Крампус

Люцифер тихий. Казалось бы, это должно радовать. Это пространство для размышлений, возможность для анализа, место для маневра. Но ни думать, ни анализировать, ни маневрировать не хочется, а тишина с его стороны внезапно воспринимается тяжело. Сэм не может вспомнить то время, когда в их разговорах больше всего хотел, чтобы тот заткнулся и исчез. Где-то на месте про исчезновение становится совсем невыносимо. Сэм оглядывает статую по соседству. Все ухудшается тем, что тут некуда отойти, чтобы поговорить, негде умоститься по-человечески, вокруг огромная пустынная планета, которых тут висит в пустоте четыре штуки — его и три гигантские луны, и деться некуда. Дьявол касается своих губ пальцами, будто ищет уже закончившийся поцелуй. Не трудно предположить, что для него этот раз первый, не трудно угадать недоумение от того, что сам сделал, и Сэм кладет руку ему на плечо. Вспоминает, что Люцифер вообще-то ненавидит людей. Со всеми частями их человеческих тел. Рука вздрагивает на плече дьявола, но тот уже оборачивается. От усталости хочется лечь там, где он стоит, но Сэм держится. По его подсчетам он в Аду около часа, на земле не прошло и минуты, и он не имеет права так быстро уставать. Но даже сквозь переутомление он замечает, что Люцифер смотрит на него с несвойственной ему опаской и горечью, и сделать вывод, что это связано с поцелуем не сложно. Сэм хочет коснуться его щеки губами. Дать понять, без долгого разговора, что все в порядке. Кажется, коснись — он улыбнется, и все станет как должно. Но жалеть Люцифер может разве что о самом факте, и тогда чутье врет: повторение опыта лишь сделает все для них обоих хуже. — Если это было просто попробовать… — начинает Сэм, рассматривая свой ответ, куда более долгий и полноценный, чем попытка дьявола, в этом ключе, и ужасается. — Люцифер, если я перешел черту, когда… Дьявол быстро покачивает головой, и все внутри бунтует против того, чтобы считать это ошибкой. Возможно, все дело в его свете, возможно, их общая благодать сбивает все человеческое внутри с толку, но факт в том, что никакой благодати нет. Об этом говорит усталость, вторит онемение в пальцах, утверждает холод. Света нет, и с толку сбивать нечему, и все, что Сэм чувствует — его. Он касается чистой кожи на зажившем лице, доказывая сам себе свое право. С ним Люциферу лучше, ровно, как и наоборот, как и было задумано. Похоже, неверно понимая его мысль, Люцифер касается его губ, и отстраняется за секунду до того, как Сэм пытается ответить. Прикосновение настолько мимолетное, что назвать его поцелуем не поворачивается язык, но это на руку. Кажется, что вот-вот подогнуться колени. Кажется, что если уснуть сейчас, то навсегда. Люцифер касается губами щеки, виска, мочки уха и раковины, где-то за ней. Люцифер хочет касаться его всего, это чувствуется в каждой детали, в каждом жесте, и Сэм прислоняется к нему, ища опоры, больше не скрывая, насколько плохо, насколько сильно устал, насколько нужна помощь, просьбу о которой он не может даже сформулировать сам. — Сэмми? Давление куда-то исчезает. Тело становится легче, хотя усталость остается, и Сэм оглядывает комнату, в которой оказался. Стянуть с себя джинсы и упасть на кровать в небоскребе сейчас — вполне нормальный вариант. Благодарность к Люциферу зашкаливает. Он чувствует себя зомби в общепринятом бытовом смысле. — Спасибо, — выдавливает он заплетающимся языком, и замечает, с каким беспокойством Люцифер изучает каждое его движение. — В Аду хуже, — горько признает дьявол так, будто это значит, что хуже с ним. — Сэмми, почему ты не сказал мне?.. — Потому что я не должен уставать