Простые числа

      Вокруг летали огромные чёрные птицы. Они просто кружили — не набирали и не снижали высоту, не сокращали дистанцию. Больше всего они напоминали прикрепленные к тонким палочкам фигурки из комнаты страха — только объёмные и довольно искусные.       Они мельтешили и мешали сосредоточиться.       Хибари закрыл глаза. Человеческий силуэт сразу выделился тёмным пятном на фоне света, проходившего сквозь веки, — иллюзионист стоял напротив солнца. Без визуального шума его положение в пространстве стало очевидным, и Хибари тут же атаковал.       Сокрушив врага ударом тонфы, он открыл глаза и подумал, что теперь надо будет найти Мукуро, — но Мукуро стоял совсем рядом, в паре метров, и Хибари просто толкнул его к дереву.       Мукуро выглядел отстранённо, немного рассеянно — не как человек, на котором с известной целью расстегивали нижние пуговицы уже вытащенной из брюк рубашки. Вряд ли он одновременно управлял другим телом, его взгляд не был настолько пустым, — скорее, он чего-то опасался, и из-за этого фокусировал внимание на окружающем мире, а не на своих ощущениях.       Хибари ещё раз просканировал местность Облаком. Пока он не так хорошо чувствовал чужое Пламя, чтобы находить врагов одной только этой способностью, но он точно знал — никого, кроме него и Мукуро, рядом не было.       Хибари расслабился лишь на пару секунд. Мукуро всё ещё оставался иллюзионистом — и, в отличие от того врага, сильным. Его обман не получилось бы развеять банальным трюком с закрытием глаз.       Сквозь рубашку Хибари надавил ладонью на его рёбра.       — Ты не ранен?       — Всё в порядке, — с лёгким удивлением ответил Мукуро.       — Тогда почему у тебя такой глупый вид?       Мукуро, неловко улыбнувшись, посмотрел Хибари в глаза — и это, наверное, был самый виноватый, самый драматичный его взгляд за последние месяцы. Мукуро выглядел напряжённым: то ли от неясного страха, то ли от жгучей потребности что-то сказать.       Ещё недавно Хибари казалось, что где-то ближе к семнадцати, по совпадению — примерно через полгода-год после сближения с Мукуро, он резко научился читать чужие эмоции: ведь он мог услышать нервозное «всё в порядке» — и мгновенно почувствовать, что это была ложь. Если он умел читать Мукуро, значит он умел читать кого угодно — выживание остальных людей, не иллюзионистов, меньше зависело от самоконтроля. Так он думал.       Сейчас Хибари знал, что график выразительности эмоций Мукуро от их силы выглядел своеобразно: он начинался на довольно высоких значения и, в принципе, был линейным, но на участке «Мукуро считает свои чувства недопустимо сильными» до «Мукуро теряет самоконтроль» проваливался почти до нуля. Только на этом промежутке Мукуро правдоподобно изображал спокойствие — там Хибари и не мог его раскусить. Всё остальное время Мукуро и правда был открытой книгой: для кого угодно, не только для экспертов по мимике.       Возможно, Хибари чуть лучше других распознавал моменты, когда тот пытался что-то скрывать. Сейчас, вроде бы, не пытался.       Раненым он вёл бы себя иначе.       — Всё в порядке, — повторил Мукуро расслабленно — и снова вернулся к болезненной сосредоточенности. — Я могу поговорить с тобой об иллюзиях?       Скорее всего, Мукуро опасался завести разговор на тему, которую Хибари заведомо ненавидел, из-за вежливости — а не из-за того, что унизительно боялся задеть.       — Да.       — Почему ты сегодня закрыл глаза, когда увидел тех птиц?       — Чтобы они перестали меня отвлекать. — Хибари усмехнулся, вспоминая. — С закрытыми глазами я воспринимал только давление света. По нему я сразу понял, где находился тот иллюзионист.       Мукуро расслабился и как-то весь посветлел. Хибари почувствовал его руки на бёдрах — и решил, что обсудить иллюзии подробнее они могли и чуть позже.       — Почему тебя волновало, зачем я закрыл глаза?       Мукуро закинул ладони за голову и откинулся на спинку переднего кресла. Пристёгнутый ремень безопасности явно мешал ему принять желаемую позу, но, недолго поёрзав, он всё-таки сел так, что его это устроило.       — Ты никогда так не делал в боях со мной. Я подумал — неужели чужие иллюзии смогли напугать тебя сильнее моих?       — Я не боюсь ничьих иллюзий, — машинально ответил Хибари — и сразу подумал, что Мукуро мог принять слова за бахвальство. — Мне всё ещё трудно поверить, что хотя бы кто-то их может бояться.       — Только из-за того, что они не реальны?       — Да.       — Забавно. Вряд ли при этом ты думаешь, что люди не могут бояться книг или фильмов.       — Люди боятся книг или фильмов, когда сами хотят их бояться.       — Интересная мысль. Увы, я лично знаю людей, которые из-за страха не могут смотреть некоторые фильмы.       — Я имел в виду обычных людей. Не кого-то из твоих знакомых.       Мукуро рассмеялся без тени обиды.       — Что насчёт кошмаров? Иногда люди продолжают бояться даже после того, как проснулись.       — Это вопрос процессов торможения, а не страха. — Хибари улыбнулся. Мало что могло развеселить его, пока он сидел за рулём, но дорога пока была пустой, он вёл не мотоцикл, и мысли о Мукуро всегда вызывали у него много эмоций. — Смешно, что у тебя есть хороший пример того, как люди боятся несуществующих вещей, но ты даже не осознаёшь этого.       Мукуро с добродушным укором вздохнул.       — Ты про мою инсектофобию?       По его интонации сразу было понятно, что этот свой очевидный страх он по-прежнему отрицал.       — У тебя есть два хороших примера.       — Я не боюсь насекомых!       Краем глаза Хибари уловил, как Мукуро возмущённо-игриво нахмурился.       — Второй пример — то, что ты подумал, будто тот иллюзионист мог быть талантливее тебя.       На несколько секунд Мукуро замолчал.       — Оя. Кажется, это был комплимент. — Он будто даже немного смутился. — Извини, что не могу ответить тебе тем же. Я просто удивился тому, насколько неизысканными могли оказаться твои страхи.       — Не было похоже, что тебя беспокоило именно это.       — Меня беспокоил ты. К тому же, я ненавижу иллюзионистов, не способных придумать что-то своё. Забавно сравнивать себя с тем, кто украл твою идею и даже не смог как следует воплотить её в жизнь. И неприятно думать, что кому-то может больше нравиться копия.       Даже сейчас, в свои почти двадцать, он, обладавший неплохим кругозором, искренне верил, будто образ больших хищных птиц, похожих на мрачных воронов, не мог сам по себе прийти в голову другому иллюзионисту. Кажется, лет в пятнадцать он даже придумал для этой техники отдельное название.       Как ему вообще пришло в голову, будто кто-то мог превзойти его в искусстве эмоций и самообмана?