Крампус

Сэм ловит себя на небольшой улыбке, стоит лишь открыть глаза и заметить свет. Стоит признать, что чувствует он себя лучше, чем в абсолютном большинстве случаев за всю свою жизнь, и даже знание, что чудо кончится, стоит дьяволу убрать крылья, не мешает. Тот будто специально приятно проходится рукой по загривку, явно заметив, что Сэм не спит. — Привет, — привычное приветствие получается хриплым. — Привет, — отвечает тот заторможенно и будто бы удивленно. Сэм прикрывает глаза на очередном движении по затылку. Понимает ли дьявол, что делает, остается гадать, но тот улыбается, и это ложится на чашу весов его знания. Сейчас, заглядывая внутрь себя, Сэм не может назвать возникающее чувство, и это сбивает с толку. Он помнит эту нежность, но совсем в другом контексте. В контексте, не применимом к ним. Но Люцифер смотрит на него, как на венец творения, сбивая с толку. Палец переходит на висок, дьявола не смущает ни его пристальный взгляд, ни задумчивая улыбка. Смущение вообще вряд ли ему известно, понимает Сэм. — То, что ты делаешь, — Сэм прочищает горло. Замирает палец Люцифера ровно за ухом. В том месте, где приятнее всего. — Это принято только между очень близкими людьми, — заканчивает охотник мысль с большим трудом. Палец не исчезает. Оглаживает косточку, касается раковины коротко стриженным ногтем. — Очень, — подчеркивает Сэм. Это явно проходит мимо. — В тебе душа пополам с моей благодатью, Сэмми. Некуда ближе, — вдруг отвечает он, и от откровения пробирает дрожь. Охотник ловит его взгляд, не знает, как понять, где ложь, а где банальное непонимание. Не может отличить от манипуляции безобидную игру. — Это… это то, что ты делаешь, чтобы вылечить меня? — Это не лечение. Но твоя душа создана сосуществовать с моей благодатью. Я понадеялся, что в обратную сторону будет не хуже, — Люцифер улыбается ему. — И тебе вроде полегче, так что все не так плохо. Слышать, что был создан, чтобы быть чьим-то парадным костюмом, после всего неприятно вдвойне, хотя Люцифер, кажется, вообще не вкладывает это во фразу. Лишь констатирует известный факт. — Сэмми? — Я знаю, что технически, для этого и был создан, — пожимает плечами охотник. — Но знаешь, неприятно, что вся моя жизнь просто, чтобы ты приоделся на семейный праздник. В сиянии его благодати все острее. Кристально чистый воздух будто пропускает их эмоции друг к другу, и Сэм от собственной резкости вздрагивает первым, потому что в комнате будто темнеет, хотя ничего и не меняется. — Прости за праздник, — быстро добавляет он, прекрасно зная, уже чувствуя, что для Люцифера значит этот бой. Тот поджимает губы. — Серьезно, я не хотел тебя… — «обидеть» в воздухе висит, но на язык не идет. Не в отношении него. Не с собственной стороны. — Я понимаю, что для вас это серьезно, но… — Да, — немного зло соглашается Люцифер. — Серьезно. Но дело не в этом. Есть вещи, о которых ты говоришь как о чем-то низменном. Разум быстро складывает два и два. — Про то, что я специально выращенный сосуд? — не до конца уверенно уточняет охотник. — Если смотреть на это со стороны «специальности», да, Сэмми. Все создано в соответствии с предначертанием. Твоя душа была изготовлена из света так, чтобы подходить мне идеально… — Люцифер говорит. Сэм не знает, понимает ли он, насколько то, что он произносит, подчеркивает то, что Сэм — всего лишь его вещь. Но тот говорит, не делая на этом акцента, и вряд ли вообще замечая, что это ужас. — Но я не понимаю, почему надо относиться к этому так. — Плохо? — уточняет Сэм. — Без почтения, — ставит в ступор дьявол. Находясь в его свете, злиться на него — это пытаться себя убить. Стоит вспыхнуть отторжению, благодать жжется на коже, и Сэм отшатывается, пытаясь