за час, — избавившись от джинсов, охотник принимает горизонтальное положение. Тяжело даже дышать, но он борется за каждый вздох так усердно как может, и пока Люцифер смотрит на него так, мертвым себя не чувствует. Дьявол осторожно устраивается рядом с ним. — Побудем тут, — вдруг говорит он, и Сэм слышит в этом только просьбу. — Побудем тут, а потом я что-нибудь придумаю. Сэм хочет объяснить, что сможет разобраться и придумать сам. Что Люцифер не обязан. Но свет укутывает его, и слова кажутся бессмысленными. *** — Брат. Люцифер отвечает быстрым кивком. Отойти от спящего Сэма кажется чуть ли не предательством и однозначно плохим поступком. Но Дин возносит ему молитву за молитвой, и приходится отреагировать. Сам пойти и объяснить, что отвлекать его не стоит, он не может, но знает, кого послать. — Как он?.. — вопрос, наверное, дань вежливости. Люциферу плевать, он отвечает лишь неопределенным жестом. — Дин Винчестер молится мне, не прекращая, — сообщает он быстро. — Сможешь донести до его пустой головы светлую мысль, что он мешает? Будет сложно, но я в тебя верю, — заканчивает он язвительно. Габриэль, похоже, действительно считает себя виноватым, потому что не проходится по просьбе, а лишь мирно кивает. — Конечно. Чего он хочет? — Передать свои извинения, — пренебрежительно огрызается Люцифер, тут же перемещаясь обратно. Сэм спит в той же позе, в которой уснул, стоило голове коснуться подушки, и крылья возвращаются, чтобы сиять к нему вплотную. Дьявол хотел бы, но не может ему солгать, а значит его утро начнется с рассказа про извинения, о которых он не хотел бы слышать. За это Дина он ненавидит лишь крепче. *** Сэм задыхается. Бежит, не чувствуя ног, словно на месте. Кричит Люциферу свое «да», снова и снова, но в итоге из глотки вырывается лишь шепот, который дьявол не слышит. Михаил побеждает, как суждено в этом глупом мире его злым богом. Михаил побеждает без истинного сосуда, потому что у Люцифера замены нет вовсе, и Сэм, слишком сломанный, чтобы быть полезным, не может ничего. Небеса еще грохочут, хотя все кончено. Нет ни клетки, ни второй попытки. Пустота, в которую они должны были бы отправиться вместе, его не берет. Нет Аида, нет бесконечной пытки, нет умирания без света — только вечность без него. Сердце бьется как крылья колибри, и мир, довольно быстро помутневший, окончательно темнеет. Сэм открывает глаза в комнате, все так же задыхаясь, сдерживая крик, и взглядом натыкается на красные угли чужих глаз. Люцифер парадоксально улыбается ему, будто счастлив, будто Сэм не в слезах посреди кровати, будто все идет правильно, будто его сосуд не сломан, будто кошмар не сбудется через пару недель. Сэм пропускает пару вздохов. Кружится голова. — Сэмми, — голос у дьявола восторженный, он почти смеется от счастья. От нестыковки разум путается. Теряется. Сэм начинает смеяться вместе с ним. Люцифер водит по его щекам, горячие пальцы приводят в чувство, Сэм глотает воздух, немеет от ощущений горло, а голова кружится еще пуще. Люцифер касается губами каждого участка кожи на его лице, а глаза все еще пламенеют в полумраке. — Почему не разбудил? — хрипит Сэм, хотя для дьявола это странное, глупое человеческое требование. Люцифер не должен ни будить его, ни знать, что это требуется. Но от обиды за пережитое, в основном на самого себя, не молчится. — Почему ты меня не разбудил? — Тебе снился сон, — с улыбкой сообщает Люцифер, будто Сэм мог не заметить. Охотник покачивает головой. Внутри все еще тяжело, пусто и страшно, и дьявол, если умолять его выбрать другой сосуд, останется глух к молитвам. Все кончится через пару недель ровно так, как