       И он погибает, смотря на чужое истерзанное тело. Находит отражение своей боли в глазах напротив. Чувствует не только телесно, но как-то иначе. Глубже. Ярче. Понятней.       Он прижимается собственным лбом к чужому. Крыльями приближает к себе сильнее. Энтони обвивает всеми четырьмя конечностями тело оборотня. Вдыхает дурманящий запах. Им хорошо.       — Я знаю, знаю это, — сухие губы касаются вздернутого носа. — тише.       — Я ничтожество. — стенает Энджел ему в грудь.       — Я тоже, детка, тише, успокойся. — Хаск целует его бледные щёки.       — Я себя ненавижу. — Энтони пропускает его мех сквозь пальцы.       — Я тоже самого себя. И уже давно. — ещё один в лоб совсем уж невесомо.       — Я ненавижу Валентино. — сквозь зубы срывается.       — Я его тоже. — вздыхает бывший Оверлорд, обнимает за плечи, прижимает к себе.       Почти пять утра. Они сидят на полу. Энджел отрывается от него, смотрит немного расфокусировано своими розовыми глазами, Хаск же чувствует мокрую шерсть на себе, смотрит на него сопереживающим взглядом, однако опускает крылья, разжимает объятья. Отпускает, пока не захочет этого сам паучок.       И это тешит сердце того.       Даст аккуратно вытирает кулаками последние слёзы, мягко смотрит на бармена. Благодарно. Как смотрят на спасителей самые отчаявшиеся мученики, которые обрели новый смысл жизни. За один миг. Просто благодаря появлению их. Да так и есть то.       Нет смысла этого скрывать. Котик и так его считывает на раз-два.       — Пожалуйста, Хаск, — Энджел замирает, кладёт его ладонь к себе на щеку, смотрит в глаза, а ноги подгибает к себе под ягодицы. Ластится к мягким пальцам, которые уже зарылись в его волосы. — Только сегодня. Хочу твои прикосновения. Не его. Я ломаюсь. Я слышу треск. Я скоро….       И мир переворачивается. Он вновь умывается слезами. О Боже…       Его целуют мягко. Болезненно мягко.       Утыкаются сухими губами в дрожащий уголок его собственных, после накрывают полностью, сминают как нечто эфемерное, сказочное, несуществующее. Внутри что-то застывает. Треск. Прекращается.       Чужие ладони аккуратно проходятся по его собственным, переплетая чересчур нежно, бережно. Острые коготки медленно подцепляют перчатки, с особой осторожностью их стягивая с бледных длинных пальчиков. Уделяя внимание каждому кусочку кожи четырёх рук. Изучает. Трогает. Ласкает. Эти движения говорят больше, чем слова.       Каждый сантиметр светлого тела облюбовывают по нежному касанию и поглаживанию.       — Всё, замолчи. — говорит Хаск ему в губы, продолжая гладить синяки под белой шерсткой. Знает местонахождение каждого. — Не ломай себя ещё больше словами.       Оборотень целует его ладони, проскальзывает языком по пальцам без малейшего намёка на пошлость или сексуальный подтекст. Слизывает его боль. Его грехи. Остатки души.       — Нам не обязательно разговаривать, чтобы узнавать друг друга.       И Энтони готов поклясться, что только им не обязательно. Только они друг с другом могут так. Только вдвоём. Только друг другу.       Энтони аккуратно приподнимается, подкрадывается и садится на колени бывшего Оверлорда как-то слишком неловко для порнозвезды. Слишком неловко для души, погрязшем в собственном грехе и всевозможных пороках. Слишком неловко для того, кто знает многие детали и нюансы лучше многих сексологов.       Этими самыми руками запутывается в чужих вздыбленных волосах. Ласкает кожу.       Чувствует под оголенными пальцами вибрации. Улавливает слухом тихое мурчание.       Да, жизнь не балует, но Энтони готов поставить ей все пять баллов лишь за существование Хаска.       Они узнают друг друга по касаниям. Что Энтони дрожит, когда к нему начинают прикасаться ниже лопаток. Бывшему Оверлорду приходится постараться, чтобы паучок наконец-то выдохнул, улыбнулся и позволил ласкать чужим ладоням своё тело. Что Хаск буквально извивается, когда ласкают его шею. Энтони стягивает с него несчастную бабочку, отправляя ту в полёт до пола, начиная водить и поглаживать нежными пальцами кожу того, вызывая мурчания, мурашки, сильные и невольные виляния хвостом.       