вырваться из-под полога крыльев. Те тут же гаснут, но вместо удовлетворения остается лишь пустота. Такое завершение ночи бьет больно. — Эй, — Люцифер приподнимает руки. — Мы можем просто разговаривать, Сэмми. Иди обратно. Хочется вернуть все как было, но охотник знает, как только он сядет, тот попытается согреть его крыльями, и сейчас от этого будет больно. Стоит прекратить злиться хотя бы ради самого себя, но он никогда не был двуличным. — Не знаю, с чего ты взял, что у кого-то должна вызывать почтение идея отдать свое тело и всю свою жизнь в чужие руки ради конца света, а потом остаться инвалидом или мертвецом на выжженной пустоши в лучшем случае! В худшем — вечной марионеткой! — выпаливает Сэм и замолкает. После этого назад его позовут вряд ли. Но ярости и страха все еще слишком много. Все, что придумал их Бог — отвратительно, и, если бы это была красивая жертва ради чего-то великого, он бы не понял, но мог ее принести. Но единственное, что будет в итоге, это конец всего сущего, и он ничего приносить не хочет. — Я преклоняюсь не перед пророчеством, Сэм, — вдруг отвечает Люцифер относительно спокойным голосом, хотя спокойствие и кажется напускным. — Я преклоняюсь перед тем, что наши сущности совпадают настолько идеально, что твою душу можно назвать моей отсутствующей, а мои крылья — твоими. Перед тем фактом, что ты — мое человеческое отражение, мой сосуд, моя точка отсчета. Моя сингулярность. Преклоняюсь, впервые, как Он велел преклоняться перед вами, потому что в вас исправлено то, что делало нас лишь воинами, вам дана душа, а твоя душа способна исправить меня. Так скажи мне, почему я не должен? Сэм может уверенно сказать, что он не зол. Но его голос звенит от напряжения, Сэм не уверен, что он ждет ответа. Дать его в любом случае — за пределом возможного. — И почему так странно, что я хочу от тебя того же? — вдруг спрашивает Люцифер, а после опускает взгляд и устраивается на кровати в позе лотоса, ясно давая понять, что не уходит, несмотря на разговор, сложившийся почти ссорой. Ощущение крыльев на себе наконец находит объяснение, как и складываются быстро сотни теорий о том, почему благодать течет между ними так. При мысли, что так же придется когда-то вывернуть собственную душу и страшно, и трепетно, потому что тут Люцифер прав: сложно не испытывать преклонения, когда думаешь о моменте единства с кем-то вроде него. Сэм думает об этом еще секунду, заменяя Люцифера на Михаила и передергивает плечами, потому что это не одно и то же. Его благодать находится в паре метров. В оболочке из плоти и крови, отдельно от него, но его. Его крылья обнимают его по ночам, и никаких других ему не надо. Не уверенный, что теперь ему можно, он касается плеча Люцифера протянутыми пальцами. Тот вскидывает на него взгляд, и свет начинает струится вокруг. Сперва мягко, чтобы убедить открыться, и только позже в полную мощь. Сэм не знает как, но пытается поделиться душой так же, как тот делится благодатью. Пытается отдать все, что с ней связывает: эмоции, сострадание, ощущение себя, понятия о правильном, о человечности, но вместо сияющего потока, разумеется, получается лишь бессмысленный, путающий внутренний фон. Одного желания отплатить взаимностью, чтобы дьявол смог пользоваться этим для себя, мало. — Сэмми, хватит, — вдруг умоляет тот, и Сэм отвлекается, ошеломленно глядя на его лицо, и на глаза, в которых стоят слезы. Люцифер качает головой, а свет по комнате не льется, рвано вспыхивает на крыльях, будто потухших. — Прости, — шепчет Сэм, вдруг вспоминая о том, что мертв, и о том, что душа, скорее всего, не в порядке. Вспоминая, что дьявол не просил. — Прости, я не подумал… Люцифер быстро качает