Крампус

Голос Дина зовет, без конца возвращая обратно в боль, в которой Сэм тонет. Кажется, что вот-вот тишина и пустота заберут эту пытку навсегда, но голос Дина или сила Каса — что-то из этого каждый раз возвращает в чувство. Жажда густо смешана с тошнотой, и он не может нормально выпить то, что Дин пытается ему дать. Сырой воздух ничем не пахнет. Только кажется липким любое прикосновение к чему угодно. Касается, в основном Дин. Сэм не идиот, и понимает, что не выберется, если не отпустят, а темный потолок, с которого что-то капает, окажется в итоге последним, что он видит. Под закрытыми глазами цветы и ивы, и все больше кажется, что вокруг — не подвал, а затопленные равнины. А тени несутся рядом на скорости, не останавливаясь, не прекращая свой бег, впрочем, пока что в него не врезаясь. Как бы то ни было, одно очевидно — никто за ним не придет. *** — Люцифер, — голос Дина заставляет замереть. Олимп в крови не утоплен — здесь хорошая система стока. Плачет кровью небо над Балканским полуостровом, и несмотря на алый дождь, непригодные для питья реки и червей, падающих на землю, по большому счету людям ничего не грозит. Главная проблема этих проклятых дней в том, что он не может себе позволить быть смертельным. Лишь молнии, опоясывающие кусок земли под Олимпом, могут убить несколько сотен местных — Люцифер не делает для этого, кроме убийства Зевса, ничего. — Я в Бисмарке. В парке Ходж, если ты вдруг сможешь… Крылья уносят за секунду до того, как великолепные горы падают вниз, туда, где сквозь портал упадут на свои земные копии. Гор позади не остается, а направление не ясно, но на то, чтобы узнать, где находится указанная точка, времени почти не нужно. Кость в руке Дина сминается под прикосновением как бумага, а тот кричит, оглашая всю округу. В Бисмарке пасмурно, и вокруг них никого, иначе их бы быстро постигла участь греческих богов, которые были виновны изначально. — Ты, — шепчет Люцифер, хотя хочет кричать на него. В горле сухо и жарко, и не слушается голос. Перегоревшие связки издают хрипящие звуки. Дин отступает, поджимая руку к груди, полуслепой, полу умирающий от боли. Дурное предчувствие сжимает все внутри, но тут же отступает. Дин пахнет виной, да, но не горем, и каким бы он ни был братом, Михаилу на него равняться. Люцифер исцеляет его с одной лишь мыслью — тот должен открыть свой поганый рот и думать о чем-то, кроме мольбы о скорой смерти. — Не знаю, что привело тебя к идее, что ты можешь помолиться мне и остаться живым… Дин усмехается. Коротко. Отчаянно. Зло. И Люцифер, как бы ни хотелось ему обратного, тут по его приглашению и на его правилах, и Винчестер, которому хочется разогреть угли в аду, прекрасно об этом знает. — Он умирает, — шепчет Дин. Люцифер знает и так. Чувствует в воздухе, который его отравляет. Отстукивает на линиях судьбы. Не может развязать этот узел. Где-то там, вместе со смертным, умирает немаленький кусок его благодати, причиняя куда меньше боли, чем пытка, на которую обречен его сосуд. — Полагаю, ты собой гордишься, — роняет Люцифер в тишине. Сердце охотника бьется неровно, как в последний раз. Люцифер напоминает себе, что заберет его жизнь в любом случае. Что отдаст его одному из оставшихся палачей в вечное рабство. Подарит, как лягушку для опытов в школах выдают мерзким человеческим детенышам. Сделает из него отменный экспонат, выражающий идею. Дин передергивает губами. — Он сегодня совсем… — Дин вздыхает. Смотрит куда-то по парку. Вдоль реки, протекающей слева от него. Все в серых тонах, и Люцифер думает, что светлым этот мир уже не застанет ни он сам, ни кто-то другой. Он позаботится о том, чтобы солнце Сэма не пережило. Дин смотрит, будто ищет выход, которого для него уже не будет никогда. — Ты отправишься в Ад. И даже