lonesome

I let the time pass too fast, I crash, you crash you were the one, that's what I told myself.

Ashely

      Малышка Эшли понятия не имеет, что ей делать.       Малышка Эшли, конечно же, вовсе не малышка, и дело уже не только в законах Штатов, но и в честно выстраданной и кое-как выпрошенной у самой себя помолвке.       Избранник Эшли — относительно молодой сенатор-демократ с отличной репутацией и блестящими перспективами в политике. У него, разумеется, есть свой белый дом, гораздо меньше желанного президентского, и огромная глуповатая собака во дворе с ухоженным газоном. Кроме того, у него есть и первый неудачный брак с любовью юности и недавним разводом, так что Эшли не придется становиться объектом особенно романтического чувства.       Избранник Эшли — честный и правильный человек, который и голоса никогда не повысит (кроме как в Сенате — на республиканских оппонентов), и охапку цветов с поводом и без принесет, и разговор об американском постмодерне поддержит, но...       Но Эшли, на самом деле, его не выбирала. Просто он, такой обыкновенный, случайно встретился на одном из светских приемов и не вызвал ненависти. Он представился Джоном, даже не назвав фамилии, и предложил Эшли как-нибудь встретиться за ужином. Эшли тогда зачем-то согласилась, по инерции кивнув, и в ту же самую минуту пожалела, но отменять встречу не стала. Ей, если честно, было без разницы, кому улыбаться, потому что эта дурацкая улыбка намертво прилипла к губам и в любой момент угрожала превратиться в гримасу отчаяния.       Сегодня — особенный день. Сегодня — прием в честь недавней помолвки, но за утренним кофе Эшли меланхолично разглядывает обручальное кольцо, как-то нелепо смотрящееся на ее руке, и ей становится особенно паршиво.       — Ты молодец, детка, — говорит отец, который впервые за пару месяцев выкроил время на совместный завтрак. — Я за тебя очень рад.       — Ага.       Эшли не слушает. Эшли отстраненно думает о том, что брелок из тира — ценнее кольца с абсурдно большим бриллиантом, а одна только спина Леона — вид лучше, чем самодовольное лицо Джона, когда он в сотый раз рассказывает о двух дипломах из Гарварда.       Такой забавный парадокс.       Джон может предложить Эшли стабильное будущее и все на свете гарантии, а Леон — только свою куртку чисто из жалости, но выбор вполне очевиден, и он не в пользу сенатора.       Тошнотворно, господи. Кофе на вкус — как ржавая вода. Запах свежих круассанов — как гнилая древесная труха. Эшли отставляет чашку в сторону и подпирает кулаком лицо. Оно у нее явно счастьем не светится, но и не напоминает кислую мину за пару секунд до рвоты. Вполне сойдет.       — Ты в порядке? — отец спрашивает осторожно, словно боясь залезть туда, куда не просят.       — Да, просто не выспалась.       Отец тяжело вздыхает. Отец понимает не хуже самой Эшли.       — Милая, — он тяжело вздыхает, поднимаясь со стула и обходя Эшли со спины. — Не всегда все идет так, как мы по-настоящему хотим, но... ты знаешь, бывает такая любовь, которая приходит постепенно. Не от страсти или каких-то сумасшедших эмоций, а из уважения друг к другу.       Отец обнимает Эшли за плечи, сцепив пальцы в замок, и ставит подбородок на светлую макушку. Несмотря на статус и деньги, это — единственное, что он может для нее сделать. Единственное и наверняка самое лучшее.       — Я знаю, пап, я знаю, — Эшли отвечает с непривычным смирением, и от этого отцу еще тяжелее выдать главную на сегодня новость. Главную не для всех, только для его несчастной дочурки, умудрившейся влюбиться в того, кто честнее и правильнее сенатора от демократов.       — На приеме... — он говорит о сложных для страны вещах перед огромными толпами без всяких заминок, но тут, один на один с дочерью, голос дает трещину, — будет агент Кеннеди. Списки приглашенных составлял не я, но, в любом случае, пиар-служба решила, что это будет странно, если пригласят всех, кроме него. Поползут слухи. Особенно с учетом того, что два года назад писали в газетах о тебе и...       Имя Леона — негласно запретное в доме Грэм. Отец осекается, успев поймать себя на ошибке, но уже слишком поздно — Эшли бессильно роняет голову, утыкается лицом в его предплечье и начинает плакать. Она плачет тихо, почти беззвучно, но так горько и безутешно, что не остается сомнений: ей по-прежнему больно, как в первый раз, и еще год-другой тупого оцепенения ей не поможет.       