Сэм видел, и безвыходность бьет наотмашь. — Ты хоть понимаешь, что тебе снился сон? — Да, я заметил, — цедит Сэм со злостью, хотя хочет не этого. Он хочет умолять на коленях о том, чтобы Люцифер выбрал не его. — Сэмми, — Люцифер ловит его пальцами. Заставляет смотреть на себя. В красноватых разливах его глаз все рассветы и закаты, которые он не застанет. — Сэмми, все хорошо, — обещает он вдруг. — Все отлично. Тебе снился сон, ты понимаешь? Ты спал и видел сон! — Я не видел ничего хорошего! — Это неважно! — сообщает дьявол полубезумно. — Не важно, что ты видел, это был не Аид. Ты спал, и видел сон. Только существа с душой могут видеть сны. Ей нужна определенная сила, определенный уровень крепости, чтобы сновидеть. И ты видел сон, настоящий сон, — восторженная речь не доходит до конца. То, что Люцифер говорит, наверное, хорошо для него. Наверное, должно радовать. — Люцифер, — Сэм пожимает плечами. — Мне страшно. — Теперь все будет хорошо, — заверяет дьявол так, будто он боится за себя. — Я могу исцелить тебя. Я смогу, лишь чуть-чуть времени, и мы… — Я боюсь не за себя, — обрывает Сэм, потому что чувство, что они говорят о разном, лишь усиливается. — Не за себя, понимаешь? Но тот не понимает. Не может понять. Иначе не смотрел бы так обеспокоенно, иначе искал бы другой сосуд. — Михаил? — уточняет Люцифер так, будто угадывает из тысяч вариантов. — Представь себе. Дьявол морщится. — Я разберусь. — Как? — Да как-нибудь, какая разница… — Но мне есть разница! — голос срывается на шипение. Люцифер не понимает. В его глазах все рассветы и закаты мира, но он не видит очевидного. — Мне не все равно, что с тобой будет. Не все равно, и мне нужны гарантии. Мне нужен план! И твое «как-нибудь» пугает меня до чертиков! Возможно, это эффект сна. Может быть, начинает оживать его сновидевшая душа. Сэм не может объяснить это иначе. Люцифер, наконец-то, замолкает, усмиряя радость от жалкого момента, не сулящего им ничего хорошего. Сэм не хочет огорчать его, и если речь идет о радости, он хочет быть ее причиной. — Дин молился мне, — сообщает Люцифер так некстати, что кажется, будто он пытается отвлечь внимание от их общей проблемы. Сэм пожимает плечами, не желая отвлекаться, но быстро понимает, что к чему. — Что он хотел? — Прощения. Сэм ведет плечом снова. Вспоминает жажду, боль во всем теле и медленно угасающие ощущения. Помнит, как перестал чувствовать запах плесени и влажности, но тот продолжал мерещится ему, помнит, как не чувствовал холод воды, лишь тошноту при попытки попить. Сэм помнит многое и совсем не хочет прощать, но сейчас может лишь неопределенно кивнуть. — Спасибо, — благодарит он, про себя решая, что можно сделать с Михаилом, чтобы он перестал быть проблемой, настолько беспокоящей. — Сэмми? — Люцифер наклоняется к нему. И свет вокруг, привычный сверх всякой меры, все еще здесь. Сэм вспоминает, что то, что дьявол делает не должно восприниматься им как данность, но прямо сейчас, посреди оживающего кошмара, иначе не может. — Эй? Что такое? Слово «страшно» не отображает того, что внутри. Страшно было за мир, страшно было узнать, чей он сосуд. Страшно было встретить дьявола во сне, страшно было умирать. Знание, что Люцифер проиграет, убивает любую радость до того, как она появляется, перекрашивая ее в черный цвет. Знание мучает. Убивает любые зачатки надежды куда вернее омертвения. Это знание заставляет желать больше никогда не видеть сны. Он понимает, как глупо, как жалко, бояться за вечное существо, вполне способное разобраться самостоятельно, и, если Люцифер говорит не лезть, стоит лишь поинтересоваться о границах. Сэм перечеркивает