головой еще интенсивнее и вжимается лбом куда-то в его шею. Сэм обхватывает его руками, чувствуя становящееся равномерным тепло. Ощущение бури вокруг постепенно успокаивается, и он проводит по спине Люцифера ладонью просто, чтобы убедиться, что тот здесь. — Люцифер, я не хотел делать что-то не то, просто то, что ты сказал… — Сэм, остановись, — вдруг просит тот, чуть-чуть отстраняясь и слабо усмехается. — То, что я попросил — это не потому, что что-то было не так. Мне… Наверное, это ты почувствуешь, если я раскрою сразу все свои крылья. Сэм хмурится и хочет заверить, что не имеет ничего против, но вспоминает то величественное чувство, когда они летели сквозь космос, разрывая пределы галактик, и дьявол сказал, что это даже не половина от общего числа. Помнит ощущение бесконечности, пробирающееся под кожу по нитям, сияющим между ним и всем, что его окружает. На пробу, Сэм улыбается и кивает, оцепеневая, когда Люцифер касается губами его щеки. Теплый шепот обдает ухо. — Пожалуйста, — просит дьявол, — делай так всегда. *** — Габриэль, — кивает Сэм, обдумывая возможность уйти. Но Люцифер впервые оставил его одного больше, чем на пять минут, да еще и на земле, и он просто старается держать лицо. В доме с архангелом безопасно — он знает. Доверяет, когда ему говорят, что здесь их не найдет никто, и верит, что Люцифер бы никогда не оставил его в ином случае. Но у дьявола свои представления о комфортном, и неловкость перед Габриэлем за жизнь в его доме Сэм объяснять не хочет. — Малыш Сэмми, — тот оглядывается. — Неужели тебя отпустили одного? Чем ты заслужил такое доверие? Охотник поджимает губы. — Знаешь, это не имело ничего общего с недоверием. — Да что ты? Не знал, что ты из тех, кто легко ведется. Постоянные намеки начинают утомлять, хотя он слышит их редко. Просто каждый раз, стоит ему лишь выйти сюда, пусть это всего лишь второй раз, начинается это. В отношении Люцифера Габриэль не фильтрует вообще, предавая всему происходящему какой-то по-особому болезненный оттенок. — Дин передает привет, — вдруг сообщает архангел. Сэм слышит звук, с которым падают все его мысли до этого момента. Как хрусталь со стола. — Дин? — переспрашивает он с растерянностью и надеждой внутри, Габриэль радостно улыбается. — Ну хоть что-то еще в тебе осталось. Сэм почти готов пропустить эту остроту мимо ушей, хотя это неприятно, и с каждым днем он все больше проникается идеей домика подальше, а может и Ада, лишь бы не находиться тут, но сейчас это значения не имеет. Если Дин обратился к Габриэлю, значит, он готов как минимум поговорить. Неприятное предчувствие по поводу этого скоблит внутри, но в конце концов, он знает, что решится. Перемещение мгновенно, почти незаметно, как и с Люцифером, и Сэм не сразу понимает, что стоит где-то нигде. — Ну вот, — хмыкает Габриэль. — Все четко по плану. — Ты долго, — грубовато заявляет Дин. — Ну знаешь, Люцифер валить не торопился. Сэм оглядывается по сторонам. Незнание, где он находится, обычно неприятно, но сейчас критично. Он не может сообщить в молитве то, чего не знает. — Дин. — Привет, Сэмми, — как-то примирительно здоровается брат, явно не собираясь делить что-то, что им не принадлежит, прямо сейчас. Хочется подойти. Обнять. Нормально объясниться, несмотря ни на что. — Только давайте быстро, — напутствует Габриэль. — Люцифер может вернуться в любой момент… — Да, об этом, — Дин покачивает головой. — Нет, даже не проси, — вспыхивает Габриэль. — Он меня замаринует в святом масле, его сосуд не прикосновенен. — Я не прошу, — заверяет Дин, и даже если бы он начал, Сэм никогда не позволил бы. Возможно, он захотел бы вернуться, но не так. Не таким образом, не перечеркивая все, что было между