Хаск даже не сдерживается, проходится собственным языком по открытой шее рядом, а после лбом утыкается в пушок. Дышит часто. Глубоко. Горячо.       Однако спустя пару мгновений замыленный взгляд становится осознанным, а Энджела прижимают к себе за талию.       Нет. Нет. Нет. Пускай он не уходит. Не сегодня. Только не сегодня.       Энджи не говорит. Лишь хватает за одну из рук того, прижимает к своей груди. Не говорит вслух.       Кричит глазами: обними. Обними меня крепче. Будто сейчас меня заберёт он. Обними и не отдавай ему. Хочу твоих прикосновений. Только твоих. Не его. Он — ад. Ты — рай.       И от последнего осознания их прошибает вдвоём одним и тем же импульсом. Одним на двоих. Единым ударом сердец.       — Давай сначала переживём предстоящий ад, — Хаск вновь целует его в самый уголок губ, поглаживая по щеке.       — Звучит смешно: пережить Ад в Аду, —смеётся Энджел, обнимая оборотня за шею. — Но я попробую, ты как-то по сильнее наркотиков на меня действуешь. — наклоняется, смотрит глаза-в-глаза. — Сложно отказаться от такой зависимости.       — Кто бы говорил, — усмешка в мягкие губы, вызвавшая миллион и один микроэкстаз в телах.       Они нужны друг другу как воздух. С каждым вдохом в чужие открытые губы — спокойней внутри. С каждый взглядом — корень зла гниёт сильнее.       Они уже не помнят боли. Забыли страхи. Словно украли друг у друга и растворили в воздухе.       Они ходят по храмам собственных душ, держась за руки, пока смотрят друг другу в глаза, не отвлекаясь. Изучают. Ремонтируют. Реконструируют. Реставрируют.       Сладкие уроки познания друг друга перетекают на общий диван, однако при общих и продолжительно-мучительных ласках тела разнежились, переполнились странным чувством. И с каждый вдохом был тише бой. Спокойное и сонное дыхание застыло на шеях друг друга.       Только нежность. Чистое агапэ. Без капли эроса.       До истребления остаётся меньше суток, а они задремали на диване в общем холле, переплетая конечностями тела друг друга. Даже во сне продолжают ластится, желая коснуться друг друга больше, теснее. Слиться. Почувствовать это единство на всех уровнях даже без секса.

* * *

      Хаск просыпается, когда слышит голос Вегги и Чарли из коридоров. Последняя явно воодушевлена и кричит так, что явно хочет разбудить уже всех. Однако жёлтые глаза прикованы к светлым волосам на его животе, спокойному и умиротворенному лицу, приоткрытому чужому рту.       Красивый, когда настоящий.       Он хочет остаться. Понежиться под чужой тяжестью всего ещё пару мгновений. Пока есть такая возможность. Ему терять нечего.       Однако он вспоминает, как Энджелу этого не хочется, как тот сторонится снимать маску при других. Мнение тут же меняется. Решение принимается не в собственную пользу.       Вздох тихий. Полный разочарования. Понимания.       Являясь Оверлордом он никогда и подумать не мог, что может жертвовать чем-то не в свою пользу и удовольствие. Выглядел бы в глазах прошлого себя жалким, но ему всё-равно. Подобная жертва приносила больше удовольствие, чем отстаивание собственного мнения.       Хаск аккуратно приподнимается из-под Энджела, осторожно и нежно поглаживает по плечам, когда тот пытается проснуться, накрывает одеялом. Сам же возвращается к бару, готовый говорить с Чарли. Даже с Аластором.       Однако среди всех лиц ищет только то, которое спит сейчас на диване. Досыпает заслуженные часы.       Его боль — боль Хаска. Его имя — неприкосновенно для Хаска.       Его боль — боль Энджела. Его имя — неприкосновенно для Энджела.       Поэтому Энтони забрал его усталость, впитал многогодовую измученность из его тела, его одиночество и отрешённость из самой сути, поэтому теперь просто обязан хорошо отдохнуть. Хаск же забрал у него всю ту боль, всю израненность и истерзанность, его грехи и страхи, позволил забыться. Поэтому он сделает так, чтобы тот провалялся как можно дольше в этом эфемерном ощущении покоя. Пока может. Пока не очнулся.       