эти аргументы, обрезает их на корню — в обещании Люцифера, в его песне, в каждом его поступке границ нет, и Сэм не хочет быть тем, кто их построит. — Я боюсь за тебя, Люцифер. Если ты думаешь, что я хочу отвернуться и не знать, что происходит, быть в безопасности такой ценой — нет. У него есть сосуд. На порядок лучше твоего, он забрал Адама, он сильнее, и он убьет тебя, если ты выйдешь против него вот так, — говорить, раскладывая по полочкам сложно, но получается. И он садится, устраиваясь на постели по-турецки, с удивлением отмечая, что свет вокруг не гаснет. Не прекращается. А Люцифер внимательно слушает его, не отмахиваясь от бессмыслицы. — Один визит на небеса, одна случайная встреча — у нас нет страховки… Дьявол все же закатывает глаза. — Скажи мне, в чем я не прав! — Ты не прав, потому что думаешь, что он что-то решает. Он не решает, — дьявол почему-то улыбается ему. — Он не нападет исподтишка, Сэмми. Не попытается убить меня на небесах. — Откуда ты знаешь? — Я был готов драться с ним в Раю, Сэмми. Он отказался. Сэм не знает, чем крыть. Он даже не знает, как сформулировать то, что внутри уже не кипит — полыхает. — Ты… в своем положении решил бросить вызов архангелу в сосуде, почти идеальном? — уточняет он тихо, надеясь, что неправильно понял. Люцифер слабо пожимает плечами. — Он бы не стал. Я знал об этом. Так что не уверен, что это можно назвать готовностью драться. С новыми акцентами все звучит не так плохо, но все еще не слишком хорошо. Что хуже, в намерения Михаила Сэм не верит, и от этого абсолютно все — все слова и идеи, начинают выглядеть как продуманный план самоубийства. — Битва состоится на кладбище в Лоуренсе, Сэм. Он пригласит меня туда, когда придет время. Или я его, — вдруг добавляет он последнее, уже не уверенно. — Я думал, что это буду я, когда получу твое согласие. — Но теперь мое согласие тебе не сдалось, — усмехается Сэм невесело, и возможно это пройденная черта, потому что Люцифер гневно сияет глазами. Бояться его все еще не хочется. Десяток сломанных до этого границ уже не перестроить, и Сэм лишь смотрит на то, как сверкают краснотой его зрачки. — Сэмми, если я выиграю, если переживу бой, ты останешься со мной. Ты будешь моим сосудом, Сэм, даже если я никогда не смогу вселиться в тебя. Даже если ты никогда не сможешь или не захочешь дать свое согласие… — Люцифер говорит не о том, но слова оседают в душе осадком. Сэм качает головой. — А если «если» меня не устраивает? — перебивает он. — Люцифер, я не понимаю, почему ты закрываешь на это глаза. Ты можешь там погибнуть. Дьявол пожимает плечами так легко, будто речь идет о выборе между омлетом и яичницей. Так, словно не имеет значения ни тема беседы, ни ее результат. Так, словно они говорят не о его жизни. — Так задумано. — Да плевать я хотел, что задумал этот больной ублюдок! Нельзя же просто идти на убой, потому что твой отец — конченный сукин сын! — Сэм обрывается и качает головой. Красные глаза все еще не пугают, Люцифер ни разу не поднял на него и пальца, но слова — перебор настолько откровенный, что он быстро извиняется: — Прости. Прости, просто то, что ты так спокоен… — Ты в курсе, что мой отец — Бог? — уточняет дьявол неуверенно. — Да. Да, я наслышан, — несмотря на сожаления, от злости в голосе избавиться не удается. А свет почему-то все еще вокруг них. — Разве… Если я пойду против его воли, разве ты не будешь разочарован во мне первый? — вдруг спрашивает дьявол какую-то невиданную околесицу. — Что? — вопрос получается недоверчивым и слишком намекающим, и Сэм знает, что ему стоило стараться лучше. — Сэм, это же завет создателя. Я мог