когда я выйду против Михаила, даже когда я проиграю ему, для тебя пытка не кончится. Я создам для тебя клетку, из которой не будет выхода, и в которой ты будешь в безопасности. Вечность, — мечтает Люцифер. Но мечты не отзываются ничем. Это не их воздушные замки. Он лишь знает, что должен мстить, и долг свой выполнит. Дин хмыкает. — А я и не милости просить пришел. Помоги ему, — просит он, потирая зажившую руку, которая наверняка призрачно болит. — Пожалуйста. Со мной… Мне нет дела. Спаси его. На бумажке, которую он протягивает, адрес, который он разумно взял с собой, возможно, надеясь, что если Люцифер убьет его сразу, то снимет это с его хладного трупа. Не знал, что смертью уже не обойдется. Отпустить Дина от себя, значит дать ему шанс уйти, и крылья переносят их обоих. Ему не нужно проявляться до конца и обыскивать дом не нужно тоже — он чувствует Сэма заранее. До того, как выходит в нужной точке, до того, как вдыхает влажный воздух. Агония его души заставляет на мгновение потерять контроль над крыльями, и Дин с грохотом вылетает этажом выше, снося собой не обозначаемые предметы мебели. Спустится он или нет, будет ли наказан — плевать. Вывернутое небо Олимпа остается где-то позади, далеко-далеко, как и кровавый дождь, и летящие с неба следом за кровью черви. Он опускается рядом с Сэмом, не отвлекаясь на звуки у входа в подвал, куда Сэмми кинули как мусор, как чумного смертника. Свет разливается, выхватывая из полутьмы предмет за предметом, и в какой-то момент, на долгую секунду, наблюдая серую кожу сосуда, он думает, что было бы лучше без него. Было бы лучше умирать во мраке, чем мучиться на свету. Сэм вздрагивает, стоит только благодати его коснуться. Люцифер почти слышит шипение, с которым та плавит его не поддающуюся кожу. — Сэмми, — зовет дьявол по имени, чтобы напомнить о себе, чтобы дать знать, что рядом из всех ангелов именно он, но сосуд не слышит. Не реагирует. Не обращает внимание. И лишь ярко вспыхивает страхом в тот момент, когда Люцифер начинает вставать. Дьявол пристраивается рядом, уже не на коленях, а нормально. Крылья открыть рядом с Сэмом страшно, даже дышать слишком громко кажется нельзя. Люцифер утыкается носом в его шею, опоясывая своим свечением, невзрачным и тусклым на фоне целого мира серого. У Сэма мокрая горячая кожа, и от контакта с благодатью его тут же бросает в жар. Что бы ни делал Кастиэль, это неправильно. Это навредило. Задерживая дыхание, Люцифер ждет, пока свет сделает себе дорогу, смутно, пока еще, понимая, что это может быть дорога в никуда. Привычного света — отголоска его благодати в человеческом теле, его зеркала, его души — внутри тленной оболочки будто бы нет, и как бы хорош он ни был, он не знает, как создавать души. Сэм дрожит от прикосновения крыла, и Люцифер чувствует, как-то опаляет кожу при плотном контакте, тут же отстраняясь. С серого бетонного потолка летит рядом с матрасом, на котором они сидят, ледяная капля, испаряясь в полете, чтобы не побеспокоить человека в руках. Крыльями дотронуться нельзя, и дьявол оборачивает хрупкое тело с душой навыверт в кокон из рук. Язык не слушается, и он строит миражи из света на расстоянии. Строит картины вдалеке, которые Сэм не увидит. Навевает сны, которые больше не смогут ему сниться. Минута за минутой не происходит ничего. *** Сэм слышит песню о бесстрашии и бесконечности, об отчаянии и днях, когда нечего терять. Сэм слушает о падшей надежде и обещании. В этой песне нет слов, но звук, похожий на пение церковного хора, заполняет пустоту, прекращая сон об ивах вдоль болотистой реки под алмазно-черными небесами. Сэм слушает об утренней звезде, которая будет восходить для него каждый день, не прячась за краем небосвода надолго, слушает об отсутствии боли, впервые не