Спустя пару часов вниз спустились уже все.       Чарли отправилась к дивану, принимаясь мягко будить Энджела за плечи, отрывая того от сладкого забвения. Пентиус с Вегги перетаскивали ангельские орудия на более удобные позиции для обороны. Немного позже пришла Черри Бомб, хоть немного растормошив своим появлением Даста, обещая надрать вместе с ним задницы райских ублюдков.       Каннибалы пришли как по зову буквально минут через десять их общего сбора и сразу же начали браться за орудия. Всё-таки когда человек чем-то одержим, то он не видит преград и сложностей на своём пути: без разницы переплыть реку или же научиться за сутки пользоваться райским орудием.       Аластор был как всегда везде и сразу: следил за всем, анализировал, предугадывал, строил стратегии к выигрышу и самый благополучный план для него одного. Это видно было по его чуть сощурившимся глазам и более натянутым уголкам губ. Да, он улыбался всегда. Однако Хаска, бесцельно натирающего свои оружейные камни и кости-детонаторы, такой хернёй не возьмёшь.       Он знает всё, что таится под личиной каждого. Видит. Чувствует.       Подмечает трепет Пентиуса, когда Черри оказывается рядом с ним, однако та в лоб нихуя не замечает своим единственным глазом. Отмечает про себя напряжённую спину Чарли и её руки, которые слишком напряглись и задеревенели. Примечает волнение Вегги и даже какую-то жажду дать отпор своим сородичам, которую та в слух не говорит. Смотрит на Аластора, который слишком самоуверен в себе и выигрыше — не представляет, как больно будет падать тому при проигрыше.       Энджел же давит улыбку, проверяет с Черри укрепления на здании в какой-то развлекательно-игровой форме, однако пиздецки сильно пугается, когда замечает подбежавшую Ниффти с ножом. Так сильно, что за секунду забирается на столб, замирая там. Он напряжён и готов уворачиваться в ту же секунду, однако как же грациозно он перекручивается и возвращается на землю, когда горничная убегает от него, после речи Чарли.       И Хаску нравится новый костюм для драки Энджела. Он предстаёт в новом амплуа, которое более близко к нему настоящему. Не к маске-проститута, а в роли того, кто готов сражаться за свою жизнь. В его глазах проскальзывают искры самодовольства и удовлетворения, когда у него получается из пушки расстрелять манекен, когда сам оборотень сбивает бездушную куклу собственными картами.       Черри Бомб присоединяется к ним и подкидывает свои бомбочки, разрывая остатки в пух и прах.       Часы тренировок длятся почти до глубокой ночи и заканчиваются, когда небо только приобретает более глубокий бордовый оттенок, символизируя смену времени суток. Чарли толкает вдохновляющую речь, которая почему-то заставляет улыбнуться хотя бы самым краешком губ любого. Даже Хаска.       Кроме Черри, которую подобные речи вызывает только непонимание и скуку, когда как рядом стоящий с ней Энджел приподнимает уголки губ в мягком понимании. Доверии к хозяйке Отеля. В некой преданности ей и её делу.       Подмечать подобные детали нравится Хаску. До вставшей дыбом шёрстки на загривке.       А Чарли кричит, чтобы все прожили этот вечер так, как хочется именно им. Ниффти чуть не перебивает воодушевлённый настрой всех, но Вегги вовремя сворачивает тему, приглашая всех выпить до начала битвы.       Для смелости. Для сплочённости. Для бесстрашия.       Алкоголь и вправду действует на мозг: Хаск смеётся открыто при Энджеле и его подруге. Ему как-то комфортно и спокойно с ними. Она вписалась в компанию Отеля как-то слишком беспроблемно, бывший Оверлорд не чувствует от той угрозы, хоть Черри и пытается показаться бойкой.       Даст приобнимает её за плечи, держит подле себя, пытается неосознанно прикрыть в случае битвы. Хаску всё-равно на это. Видит другое. От чего мех дыбом встаёт. Хочется замурчать.       Он видит, как Энджел обжигает его взглядом, как смотрит на силуэт, оценивает, вспоминает на чём они вчера остановились. До чего не дошли. До чего предстоит дойти по уговору.       