ним и дьяволом за эти дни. — Ты прости, Габриэль. Ты хороший парень. Сверху что-то капает, и первая ассоциация — святая вода, вот только это нечто маслянистое, и когда пламя присоединяется к каплям, вспыхивает вся комната. Дин тянет Сэма в сторону от огня, и они еле успевают увернуться от всполохов пламени, в котором Габриэль сгорает с криками. — Ты что спятил?! — рычит Сэм. — Дин, ты его на небеса отправил, там Михаил! — Переживет! — рыкает Винчестер. — Это Михаил! — Нам надо уходить. План, видимо, предполагал вот это. Сэм лишь концентрируется, обращаясь к нужному архангелу: «Люцифер, у нас тут небольшое происшествие. Я в порядке, но Габриэль где-то на небесах, это, наверное, может быть опасно…». Дин дергает его за руку, и Сэм не успевает отметить, когда получает укол куда-то в шею. — Да ты ему еще и молишься! — в отчаянии восклицает Дин, а мир расплывается, и страшно, и Сэм сказал бы, где он, если бы только знал. Волны ужаса, наверняка, достигают архангела через утекающую молитву. Кажется, что они заполняют весь космос, потому что брат — не идиот. Он не даст ему проснуться там, где Сэм будет знать, где он. Он знает, как связать, чтобы не сбежать. Сердце глухо стучит внутри. Кажется, что вот-вот Люцифер ответит, но это невозможно, и темнота очень быстро укутывает все. *** Дьявол чувствует себя быстрым. Крылатым, сильным, бесконечным. Как положено ему, и как когда-то, давным-давно, до падения, было каждый день. Дьявол чувствует себя небесным созданием, которого давно в нем никто не видит, но стоит лишь попытаться увидеть Сэму — это становится на свои места. Как и все внутри, впрочем. Дьявол чувствует себя неуязвимым до того момента, как теряет все. Стоя посреди квартиры, Габриэля он ненавидит напополам со страхом за него. Но в сторону Сэма — лишь глубокая, все осложняющая привязанность, и чистый ужас, который он чувствует от него последним, как первым. Круг словно замыкается, и кажется, что это обращение сосуда, эта бессвязная мольба первых секунд продолжится, как велит круговорот времени, в той часовне, где его освободили. Сэма нет нигде, и Габриэля стоит спасти лишь затем, чтобы казнить. Крылья поднимают на Небеса, и Люцифер ничуть не удивляется, находя брата в обществе Михаила. — Где он? — цедит Люцифер, ни обращая внимания ни на чувства Габриэля, ни на присутствующего архибратца. — Люцифер… Дьявол выставляет руку. Потому что до Михаила ему дела нет, и на его Небесах гулять он не нанимался. — Где? Или клянусь отцом нашим и всеми смертными букашками, кроме Него, я оставлю тебя с нашим обожаемым братцем, пока буду крушить землю. Каждый ее кусок, — он наступает, чеканя слова. Ангелов вокруг много — он видит. Ему плевать. Михаил, пытающийся заступить на его путь, получает толчок в грудь, и отлетает. — Мы не можем здесь драться! — вопит он предсказуемо. — Это не по плану! — Тогда сойди с моей дороги, — выплевывает Люцифер, и больше тот не мешает. — Где мой Сэмми?.. — Я отнес его к Дину. И тот изгнал меня, потому что я собирался… — Габриэль прикрывает глаза. — Собирался что? — Вернуть его, — заканчивает брат, и в этом лжи нет. Он сомневался? Да. Не собирался вовсе? Нет. — Я собирался вернуть его тебе. — Люцифер, в отсутствии истинного сосуда есть, разумеется, некоторое нарушение, однако, взгляни на меня… — начинает Михаил, который думает, что понимает, и заблуждается глубже, чем когда-либо. Дьявол не считает, что тот заслужил даже брезгливо скривленных губ. — Мне жаль, — шепчет Габриэль, улучив секунду гробовой тишины. Дьявол хочет уйти. Искать Сэма, ждать его молитвы, объявить охоту за головой старшего Винчестера. Но возвращаться некуда. Нет дома, в котором можно скучать по нему, нет вещи, которая