Эшли берет себя в руки и делает все, что должна, хоть и не без осечек: залезает в строгий бежевый костюм, сшитый на заказ, и безнадежно портит макияж слезами, которые текут вопреки ее воле. Визажист качает головой, стирает остатки своих трудов и повторяет процедуру заново. Тогда на Эшли из зеркала смотрит очень красивая, но совершенно отрешенная женщина с большими пустыми глазами. Сойдет.       На прием Эшли опаздывает, из лимузина выходит на десять минут позже положенного, но так лучше: пресса, столпившаяся у дверей, вдруг находит это не дурным тоном, а кокетством. Все играет на Эшли. Все, кроме ее собственного сердца, которое она пытается заморозить в груди и отчаянно просит не биться так сильно. Итог: застывшая на лице скука. И вновь — успех. Журналисты, допущенные до банкета, стремительно строчат в своих блокнотах, что дочка бывшего президента — самая настоящая леди, способная оставаться изысканно-сдержанной даже в самые счастливые дни своей жизни.       Эшли принимает множество формальных поздравлений от гостей, большинство из которых никогда прежде не видела, но стоящий рядом Джон заботливо-услужливо подсказывает, к кому и как обращаться.       — Вон тот, что идет к нам, — конгрессмен-республиканец. Терпеть его не могу. Такая заноза в заднице. А вон тот, что слева от него, — банкир, на которого прокурор Вашингтона зуб точит. Кстати, прокурор тоже где-то здесь... мне надо с ним поговорить об одном деле. Подождешь, ладно?       Эшли оцепенело кивает, и теплый поцелуй на ее щеке обжигает хуже кислоты. Нет, она определенно сделала что-то не так. Она поторопилась. Страдать — одно. От страданий выходить замуж — другое.       И конгрессмен, и банкир, и еще какой-то конгрессмен, и еще какой-то банкир. Все они жмут ее холодную руку и говорят ей, что она очаровательна. Искренне или нет — Эшли плевать, потому что все, что крутится у нее в голове, — темная гостиная, дрожь по спине, скомканное платье у ее ног и глаза. Глаза Леона, просящего прекратить. Глаза Леона, которого она вот-вот где-то здесь увидит.       Эшли отходит в относительно пустой угол банкетного зала, воровато засовывает руку в маленькую сумочку и, безошибочно найдя в кармашке таблетки, закидывает их в рот. Запивать успокоительные шампанским — такая себе идея, но...       — Эшли, — знакомый голос бьет по вискам и будто бы гулким эхом отражается от стен. Разумеется, ей кажется, никакого эха нет, любой звук тонет в гуле разговоров вокруг.       — Эшли?       Ей так плохо, что хочется бежать, не оборачиваясь. Пульс подскакивает, выдавая какие-то запредельные значения, и Эшли бросает в холодный пот. Она дает себе еще секунду, чтобы предательски дрожащие губы все-таки сложились в дружелюбную улыбку, и трижды проклинает расшатанные нервы. Это — то, что психотерапевту так и не удалось починить, несмотря на регулярно выписываемые чеки на кругленькую сумму и сеансы длинной в два часа.       Эшли, наконец-то собравшись, поворачивается на звук. На голос, за которым безропотно следовала в дрянной испанской деревушке.       — Леон, — выпаливает она, и сердце делает какой-то ужасающий суицидальный кульбит, переворачиваясь и подскакивая к самому горлу. — Привет.       Жадные глаза впиваются в лицо, сравнивая реальность с тем образом, что бережно сохранила память. Леон, конечно же, изменился. Черты заострились, немного огрубели, но остались именно такими, в какие Эшли готова влюбиться повторно, и еще сильнее, еще безнадежней, чем в отвратительный прошлый раз.       Она, в сущности, на все готова. Готова, если Леон позовет, бросить все прямо сейчас и уехать с ним хоть на край света. Да, господи, одно-единственное слово, и она забудет последние три года бессонниц и постоянной тошноты при виде счастливых парочек. Она забудет, что у нее всегда были свои планы, своя жизнь, и отправится за Леоном, и это и будет самым настоящим спасением.       Пожалуйста, пожалуйста, дай мне знак, скажи что-нибудь, что я пойму неправильно и побегу за тобой. Пожалуйста. Пожалуйста!       Но Леон улыбается совершенно искренне и протягивает ей руку.       Эшли хочется упасть прямо здесь, коленями на пол, и лицом — в грязь, но каким-то чудом ей удается сохранить остатки гордости.