Это обещание подталкивает бороться. Жить. Надеяться.       Особо не заметно для Даста, но прекрасно подмечено за Хаском, их неосознанно разделяют по двое.       Жёлтые глаза за миг оценивают обстановку и всё понимают. Осознают. Пентиус с Чарли советуется насчёт подруги Энджела, когда как Вегги пытается отвлечь ту разговором об опыте ведения боя и знакомстве с змеёнышем. Это забавно. Хаск им подыграет.       Да и как-то не хочется смещать свой фокус внимания с Энджела, который сидит прямо перед ним такой расслабленный, умиротворённый, немного по-настоящему тревожный.       — Последний день загробной жизни, — начинает Хаск, легко усмехаясь прям в лицо Даста, который в удивлении смотрит на него со слегка раскрытыми глазами. Может себе позволить подъязвить. Они знают, что ожидает их, если переживут эту битву. — а ты не хочешь валяться на прессе какого-то красавца?       — Эх, выебал одного спасателя каннибала — выебал всех. — отшучивается главная порнозвезда Ада.       Хаск знает, что шутит. Чувствует это. у Энджела есть приз поинтереснее, который ещё стоит заслужить и заполучить. И тот не готов такую возможность упускать. Не сейчас. Не впредь.       Видно по глазам цвета фуксии, которые пронзают его тело стрелами, стреляют луком из ангельской стали. А он то думает, почему такой тяжестью отдаёт, почему он перенимает чужой игривый настрой и спокойствие.       — Похоже, ты изменился. — смотрит снизу вверх Хаск, оценивающим и немного горящим взглядом опаляет тело напротив, застывает на глазах, из-за чего Энтони смущается. Будто он ниже Хаска и на него сейчас смотрят с возвышенности.       Когда в бывшем Оверлорде просыпалось самолюбие, уверенность в собственных словах и игривость — это пиздец как возбуждало. Каждую клеточку тела вводило в микроэкстаз. Будто в голове взрывался вулкан из собственных ощущений и чувств, а Хаск стоит на безопасном острове неприкосновенности и с чувством собственного достоинства предлагает руку помощи.       Энджел смотрит на него грустно. Недоверчиво. С надеждой в собственных розовых глазах. Неуверенностью. Точно хочет прикоснуться прям здесь, в этот миг. Но сдерживается. Отводит взгляд.       Ладно. Пока рано. Не сбежит от него котик, если они сегодня выживут.       — Эй, Чарли сказала жить сегодня как захотим, — улыбается слишком расслаблено Энтони, игриво, а Хаску правда интересно, предложит ли сейчас паучок переспать по-быстрому. Прям в подсобке или на этом же месте.       Хаск даже согласен на это. Если только Энтони это правда нужно. Поэтому молчит, ждёт. Смотрит за течением боя в восстанавливающийся душе Энтони, когда смотрит ему в ватные глаза своим жидким золотом.       Даст немного усмехается, кокетливо и жарко смотря на него. Явно с известным только для них намёком.       — Так налей мне ещё и давай жить по полной!       И Хаск улыбается. Улыбается и идёт за ещё одной бутылкой специально для одного белого паучка-соблазнителя, сидящего за его барной стойкой в Отеле искупления. Слишком уж самодовольно улыбается. Вот-вот замурлычет.       Энджел же не сдерживается. Проводит его взглядом слишком открыто: подставляет под голову ладонь, улыбается мягко-мягко и задумчиво, в удивлении приподнимая одну бровь. Приятно видеть изменения в других. Приятно это подмечать. Приятно осознавать, что отчасти причиной этих перемен являешься ты сам.       Виски разливается по бокалам лаконично и по волшебному красиво. Котик красуется. Чудится. Магичит. Это завораживает.       Боковым зрением же Хаск подмечает, как Пентиус подходит к Черри, а Вегги уходит к Чарли. Как бывшая Истребительница похлопывает того по предплечью в поддержке, успокаивая одним прикосновением, а после убирает слишком эмоциональную Морнингстар, которая может заорать поздравления раньше, чем змеёныш-изобретатель откроет свой рот.       Как же сложны слова в понимании других. Как же просто видеть нутро чужого. Чувствовать. Ощущать. Трогать метафорически. Прекрасное чувство.