находя ее в себе. Что-то мертвое пробуждается, пугая его до паники, когда он слышит в песне о дне, который придет однажды. О дне, когда его не станет так, что Аид не будет властен над ним, о дне, когда дьяволу придется пасть. Слышит клятву уничтожить человеческую душу перед последним заходом его Звезды, и разбирает в этом лишь смысл слова «последний». Церковный хор переходит в раздражающий рокот, когда Сэм понимает, что это — прощальная песнь, с которой все закончится, сегодня или через год — дьявол обещает ему не замолкать. Источник гудения чувствуется где-то за бесконечной пустотой, где-то за внутренней невесомостью. Где-то по ту сторону смерти, рядом с телом, к которому он не хочет, с телом, которое не нужно никому, ведь больше ни на что не способно. Без строк, без единого слова рокот гремит об огне и мести, о безутешности и тьме, о черте, после которой никому из них не будет больно. Без единого слова рокот пугает больше, чем Аид. Сэм пытается собраться, ответить, схватиться, но у самого него выходит лишь громкая, местами перекрывающая песнь тишина. Он не чувствует внутри ни света, ни жизни, ни единого острова покоя, и лишь безликие нечеловеческие образы на горизонте да безличный звук повествуют о чем-то важном. Сэм смотрит на образы вдали, впервые за долгое время связывая себя с какой-то точкой зрения. Впервые за время обретая что-то, на что смотреть. Гроза в образах все больше напоминает закат, и охотник не понимает слов, не складывает строк, но чувствует, что Люцифер поет об одиночестве, о смерти и о любви, хотя, скорее всего, сам этих слов не находит. Боль окатывает как ушатом ледяной воды, но Сэм не отмахивается. Не ищет покой посреди пустоши, не пытается увернуться. Пытается проснуться в том подвале, где умирает, чтобы бороться с Дином за свою свободу, если будет нужно, чтобы молиться, не зная, где он, и не помня себя. Огнем перед глазами все заполняет знакомый свет. *** Люцифер чувствует шевеление пальцев на крыльях, но сперва это кажется глупой шуткой. Иллюзией, нарисованной привычкой. Он прижимает пальцы Сэма глубже, туда, где свет сияет плотнее, туда, где его концентрация обожжет человеческую кожу. Он позволяет благодати продолжать течь, рисуя вокруг разрушенного здания и до самых небес все те же отдаленные картины. Его иллюзии. Его последние мечты, не имеющие ничего общего с желанными. Он продолжает обещать Сэму, что они умрут вместе, и ни на секунду не допускает, что нарушит слово. Столп света, возносящийся от них, наверное, достигает Рая. — Ты что удумал? — хрипит охотник, сжимая пальцы там, где под серебристыми нитями трепещет основа крыла, квинтэссенция полета. Луч света, уходящий в космос, трепещет вместе с ней. — Сэмми? — зовет Люцифер, не веря в то, чего не понимает. Это не назвать везением, не именовать победой, не присвоить себе. Чудеса, по идее, принадлежат богу, но тот не сотворил бы подобного для них. Необъятное неприсвоенное чудо пытается заговорить еще раз, путается и пугается, но молчит так выразительно, и так заметно жмурится, что дьявол позволяет миражам исчезнуть. Сэм сглатывает, пытается заговорить снова, Люцифер чувствует силу его страха и остроту его нежности, которую стоило бы назвать иначе, и присваивает оба чувства себе. — Тише, я здесь, — обещает он, гладя по волосам. — Я с тобой, — ненавязчиво касается Сэма чистая благодать, не обжигая. Ныряет под его кожу, занимая свое место, и Люцифер хочет выжать больше. Вывернуться досуха. Поселиться под его кожей, под его сердцем хотя бы так. Сэм напуган и смел. Оставил надежду и полон отчаянной решимости. А нежности, которую он чувствует, Люцифер не может найти имени, но зато легко находит ее отражение внутри себя. Складывая крылья мозаикой над ним, дьявол заново познает счастье.