Leon

      Когда Эшли Грэм появляется в зале, Леон, изрядно измаявшись в неудобном костюме и совершенно неподходящей ему компании, принимается искать причины не подходить с поздравлениями. Он долго наблюдает, оставаясь где-то в тени, и пытается оценить состояние Эшли и что будет, если он все-таки исполнит эту маленькую формальность.       Очевидно, ничего не будет, потому что прошло так много времени, а Эшли выглядит абсолютно иначе.       Она выглядит... здоровой, что ли.       И Леон начисто забывает, что время — отнюдь не гарантия забвения. В конце концов, он сам, расставшись с Адой в далеком Санта-Фе, ничего не забыл. Но он-то другой, повернутый и упертый, как оказалось, однолюб. Эшли не обязательно быть такой же. Она куда моложе, ветреней, веселей, и с ней наверняка приключилась та самая чудесная перемена, на которую способен определенный тип людей. Ну, тех самых, непотопляемых, что способны плакать и кричать от ужаса в одну минуту, а потом, как будто ничего не случилось, шутить.       Так Леон дожидается, пока все самые высокопоставленные гости одарят Эшли вниманием, и находит подходящее место. Подходящее — такое, чтобы не стоять плечом к плечу с каким-нибудь сраным политиканом, который обязательно ввяжется в разговор и примется нудить, что у агентов ФБР, видимо, слишком много выходных, раз они успевают посреди недели навестить семейство Грэм.       Леон, сам того не зная, делает худшее из всего, что только может. Он по-приятельски жмет руку Эшли, не замечая, как холодна кожа и как крепка ее хватка, и от сердца поздравляет:       — Орленок, будь счастлива. Я так рад за тебя.       Он правда рад. Если у него самого ничего не получилось в личной жизни, то это вовсе не значит, что стоит огорчаться, когда получается у других. Особенно у Эшли, которая безутешно плакала на полу его гостиной и, кажется, была на грани не очень-то изящного выхода в окно.       Она ведь не прекращала лить слезы, даже когда Леон помогал ей одеться, протягивал бумажные полотенца и передавал из рук в руки ее телохранителям. На пороге она вдруг затихла и, едва слышно всхлипнув, окончательно отключилась от нервного перенапряжения. Бедняжка.       Ее было жаль. Именно ее, а не себя, проснувшегося утром звездой желтушных заголовков и предсказуемо не сумевшего дозвониться Аде.       Теперь маленькая трагедия Эшли позади. Теперь Эшли по-настоящему взрослая и наконец-то целая. У нее будет своя семья, свой домик, роскошная свадьба, и вообще все-все, чего у самого Леона не появится, но ему и не нужно: работа — тоже жена, по стервозности нисколько не уступающая Аде.       — Муж будет обижать — зови, я его научу такту, хотя ты и сама ведь не промах, — Леон добродушно шутит, прекрасно зная, что подобные услуги Эшли ни за что не понадобятся, и от этого становится еще теплее. Конечно. Будущий муж Эшли, кем бы он там ни был, — душка по сравнению с испанскими сектантами, и уж какого-то там политикана боевитая девчонка запросто обуздает.       — Если что-то пойдет не так, я сброшу на него фонарь, — отвечает Эшли.       — Верно, — Леон смеется. — Не мне тебя учить.       Это — единственное, в чем он прав, остальное — фатальная ошибка. Фатальная ошибка дружески обнимать Эшли на прощание, не замечая, как она вся в его руках сжимается, вздрагивает и буквально молит всех богов сохранить ей рассудок.       — До свидания, Орленок, — ласково бросает Леон и теряется среди роскошной толпы.       Он понятия не имеет, что Эшли долго смотрит ему вслед невидящими глазами и чисто по инерции добывает из сумочки еще одну спасительную таблетку.

