Простые числа

      Мукуро на пару шагов отстал от Кёи, пока открывал зонт.       Дождь за эти секунды усилился: если с полминуты назад Мукуро только чувствовал влагу на коже там, куда она попадала, то теперь он видел кометные следы крупных капель. Из-за порывов ветра приходилось постоянно поворачивать зонт, чтобы он меньше мешал идти.       Несмотря на помехи, Мукуро нагнал Кёю быстро — но тот выставил предплечье, запретив к себе приближаться.       Верхние пряди его чёлки уже потяжелели от влаги и придавили нижние.       — Твоя драгоценная повязка намокнет, — насмешливо подсказал Мукуро.       — Она водостойкая.       От такой глупой лжи Мукуро даже растерялся.       — Что? Это обычная ткань.       — Ткань нельзя уничтожить водой.       Мукуро с осуждением вздохнул, но, кажется, дождь поглотил этот звук.       Снова пропустив Кёю вперёд, он приблизился к нему с другой стороны — и прижался плечом к лопатке.       — Отвали, — недовольно потребовал Кёя, дёрнув плечом и ускорив шаг.       — Так бы я и поступил, если бы ты сразу попросил меня вежливо. Увы, теперь это дело принципа.       Кёя повернул голову, и Мукуро уловил на его губах лёгкую улыбку — за миг до того, как показались тонфы.       Дождь был тёплым, и этим сильнее всего раздражал.       Одежда промокла насквозь почти сразу, но она не дарила свежесть — лишь прибавляла тяжесть. Мукуро чувствовал себя примерно так, как если бы он очень сильно вспотел; ему хотелось просто завершить бой, уйти и помыться.       Ещё дождь такого масштаба мешал видеть и слышать. Кёе, чтобы ориентироваться, хватало, видимо, своего запредельного чувства Пламени; Мукуро, не желая отставать, вынужденно использовал иллюзии, и в таких количествах это уже его самого раздражало: сегодня, когда голова и так плавилась от жары, он не хотел настолько полагаться на разум.       В какой-то момент реальность поползла чернильными трещинами; дождь будто сам резал пространство на части, а Туман — лишь подсвечивал бреши. Всё стало вдруг очень контрастным и резким. Мукуро узнавал это нехорошее, утомительное состояние, и подозревал, что весь вечер проведёт с головной болью, — но одновременно понимал: сейчас, с растёкшимся вниманием и тьмой внутри, он нёс больше опасности, чем обычно. Всё, что смазывало его восприятие, одновременно делало его сильнее как иллюзиониста. Особенно — когда портило ему настроение.       Кёя выглядел совершенно растерянным за пару секунд до того, как он пропустил удар. К злости добавилась ещё и вина, хотя Кёя сам, конечно, создал всю эту ситуацию. Просто эмоции расшатались.       В полёте Кёя успел сгруппироваться. Мукуро всё равно хотел подать ему руку: дождь как-то добавлял картине жалкости, хотя, объективно, вода сейчас была везде, и мокрее от падения Кёя не стал.       Поданную руку Кёя бы в лучшем случае проигнорировал. Мукуро посмотрел в сторону, чтобы по крайней мере не раздражать его взглядом.       Раскрытый зонт лежал у края дороги, покачиваясь от ударов дождя.       Со сложенным зонтом в руке Мукуро чувствовал себя немного глупо, но смысла прятаться от ливня, когда одежда промокла насквозь, уже не было.       Поражение — насколько Мукуро мог видеть по прямой спине, облепленной мокрой белой рубашкой, — подпортило Кёе настроение. Дождь шумел так так, что его пришлось бы перекрикивать, и он непременно бы наполнил рот водой — поэтому вопрос, мучивший его с момента, когда он увидел яростно работавшую дворниками машину, Мукуро задал уже под крышей:       — А в такую погоду можно ездить на мотоцикле?       — Не стоит.       — Это просто опасно или полностью невозможно?       — Должно быть опасно и сложно. Теперь я хочу когда-нибудь это попробовать.       Кёя немного развеселился — но Мукуро почувствовал, что он зря поднял эту тему.       Душ в доме у Кёи настраивался лучше, чем система, которую удалось быстро организовать в Кокуё-ленде, но при такой влажности даже вода идеальной температуры казалась почти что липкой. Она не приносила ощущение чистоты.       