нарушать его правила, но если я нарушу это… Это то, ради чего все это, буквально все. И если я откажусь от него, не значит ли это, что я откажусь… — Люцифер покачивает головой, не заканчивает, но это очевидно. Это между ними, и речь идет о них тоже. Сэм не знает, как выразить. — В завете вроде ничего не было о том, что твой истинный сосуд слегка подпортят, так что полагаю он нарушил план первым… Дьявол остро смотрит на него, и Сэм ежится под этим пронзительным взглядом. — Не говори так о себе, — просит тот, и вдруг поразительно ясно буквально все. Сэм не должен настаивать, не придется убеждать. Он выиграет, просто попросив. Просто пообещав. Но выигрывать что-то у Люцифера больше не хочется, только с ним. — Ты мой. Ничего не сломано. — Но это лишает тебя шансов на честную победу, — Сэм слегка закатывает глаза. — На не совсем честную, — поправляется он. — Но твою победу, Люцифер. Ты заслужил ее, а теперь не можешь использовать… — Хватит говорить о себе как о вещи, — неожиданно рявкает Люцифер, ставя точку под многочисленными размышлениями о том, что Сэм для него вещью и является. Костюмом, как обозначал Захария не раз. От Люцифера подобного выражения он не слышал никогда, и это вдруг четко откладывается в голове. — Сэм, если мне нужно победить его без сосуда, чтобы иметь право быть с тобой одним целым, это не вопрос. — Да не нужно тебе его побеждать, не одному, не без своих козырей! Жертва, на которую тот готов ради мифа, не укладывается в голове. — Люцифер, — Сэм ищет в его взгляде хоть зачатки понимания этой правды. — Я никогда не буду судить тебя по твоей возможности его победить. Я просто хочу, чтобы ты выжил. Чтобы был в безопасности, — волнами накатывает понимание, какой приговор он подписывает. Он знает, почему в Детройте ответит согласием, но пока не может это принять. Впрочем, ни выбора, ни времени у него не остается. Обратный отсчет ускоряет слишком болезненно, но очень эффективно. — Я твой сосуд, — добавляет он. — Не его. Я боюсь за тебя, не за него. Мне плевать, кто из вас сильнее, быстрее или хитрее, я хочу, чтобы ты был в порядке — вот и все. Он видит каждое выражение лица, каждое движение, он знает о сомнениях многое, но, когда дьявол нервно, по-человечески облизывает губы, он уверен, что для того этот раз из первых. — Мне суждено остаться с тобой. На пустой планете, — шепчет вдруг он. — Это — мой Рай, Сэм. Я не желал ничего иного, с тех пор как пал. Его Рай звучит как конец света. — Но не мой, — честно признается Сэм вместо ссоры. — Это не Рай для меня -похоронить всех, кого я знал. Не Рай — бродить в единственном оставшемся теле по планете. Закрытые Небеса и выжженная земля — это не то, чего я хочу. Люцифер морщится, будто ему больно это слышать. — Разве не лучше нам будет в мире, где есть жизнь, Люцифер? Я знаю, людей есть за что не любить. Но посмотри, сколько всего тут создано, сколько построено, сколько придумано. Уничтожить нас для тебя — щелчок пальцев, но столько всего еще может родиться, плохого и хорошего, — Сэм беспомощно пожимает плечами, догадываясь, что это не аргумент. — Он предсказал результат, Сэм. Одно из двух. Он или я. И если не я, то он, — чеканит Люцифер жестко, кажется, с каждым словом убеждая сам себя. Весь разговор был впустую. — Что если ты, но не на пустоши? — все же предлагает охотник. — Это не полностью. Пророчество будет не завершено, а значит я не смогу быть уверен, что ты останешься со мной, — свет все же гаснет. Дьявол едва не спрыгивает с кровати, теперь нависая сверху. — Если я не закончу правильно, у меня нет гарантий, Сэмми! Нет гарантий, что ты — мой на всю оставшуюся вечность, и