Ada

I don't care though, I want you to care though, I cast a love spell, baby, you'll be back though.

      Ады здесь вообще не должно было быть: ни в изначальном списке гостей не значилась, ни в лицо ее никто не знает, но так уж вышло, что нечистому на руку конгрессмену захотелось добыть пару ценностей. Сущая ерунда, на самом деле. Редкая побрякушка, запертая в частной коллекции, и отреставрированное полотно какого-то импрессиониста, застрявшее на торгах и уплывшее к кому-то другому. Конгрессмен, как ему и полагается, человек осторожный, так что из всех возможных он выбрал самый идиотский формат для встречи. Он Аду, не связанную с правительством, протолкнул в списки будто спутницу какого-то своего подчиненного, который получил приглашение абсолютно легально.       Ада, в принципе, не жалуется. Для нее это превосходная возможность аккуратно прорекламировать свои услуги среди почтенной публики и — заодно — из чистого самолюбия покрасоваться в роскошных рубинах и темно-красном узком платье со сногсшибательным разрезом на бедре. Надо сказать, выбор был определенно удачный, потому что чиновники оказываются куда разговорчивее обычного и вместо старческого брюзжания то и дело выдают вроде бы случайные, но при определенных обстоятельствах полезные факты чужих биографии.       Например, прокурор только что отошел поговорить с сенатором (это, знаете ли, дурно пахнет), а сам сенатор скоро женится на дочери президента, что, увы, принесет ему массу политических выгод и преференций. Дочка, кстати, хороша, но как-то очень уж сдержанна. Возможно, сама метит в политики и присматривается к толпе, не желая раскрывать истинный нрав. С ней, так, к слову, уже неприлично долго разговаривал агент Кеннеди. Ну, тот, что в Испании какой-то заговор раскрыл и потом резко взлетел по карьерной лестнице. Выскочка, в общем.       Ада вежливо улыбается, что, на самом деле, совсем необязательно, ведь старик смотрит не в лицо, а в декольте. Она произносит какую-то дежурную фразу, мол, вернусь позже, и выскальзывает из этого пенсионерского дискуссионного кружка. Не вернется, однозначно, но кому какое дело? Уже следующая несчастная, какая-нибудь удачно выскочившая замуж модель, займет ее место здесь и, вероятно, помрет от скуки, когда разговор о былом величии Штатов пойдет на третий круг подряд.       Ада вспоминает Санта-Фе, от которого давно уже отделалась, и шезлонг, так и оставшийся под водой до самой продажи дома. Теперь она живет в Вашингтоне, в просторном пентхаусе, но — вот незадача — без цветов и кустарников с непроизносимыми названиями. Вашингтон во всех отношениях лучше — далеко от жары и близко к действительно большим деньгам. Да, черт, она же прямо сейчас среди миллиардов долларов, разве что эти миллиарды еще не обналичены — носят костюмы, болтают о новостях и погоде, а параллельно — целятся друг другу в глотки, заранее прицениваясь, кто по зубам, кем не подавишься, а кого стоит стороной обходить.       И среди всего этого, среди истинной мечты Ады о гигантском куше, где-то бродит Леон. Ему наверняка тут не нравится, наверняка неловко, не светский он человек, но Ада готова поспорить, что через минут пять-десять ему станет еще хуже. Потому что она ищет его. Ищет среди пиджаков, открытых платьев и белых перчаток вышколенных официантов. Ищет как настоящий охотник — почти вслепую, на чистом инстинкте, и — бинго — находит.       Леон стоит у одного из столов, понуро ковыряет вилкой мидии — боже, да открой ты их сначала — и понятия не имеет, что вот прямо сейчас на его плечо ляжет тонкая рука. Разумеется, в росте Леон прибавить не мог, и все дело, наверное, в высоте каблука, но Ада вдруг ощущает себя совсем уж крошечной. От такого неприятного открытия ей хочется поскорее отдернуть руку, но Леон реагирует моментально — поворачивается, словно только одного всю жизнь ждал, и долго смотрит сверху вниз на Аду. Вилка звонко падает на пол, мидии — куда-то под стол вместе с тарелкой, но это не беда — безмолвные официанты уже спешат на помощь.       — Ну, здравствуй, — тянет Ада, убирая руку от чужого плеча. — Давно не виделись, правда? Удивлена, что герой торжества не ты, а какой-то заучка из Гарварда. Получается, малышка Эшли предпочла силе ум?       — Здравствуй. Наверное, ты хотела сказать, что рада меня видеть?       Страх не в том, что Леон стал еще крепче физически. Это ерунда, он и с пистолетом у затылка в свое время смирился и до точки кипения не дошел (а мог закончить дело и превратить рукопашную в одностороннее избиение).       Страх в том, что на гадкую ядовитую фразочку он реагирует так, как и положено взрослому человеку, а именно — никоим образом не выдает смятения или обиды. Что ж, он определенно выполнил свою домашнюю работу, оставленную Адой, — научился принимать реальность.       А значит, Ада вполне способна попытаться снова. Один шанс. Всего один гребаный шанс. Или даже не шанс. Скорее, небольшая поблажка. Леону. И, как ни противно признавать, себе же.       — Я скоро уезжаю из этого дома престарелых, — Ада брезгливо морщит нос. — Проводишь?              Леон с недоумением смотрит на черную отполированную махину и удивленно вскидывает брови.       — Серьезно? "Бенц"? Чтобы что? Пешеходов поэффектнее давить?       Ада притворно хмурится и тыкает на кнопку брелока сигнализации. "Бенц" мигает фарами, щелкают разблокированные двери.       — Все так. Кстати, эта штука — бронированная по специальному заказу. Напомни, Леон, ты какую улицу переходишь, когда на ланч с работы уходишь?       Язва. Отвратительная язва с самыми красивыми на свете глазами. Леон замечает запоздало: Ада открывает не водительскую дверь. Ада, это чертово проклятье, открывает пассажирскую. Сесть с ней на заднее сидение — все равно что подписать себе приговор, опять жить в сплошной неизвестности и ждать то ли звонка, то ли окончательного посыла нахер. Дилемма заключается не в том, чтобы согласиться или отказать. Дилемма заключается в том, сколько нужно выждать, чтобы не показаться совсем уж цепной псиной.       — Готова поспорить, что тебя, может, кто-то и пытался затащить в постель, но никто уж точно не тащил в "Бенц" прямо на парковке. Буду первой.       Ада улыбается лукаво, всем видом показывая, что долго ждать не будет, и забирается в просторный кожаный салон. Леон бросает последний взгляд куда-то в сторону, на одиноко бродящего по парковке охранника, и забирается следом.       Ада — именно такая, какой была всегда, ни больше ни меньше. Злая до укусов в шею и обжигающих спину Леона царапин. Будь вампиры реальны, последствия драк с ними выглядели бы примерно так, но Леону не привыкать. Он счастлив. Болезненно счастлив снова ощутить на себе все последствия недосказанности и долгой разлуки, и это — та самая черная магия, которая расцветает бордовыми полосами на коже и маленькими капельками крови из прокушенных губ.       

Everyone

      Она лежит в белом шезлонге и расслабленно наблюдает за бликами на воде. Шампанское в десять утра — та еще затея, но кто же запретит?       Она машет рукой Леону, который радостно возится с огромной белой собакой и всячески треплет ее длинные уши, играя и поддразнивая одновременно. Леон машет в ответ, улыбается так, что аж нежность по сердцу патокой растекается, и бросает собаке маленький синий мячик. Сейчас забавная, но чертовски дурная и чрезмерно энергичная псина побежит прочь с восторженным лаем, а сам Леон подойдет к бассейну, возьмет свой бокал с маленького столика и мягко поцелует.       Такой домашний и теплый. Никаких ран. Никакой нервозности во взгляде. Ранняя отставка из правительственных агентов дала свои плоды.       — Леон.       Эшли резко открывает глаза. Бассейн реален, холодный бокал — тоже, а вот Леон — маленький дорогой образ под тяжелыми от недосыпа веками.       Впрочем, она здесь все-таки не одна. Вокруг — двое приставов и десяток сотрудников налоговой службы. С восьми утра они ходят вокруг, хмурясь и отрывисто переговариваясь между собой.       