Кажется, отвратительность текущей погоды признавал даже Кёя, как бы он ни считал заведомо идеальным всё, что имело малейшее отношение к Намимори. Он даже, пускай пока и не очень чётко, согласился в ближайшие дни съездить вдвоём куда-нибудь в прохладное место — только в не слишком далёкое, и сам он подыскивать его не хотел.       Мукуро возлагал большие надежды на современные торговые центры, которые изобиловали как развлечениями, так и кондиционерами.       Кёя пошёл спать непривычно рано даже для своего режима, и Мукуро попытался последовать его примеру: с расчётом на долгий завтрашний день.       Входя в комнату Кёи, Мукуро никак не ожидал застать его в постели, с закрытыми глазами, на боку. Обычно Кёя спал ночью не очень много — а потом добирал пару часов днём, — да и лёг он вчера что-то около девяти. Сначала Мукуро испугался — но быстро увидел, что Кёя дышал.       Видимо, жара долго мешала заснуть и ему.       Мукуро хотел как можно тише выйти из комнаты, но именно в этот момент Кёя медленно — как-то лениво, нерезко, — потянулся и сел на футоне.       — Постой, — низким, хриплым от недавнего сна голосом сказал он. Мукуро шагнул в его сторону. — Не двигайся.       Мукуро остановился. Прокашлявшись, Кёя продолжил:       — Лучше иди в Кокуё-ленд. — Его голос звучал даже хуже, чем пару секунд назад. — Я заболел.       В своём желании остаться рядом с больным Кёей Мукуро не видел ничего предосудительного: такой поступок, в конце концов, считался не только добрым, но и рациональным. Мукуро связывал с Кёей большие планы, и было бы глупо, если бы они оборвались бы вот так.       То, что подобные болезни, как правило, сами проходили без серьёзных последствий, Мукуро предпочитал игнорировать.       Беспокоило его другое: он чувствовал лёгкую вину за то, что остался здесь вопреки просьбе Кёи. Такое уважение к чужому мнению точно было влиянием беззубой Вонголы.       Сил спорить у Кёи, похоже, особо не было. В основном он отвечал короче обычного; его недовольства едва хватило на развёрнутый монолог о том, что только человек, не посетивший ни одного урока биологии, и мог верить, будто мокрая одежда каким-то мистическим образом вызывала инфекционные заболевания. Даже эту речь он высказал без обычного высокомерия — устало и рвано.       Мукуро в притворной задумчивости приложил ладонь к подбородку.       — Я уже и не помню, когда я в последний раз болел. Год назад, возможно?..       — Заболеешь сейчас, — равнодушно повторил Кёя.       — Думаю, мой иммунитет слишком силён. Кэн болел несколько раз за это время, и я единственный ни разу не заражался. Я сам удивлялся.       Кёя вздохнул. С немного заложенным носом у него получилось мило.       — Я достаточно близко с тобой контактирую, чтобы у нас были похожие варианты иммунитета.       Мукуро рассмеялся, прикрыв рот ладонью.       — Так в этом дело? Какой же ты милый.       Кёя резко приподнялся и лёг по-новому — положив голову на колени Мукуро. Потом он носом и лбом прижался к животу сквозь футболку — Мукуро непроизвольно вздрогнул, — и быстро уснул.       Кёя потянулся, будто на пробу, и, закончив проверять работу рук, сказал:       — Видимо, этого было достаточно.       Мукуро издал смешок. Похоже, соображал Кёя пока неидеально.       — Кто определяет, достаточно ты болел или нет?       — Организм. Ему хватило этого времени, чтобы уничтожить возбудители болезни. — Кёя говорил с обычными интонациями своенравного императора, снизошедшего до слуг. Мукуро и не замечал, насколько ему этого не хватало. Вдруг Кёя сложил на груди руки. — Не думаю, что уже могу проводить время вне дома.       В его тон вплелась лёгкая нотка стыда.       Мукуро и в голову бы не пришло выводить его сейчас на улицу, но он был рад, что Кёя посчитал нужным проговорить своё состояние.       Значит забота последних дней не перевесила репутацию.