только мы вдвоем посреди пустого мира, как и должно быть! Аргументов нет, как нет и сил спорить, а исчезнувшие крылья подчеркивают, что мертвецы бороться за чужие жизни не могут. Сэм горько усмехается над собственной попыткой вызвать у дьявола сочувствие. Смотрит на того, кто изменил все между ними достаточно, чтобы Сэм попытался ответить ему согласием. На того, кто заставил им дорожить. — Скажи мне что-нибудь, — вдруг просит Люцифер, и последнее, на что это похоже, на приказ. — Я не смогу остановить тебя, наверное. Не уверен даже уже, что буду пытаться. Но Люцифер, на руинах этого мира счастья не построить. Не знаю, чем это будет для меня, но не Раем. Не знаю, о чем мечтаешь ты, но я не об этом. Дьявол отворачивается к окну. Смотрит так, словно выжжет Нью-Йорк одним своим взглядом, и остается лишь печально изучать его напряженную спину. — Ради этих букашек… — бормочет он тихо, и Сэм с удивлением напоминает: — Я — один из них, помнишь? Он видит отражения красных углей в стекле, прямо поверх ночного неба. — Я хочу свою вечность, Сэмми. Свой Рай с тобой, — тот отклоняется назад, и теперь стоит к нему в пол оборота. За окнами сияет один из лучших городов мира. — Но если ты не хочешь, что толку мне побеждать? Сердце уходит в пятки, когда Сэм понимает. Ему не понятно, как он не запутался в ногах, соскочив с кровати так быстро, но к Люциферу тянет как магнитом, и он уверен, что если будет падать, то в его сторону. — Неужели так плох вариант, в котором ты победишь, но мир не в руинах? — с мольбой спрашивает он. Дьявол пожимает плечами так беспомощно, что хочется обнять его, чтобы оградить. — Сэмми… Я не знаю, как. При моей победе все должно быть вот так. Это тот вариант, который с гарантией, все другие, — он пожимает плечами. — Разве будешь ты со мной, если вокруг будут миллионы других разумных существ? Разве выберешь быть сосудом вместо Рая, который будет открыт для твоей души в любое время, разве… — он задумчиво изучает город. — Разве предпочтешь мой свет этим горящим точкам?.. Хочется пообещать ему. Заверить, принести клятву, пусть бы и на крови, но Сэм не знает о вечности ничего, и пожимает плечами. Не дает слово, которое нужно им обоим. Люцифер изучает его своими светящимися рубинами и невесело усмехается, видимо, приняв это за ответ. — Видимо, мне придется рискнуть, да? — спрашивает он, и до того, как Винчестер успевает выдавить хоть слово, отвечает сам себе: — Если я хочу, чтобы ты был счастлив, придется. *** Сэм смотрит только на него. Он замечает это не сразу. Но тот не обращает внимание на крылья — Люцифер почти физически ощущает их бесполезность, на занимающийся за окном рассвет, который должен был бы его порадовать. Зато с предельным вниманием изучает его, а потом, в какой-то момент, обнимает. Не за свечение за спиной, не пытаясь получить больше контакта с целительной благодатью — он обнимает именно его, в сосуде, за плечи, так привычно, будто делает это постоянно. Как-то получается, что дьявол прижимает к себе его ладони, хотя не собирается. Цепляется за них, чувствуя себя вновь растерянным осколком света, тающим вдалеке от первоисточника. — Люцифер? — зовет его сосуд так серьезно, что это моментально встряхивает. Люцифер понимает разом сразу все: охватывает вниманием весь прекрасный ранний рассвет, которого даже не видно из-за облаков, которые он почему-то не разогнал, рассматривает отчетливо проступающее в чужом взгляде сожаление, осмысливает собственные ощущения. Выходит, что с последним он справляется особенно никчемно. Сэм касается его щеки прохладными губами. Поза кристально четкая, близкая, простая, даже