помогла бы на него настроиться. Ничего, кроме воспоминаний, нет вовсе. От Сэма остается утро, ощущение пальцев где-то в крыльях и едва оживающее тепло его души, и это намного больше, чем ничего, но сильно меньше, чем надо. Габриэль остается единственной нитью. — Пойдем, — приказывает он лаконично. — Я не отпускал… Крылья переносят к Михаилу вплотную. В руке звенит клинок, который не убьет того, но изуродует смазливое личико макаки-заменителя. — Я не спрашивал тебя, — шипит Люцифер разъяренно. — Он пойдет со мной. А если ты имеешь что-то против, то почему бы нам не выяснить, кто прав, старым добрым способом?.. — Но тут не Лоуренс, брат, — тот выглядит так, будто апеллирует к чему-то вроде здравомыслия, а дьявол лишь вспоминает слова Сэма, не лишенные смысла. Слова Сэма о том, что план — говно. — А мне плевать, — усмехается Люцифер, готовый к схватке, если придется. Михаил делает шаг назад, позволяя им уйти. Сэма все еще нет. Но внутри от него все же осталось намного больше перечисленного. *** Сэм ищет вокруг свет. Но за приоткрытыми глазами темно, как внутри. Мысленно он зовет дьявола, но молитва не выходит, внутри все еще тишь и пустота, и никто не слушает. Он сглатывает. Во рту сухо, будто он не пил годами, и хочется списать это на последствие транквилизатора, которым накачал его Дин, но что-то внутри уже понимает: дело не в этом. — Привет, Сэмми, — здоровается Дин. Его голос будит от сна тело, которое больше не умеет просыпаться. Охотник чувствует, как скрежещет в груди сердце, перегоняя загустевшую кровь. — Ты как? Больно, и Сэм морщится. Люцифера внутри все еще нет. Сэм — не дурак, тот исправлял это для него каждый день. Каждые несколько часов с момента его возвращения. Вокруг какие-то каменные стены, но на бункер Бобби это не похоже. — Зачем ты так? — спрашивает он, поднимая, голову. — Если хотел, чтобы у Люцифера не было сосуда, стоило убить меня прямо там, потому что… Дин оторопело и совсем не смешливо хохочет. — Так ты теперь заговорил? — Я слышал, — отрезает Сэм со злостью. Язык неповоротливо топорщится во рту. Немеют руки, и на матраце он садится не с первого раза, но в итоге выходит. — Твою милую беседу с Бобби — я ее слышал. Так что давай уже пропустим ту часть, где ты притворяешься, что я тут не за этим. Слова, может быть, чуть злее нужного. Что бы Дин ни ляпнул с горяча, в одном Сэм не сомневается, убить его в планы брата точно не входит. Старший выглядит так, будто ему дали по лицу. — И давно у тебя в голове эта каша? — интересуется тот намеренно ровным тоном. Сэм собирается ответить «всегда», но тормозит себя, потому что такой ответ действительно будет кашей. — Ты хоть представляешь, — спрашивает он вместо неправильного ответа, — насколько я чувствую себя не собой? Насколько мне мерзко в этом теле, которое разваливается, если только не пичкать его силой ангела по нескольку раз в день? — он намеренно упускает имя ангела, не привлекая внимание. — Я не знаю, что ты задумал, Дин, но… — То же, что и всегда, — вдруг отрезает тот. — Господи, Сэмми! Я хочу того же, чего и всегда, помочь тебе… — Но ты не можешь, — он разводит руки, немеющие от приподнятого положения в разы быстрее. Чувствует себя слабым и жалким на матраце, на полу, на котором похоже будет умирать в течение ближайших дней. — Я хотя бы попытаюсь, — Дин проводит по лицу и движется к выходу. Он ждал не этого, не такой реакции. Сэм пытается успеть за ним, но ноги держат плохо, и к тому моменту, как он умудряется подняться, дверь хлопает, закрываясь. — Дин! — орет Сэм ему вслед. — Дин! Ударяя ладонью по двери, он не чувствует боли. *** Вместе с дождем с неба капает тишина. Люцифер слушает, но среди стука капель, барабанящих