Джона нет. На днях арестован по обвинению в коррупции и, ко всеобщему удивлению, не выпущен под залог. Значит, дело действительно дрянь, но Эшли настолько оторвана от реальности, что даже не уверена, когда именно ей позвонили и попросили явиться на допрос. Она и явилась. Никто на нее не кричал, не давил, каверзных вопросов не задавал, а сама она подписывала лишь те бумаги, в которые пальцем тыкал выдернутый из отпуска адвокат семейства Грэм.       Когда они вышли из здания прокуратуры, адвокат уверенно сказал:       — Вам не нужно волноваться. Стандартные показания. Правда, придется поскорее развестись, чтобы не портить репутацию, но это дело такое, житейское, ага?       Эшли с легкостью, что неожиданно окутала ее теплой волной, согласилась.       Совсем скоро ей предстоит покинуть дом Джона и вернуться в свой. У нее в запасе еще около недели, и всю эту неделю она планирует валяться под солнцем, если погода позволит, и впервые за долгое время по-настоящему отдыхать.       Одиночество последних дней сделало для нее одну важную вещь: позволило ей, замороженной антидепрессантами и успокоительными, наконец-то вдохнуть полной грудью и снова взглянуть на мир вокруг, не насилуя себя прилипшей к губам улыбкой.       — Извините, — кто-то останавливается по правое плечо от Эшли. — Вы не могли бы подсказать, где ваш муж хранит ключи от гаража? Нам нужно описать машины, миссис...       Излишне вежливый налоговик явно не знает, как к ней обращаться: то ли миссис, то ли мисс, то ли Грэм, то ли по фамилии уже, по сути, бывшего мужа. Эшли от этого почему-то смешно, и она весело подсказывает:       — Мисс Грэм. Зовите меня мисс Грэм. А ключи от гаража — на кухне.       — Спасибо. Нам очень жаль, что мы вот так ворвались... мы скоро закончим.       — Все нормально, вы просто делаете свою работу. Не беспокойтесь.       Эшли смотрит на газон, к которому сегодня из-за оцепления так и не добрался садовник, и видит там белую собачью будку. Что ж, пса Джона она вполне может забрать жить к себе. А Леон... вернее, фантазии о Леоне пусть останутся тут.       Эшли ставит бокал на столик, поднимается и вытягивается, разминая затекшую спину. Она подставляет лицо солнцу, жмурится, и думает, что все не так уж плохо.       Она с разбегу прыгает в бассейн с подогревшейся на солнце водой и щедро обдает брызгами какого-то несчастного бюрократа, расхаживающего туда-сюда у бортика с телефоном наперевес. Бедолага подпрыгивает на месте от неожиданности, оборачивается, но видит лишь по-детски озорную улыбку и огромные живые глаза.       — Простите, — смеясь, произносит Эшли. — Расстояние не рассчитала.       Она вообще многих вещей не рассчитала, но ей наконец-то наплевать.       Ада просыпается раньше обыкновенного и долго не может понять, что же здесь, в ее пентхаусе, не так. Измеряя шагами спальню, она старательно приглядывается к привычным вещам, и с каждым мгновением смутная тревога все быстрее перерастает в раздражение. Апогеем этого раздражения становится щелчок осознания.       Куртка. Куртка Леона-гребаного-Кеннеди висит на дверце шкафа, нарушая порядок и настойчиво напоминая об очередном отступлении от правил. Дальше — больше. Диван. Диван в гостиной.       Ада шлепает босыми ногами по паркету, подбирая гневные слова, но все они разбиваются о самую ненормальную картину, какую она только могла себе представить. Леон — надо не забыть, что гребаный Кеннеди, — сопит на ее диване, сбросив на пол лишние подушки.       Это длится уже пару лет. Леон постоянно обещает, что уедет к себе, с ночевкой не останется, а в итоге какого-то черта Ада находит его то в своей кровати, то на многострадальном диване.       — Подъем! — она рявкает не хуже Краузера и, подобрав с пола подушку, запускает ей прямо в умиротворенную сном физиономию.       Привычка — дело большое. Леон подрывается, как будто по тревоге, и резко садится. Он даже глаза толком открыть не успевает.       — Ада, такие крики тебе не идут. Дай мне проснуться, десять минут на душ, и я покажу, как надо.       