слишком домашняя, абсолютно человеческая, и кажется, что они проводят так каждый день. Вот только сегодня дьявол не знает, что будет дальше. Все, чего он хотел столько лет, оказывается пустым и беспочвенным, и если он сделает то, что собирался, вряд ли Сэм это простит. Вряд ли примет. Хочется скинуть эту ответственность на Бога, но он прекрасно знает, что дать ему неправильный маршрут и любоваться результатом с того бы сталось. И в итоге, когда все рухнет, винить будут его. Его сосуд будет с ним так или иначе, но его любви ему никто не обещал. В этом густом непонимании он чувствует себя заранее проигравшим. Сэм вновь касается его щеки, в этот раз настойчивее и пальцами, и заставляет посмотреть на себя. — Я не знаю, что делать, — признает Люцифер, потому что план теряет значение, а он — основу своего бытия. — Мы разберемся, — вдруг отвечает Сэм так легко, будто разбираться с таким — это привычно как сидеть, наблюдая рассветы. — Люцифер, — Сэм тянет его к себе, и дьявол съезжает с подоконника в его руки. Освещение в комнате рвано мигает, но нельзя дать даже малейший намек на то, что оно может погаснуть вследствие разговора, и Люцифер концентрируется на нем. — Эй, это тебе не вредит? — вдруг интересуется Сэм. — Я спокойно проживу несколько часов без твоей благодати. Люцифер удивленно оглядывает комнату. Пытается ответить на вопрос быстро, а затем честно, и молчит, потому что устал, как выражается Сэм, до чертиков. Свет медленно сходит на нет, и Сэм кивает сам себе. — Не несколько часов, — заверяет дьявол. — Один — максимум. — Значит, вредит. — Не вредит, — жалея о том, что принял предложение, Люцифер качает головой. — Утомляет? Ответить «нет» значит солгать, и он неопределенно ведет плечом. — Пожалуйста, правду, — вдруг добавляет Сэм. Быстро, за секунду, напоминает, что быть перед ним открытым — это то, чего всегда хотелось. Это предел мечтаний. — Я не устаю в полном смысле, — быстро подбирая слова, пытается пояснить Люцифер. — Мне не навредит это. Но в какой-то момент это просто трудно, когда столько отвлекающих факторов, но нельзя отвлечься, потому что, если свет погаснет, это… Разговор просто не стоит того. — Стоит, — легко откликается Сэм, и не хочется верить, но света уже нет, а он в порядке. — Люцифер, я тут заметил… Это не только благодать. Мне с тобой лучше в целом. Есть плохие моменты, но их меньше, и я помню, что это не все. Не знаю насчет дней, но уверен, что несколько часов продержусь без… — он явно подбирает слово, — без последствий. За окном рассвет, а взгляд Сэма прикован к нему. Это кажется нечестным по отношению к солнцу, но куда больше беспокоит сам Винчестер, и хочется сиять не менее красиво, чтобы тот о своем внимании не пожалел. Но Сэму нужно не это, и, закрыв глаза на очевидную правду: все кончится плохо, Люцифер собирается дать ему желанное. — Михаил не нападет исподтишка, но вероятно захочет боя в ближайшее время. Когда это произойдет, постараемся его отвлечь, — предполагает он. — Как? У Сэма вопросы, но ответов у него нет. Он не Отец. Не Свет, вечный и все знающий. Хотел бы он, чтобы Сэм смотрел на него как на бога, но таких ожиданий ему не оправдать. Дьявол пожимает плечами. — Пока не знаю. Вообще-то, мне все равно. Ты — моя главная забота, — похоже, он говорит не то. Что-то обидное или неправильное. Сэм кривится. — А ты моя, — отвечает он через пару секунд, словно уравновесив положение. Словно пытается дать понять, что ожиданий нет. — Пока не представляю, что может отвлечь его от великого плана, — хмурится Люцифер честно. — Но что-то придумаю. Время есть. Сэм кивает, будто ответ его впервые устроил.