по стеклу, среди городского шума, куда более торопливого, среди останавливающихся на высоте под навесом птиц, он не слышит ничего важного. Молитв ему никто не несет давно, и постоянная тишина является его спутником столько, сколько он помнит себя в этом мире. Тишину развеивает лишь Сэм, неумело обращаясь к нему из ниоткуда и прося помощи не за себя. Там, где изгнали Габриэля, ни Дина, ни Сэма нет, старик без колес не знает, где они, и Дин не делился планами ни с кем из тех, на кого дьявол может быстро выйти. Есть только Кастиэль, но Кастиэля вместе с тем нет. — Брат… Стена идет трещиной, когда он слышит это обращение, это двуличие в свою сторону. Из дома Габриэля хочется исчезнуть. Уйти, не оставив следов, обречь его доживать эту жалкую жизнь божка, про которого все уже в курсе. — Брат, мне жаль. — Мне тоже жаль, что ты так вжился в роль двуличного мелкого божка, что даже… — Люцифер, мне жаль, — повторяет Габриэль, и как бы искренне это не звучало, его сердце хочется вырывать снова и снова из его остывающей груди. — Мне плевать, — шепчет Люцифер, глядя на капли, бегущие по стеклу. Он не знает, нравится ли Сэму дождь. Люди, порой, любят смотреть и слушать, и он готов крутить это небесное шоу на повторе в любой части света. Он не хочет оставаться тут ни минуты. В собственной шкуре, в гробовой тишине, тесно. Но вряд ли Сэм не в состоянии ему молиться, и ему некуда идти. — Люцифер… — Что толку мне от твоих сожалений теперь, когда его нет? — «нет» в вопросе звучит тяжелее чем все остальное. Как приговор. — Если он умрет там, брат, тебя не будет тоже, — клянется он и намерен сдержать это слово, даже если ему не захочется. Он знает, что убийство не доставит ему радости, но в этом он выбора себе не оставляет, и клянется всем, что внутри. — Если он умрет так, ты умрешь не лучше. Габриэль быстро и виновато кивает. Наверняка, попробует сбежать. Если Сэма не будет, Люциферу для этого хватит вечности. *** Времена суток путаются между собой, все больше напоминая Аид. Мерещится сладкий запах асфодели. — Ты можешь вылечить? Что-то происходит. Чужеродное свечение разливается вокруг. Голос Дина утопает в тишине, а зрение не включается, чтобы разглядеть его лицо. Сэм не пытается сконцентрироваться. Плывет по течению. Сходит с ума. Дает смерти то, что ей нужно. Каждый раз, подходя к границе, ищет внутри каплю чужой благодати, пронизывающей и обжигающей, причиняющей живую боль. Тратит то, что ему не принадлежит, и пытается молиться. Внутри все также тишина, и Сэм уверен, дьявол мог бы слушать, но не слышать. — Я лечу его тело, Дин, но его душа… В ней проблема. Рассуждение Кастиэля не трогает. — Она испорчена, — добавляет ангел. Сэм чувствует себя гниющим телом на осмотре. Пытается отбиться, встать, но тело не слушается, распадаясь на куски по полу. Судя по отсутствию криков, это иллюзия, но весьма точная. — Так исправь! Сэмми, тише… — Я не могу. Не знаю, как Люцифер справлялся, — шепчет Кастиэль. — Он не умирает Дин. Он мертв уже. Душа пытается покинуть тело, которое ей больше не принадлежит. — Я этого не допущу… — Люцифер этого не допускал. — Ты что мне предлагаешь?.. — Я не уверен, что еще не поздно, Дин. Его душа испытывает невообразимые муки каждую секунду… — Я не отдам брата Сатане! «Люцифер придет за мной», — пытается выдавить Сэм, потому что пытается сохранить эту веру. Люцифер обещал, что будет возвращаться столько раз, сколько нужно. — Он не нужен ему как сосуд больше, — бормотание Каса перекрывает внутреннее действо. — Он не способен вместить Люцифера. Не сейчас. Он сломан, и это не починить. Дин молчит, видимо пораженный или обрадованный. В гробовой тишине в каком-то подвале умирает надежда.