Ада зло щурится. Прошли те времена, когда Леона можно было безнаказанно пинать под зад и без особых усилий прогонять прочь. На самом деле, она немножко скучает по тому молодому копу, которого вогнать в краску — дело пары взглядов. Вот так ирония. Подобрала на парковке Раккун-Сити глупого потерянного щенка, а через несколько лет — в отместку за свою минутную слабость — получила огромную наглую псину.       — Ты почему еще здесь? — она буквально шипит, подбирая вторую подушку. — Ты говорил, что такси ждешь. Я поверила и заснула.       — Я ждал. Но, сама понимаешь, пятница, вечер, аншлаг в городе.       — Вчера была среда, — сухо сообщает Ада, и вторая подушка летит точно в цель — в нахальную заспанную рожу.       Леон игнорирует справедливое замечание и даже не пытается увернуться от подушки. Аде от этого легче, так что на здоровье. Это она еще не заметила, что в ванной теперь стоит вторая зубная щетка, и тут уже подушкой не отделаться (если только нажимом поверх лица с задержкой до остановки дыхания).       — Пять минут, Кеннеди, — цедит Ада. — Ровно пять минут, чтобы вспомнить, что у тебя есть свой дом, и убраться отсюда. Я засекаю. Не успеешь — сама вышвырну.       С этими словами Ада уходит в ванную. Она недовольна собственным блефом, который на фоне здоровенного Леона выглядит совсем уж слабо и неубедительно. Максимум, что она может сделать ему, — подстрелить издалека или нанять киллера и молиться, чтобы тот догадался не лезть в рукопашную. Это, конечно, крайняя мера, но, видит бог, Ада старается сохранить статус той самой страшной женщины, которая глотку перережет во сне и не поморщится.       Леон, между прочим, тоже засекает время. Но не пять минут. Всего одну. Ровно столько Аде понадобится, чтобы включить свет, открыть шкафчик для всяких своих баночек-скляночек и осознать масштаб катастрофы.       Тридцать секунд. Двадцать. Десять. Ноль.       — Леон!       В понимании нормальных людей крик из ванной — не самое лучшее начало утра, но Леон откровенно собой доволен. Он миролюбиво улыбается Аде, когда та возвращается назад, задыхаясь от возмущения, и сует ему в лицо чертову зубную щетку.       — Почему? Почему. ты. делаешь. это? — все, что ей удается выпалить на частых выдохах.       — Делаю что? — невинно интересуется он.       — Почему ты постепенно переселяешься ко мне?       — Потому что ты не переселяешься ко мне.       Вот так просто.       Это же не Санта-Фе. Не чертов огороженный рай с охраной у ворот и по периметру. Не шампанское в гордом одиночестве у бассейна. Это, блять, Вашингтон, в котором они с Леоном живут буквально в двадцати минутах друг от друга.       Ада пихает Леону его зубную щетку, в какой-то забавной растерянности поднимает с пола третью подушку и принимается от души колотить ею бедовую голову. Леон искренне рад, что это все-таки подушка, а не, например, аляповатая деревянная статуэтка, которую он зачем-то притащил в подарок из Южной Америки.       Ады хватает минуты на три, потом уже дыхание сбивается, запал испаряется, и она падает Леону на колени. Устало смотрит на него снизу вверх, долго думает, как бы сказать помягче, а потом, отбросив все соображения такта, заводит свою стандартную невеселую песню:       — У нас с тобой совершенно разные жизни. Более того, мне некомфортно делить с кем-то пространство. Даже если у нас будут разные графики, мы все равно иногда будем жить вместе, и это... просто катастрофа, Леон, понимаешь? А дальше что? Попросишь с семьей познакомить?       Ада говорит, говорит и говорит, выливая на Леона тонну надуманных проблем. Впрочем, Леон не беспокоится и нисколько не обижается на все попытки Ады избавиться от него. Эта попытка — аж четвертая за год. Последний такой разговор закончился тем, что Ада уехала куда-то на два месяца, но потом все равно вернулась и позвала поужинать.       Леону, разумеется, одиноко. Одиноко, когда Ада вспоминает о своей дурацкой привычке сбегать. Может быть, она и сегодня, как только закроет за ним дверь, купит билеты куда-нибудь к черту на рога. Все может быть.       А значит, вовсе не исключено и то, что через пару месяцев Леон, вопреки всем возмущениям, все-таки притащит сюда подушку поудобнее.       Если есть надежда, любой исход приемлем.