      Немного разгорячённый после подобного разговора-полунамёка Энтони возвращается к подруге и практически тут же на эмоциях ляпает, что у Пентиуса, как у змеи, может быть два члена. Это вызывает у Черри интересную реакцию, какую-то приятную задумчивость и удивление этим фактом.       Вскоре все расходятся по комнатам. Завтрашний день предстоит тяжёлым и следует хорошенько выспаться, поэтому даже консьерж собирается вернуться в предназначенную для себя комнату, хотя зачастую перебивался парой часов сна у барной стойки. Морнингстар всегда возмущалась и трепыхалась о здоровье. На это было всё-равно.       Когда же подобным недовольным взглядом его одарил Даст, при этом недовольно сложив губы ниточкой, то все противодействие системе адекватного сна прекратилось у Хаска.       Однако это была далеко не первая причина.       Хаск почувствовал, как Энджела внутреннее начало потряхивать, когда тот невзначай разлил пойло, хотя с его ловкостью и грацией этого не произошло, даже держа стакан в одной руке, когда сам он пытался бы удержать равновесие на цирковом шаре.       Поэтому Хаск не сопротивляется белым ладошкам, которые стянули латексные розовые перчатки, повесив те на круглую ручку аккуратно, а после коснулись его лица. Не сдерживает собственного порыва, когда по губам пробежался импульс, который тут же захотелось пригубить вкусом чужих губ.       Это странно. Целовать напротив фотографии с собственным лицом. Странно, потому-что это делает поцелуй ещё острее, желанней, горячее.       У Энтони на двери висят три фотографии: его с Чарли, его с Пентиусом и Хаском, милейшего Нагеттса. Каждый на этом фото дорог ему. Похожие висят около кровати — бывший Оверлорд видел их в прошлые разы.       Приятно осознавать себя нужным кому-то. Сопричастность к кому-то. Да почему к кому-то. К тому, к кому ты чувствуешь похожую бурю эмоций. От которого кружится голова, лапы подрагивают в неком исступлении, заставляя вплести когти в светлые волосы, дёрнуть вниз.       Углубить поцелуй. Довериться. Отдаться. Расслабиться.       И Хаск отстраняется, когда его лапы уже крадутся по чужим бёдрам, а Энтони особенно хорошо запустил ладони на его шею, ловко обходя бабочку, но не стягивая её. Играясь с ней и его телом. Искуситель.       Выдыхают опаляющим адским жаром в рты напротив друг друга все переживания. Всю боль. Всё беспокойство.       Жёлтые глаза наконец-то концентрируются напротив себя и видят в розовых глазках столько обожания и преданности, что сердце Хаска нервно сжимается. В неверии. В попытке верить. В доверии.       В этом столько их взаимного обожания, что сложно отстранится. Буквально приходится отлипнуть.       Хаск проводит по чужой тонкой талии собственным хвостом, когда как Энджел прикасается губами его ушей, прикрывая глаза. Застывают. Наслаждаются этим умиротворением. Внутренним спокойствием.       И надеются, что завтра, спустя ровно сутки, они вновь встретятся у этой двери. Будут также смотреть друг на друга. В души, пути которых перепутались, переплелись, но почему-то продолжают верить. Продолжают доверять закрытым дверям, пытаясь их отворить.       Они не признаются вслух. Однако говорят взглядами: если послезавтра они проснутся, то бог, если он всё-таки существует и следит за ними даже здесь, в них верит.       И даёт ещё одну попытку. Ещё один раз попытаться искупиться.       Последнюю надежду.