lonesome

      Семь.       Она встречает его снова спустя целых семь лет, отмеченных, как шрамами, семью промозглыми веснами, а он — просто на семь лет старше и, скорее всего, несчастнее.       Сентябрьский вечерний ветер доносит из дома в сад обрывки разговоров с шлейфом приглушенного смеха, официанты в белом бесшумно разносят подносы с наперстком шампанского в смехотворно больших бокалах, и он спокоен и наверняка все так же одинок, а она не может отвести без спросу вспыхнувший взгляд. Ее глаза похожи на пыльную дымку, сквозь которую впервые за долгое время пробился солнечный луч, и это — неожиданно — больно, когда уже нечему болеть.       Ей не пристало. Женщине ее статуса не пристало смотреть на старого знакомого глазами только-только спасенной, воскрешенной из болотистого небытия двадцатилетней девочки. Взгляд, широко распахнутый и глубоко раненный закатными золотисто-розовыми отблесками, задерживается на заострившемся лице и тщетно ищет драгоценные осколки какого-то мальчишеского прошлого, как например, — мягкие уголки рта, которым не чужда улыбка с ноткой молодой дерзости вопреки ошеломляющему року.       Ничего подобного. Все осколки неровной острой гранью торчат наружу. И Леон, — узнавший, но, кажется, не признавший, — бросив волчий ответный взгляд, их все посылает в Эшли. Как картечь, разлетающуюся повсюду и впивающуюся в живую кровоточащую плоть.       Где он был столько лет? Чем занимался? Все вопросы слетают, как нити судьбы с одеревеневших рук мертвых Мойр, и уходят в землю. Примерно туда же, куда и Леонова молодость, пропахшая порохом и напалмом; а ведь возраст — возраст совсем незначительный, чуть-чуть за тридцать, возраст Христа, но без чудесного воскрешения.       Ну, куда же он так спешил? Куда же спешил растерять свой свет?       Эшли нервно закусывает карминовые губы. Ее новое амплуа женщины, не стыдящейся глубоких декольте и ярко-алых и малиновых помад, защищает ее невидимой броней. Нет ничего непроницаемей и крепче показного бесстыдства. Нет ничего неуязвимей наглости и осознания собственной красоты.       Так она думала. И во всем этом, в своем блистательном новом я, совсем не опознала бессмертную Аду Вонг, которая, кажется, снова сыграет с ней очередную дурную шутку.       Он подходит сам. Подходит под последние отзвуки чинных бесед, перебиваемых редким визгливым гомоном подвыпивших гостей, и под вино вместо шампанского. Основное торжество уже закончилось, но не закончился алчный запал. Отец Эшли, ныне не президент, а — опять — солидный конгрессмен, уехал два часа назад, соблюдая золотое правило: не задерживайся после того, как люди перестали тебя внимательно слушать.       Эти два часа дались Эшли трудно. Пока отец был тут, у нее самой была веская причина оставаться. После той дурацкой истории с разводом она тоже обзавелась своим золотым правилом: не оставайся там, где для тебя ничего нет; не надейся, не ищи, не проси.       После той дурацкой истории с разводом... она думала, что выросла, и уже — по-настоящему. Разучилась восхищаться всерьез, разучилась ждать и верить, разучилась обманываться недосказанными сказками, но вот она — одна из самых невероятных сказок снова перед ней. Во плоти.       — Чудесно выглядишь.       Привычка принимать комплименты так, словно они ничего не стоят, резко превращается в зыбко подрагивающее, не по статусу робкое "Спасибо", как будто кто-то сущее дитя кинул в бассейн и наудачу сказал: "Плыви!". А дитя, увы, не поплыло.       — Ты тоже...       Эшли понимает, как это нелепо. У него — целый набор новых шрамов и волчий взгляд, а она тут со своей светской учтивостью прямиком из самых богатых гостиных Штатов, где размеренно и важно, с идеально выдержанными паузами, обсуждают то благотворительность, то, не меняясь в лице, грязные махинации на бирже и пьяную выходку чьей-то новой супруги.       Леон перебивает, точно и не заметил неловкой заминки:       — Ты почти не изменилась.       И то ли снова комплимент, то ли впору обидеться и ощетиниться иглами внутрь. Чужой взгляд держится чуть выше макушки Эшли. Снова не смотрит. Не замечает. Как будто говорит сам с собой, в себя, в муть своих воспоминаний, и ему, наверное, даже не интересно, что нисколечко пожалуйста не прав.       — О, зато ты изменился.       — Было дело.       И не одно, и не два, и Эшли смотрит на глубокую морщину, залегшую между бровей, и охотно верит. Миссия тут, миссия там, и все — нет никакого Леона Кеннеди. По крайней мере, так должно было случиться, а она, оптимистичная дура, все разглядывает и ищет.       И в своем тихом безумии находит.       Это уже неприлично. Время перевалило за полночь, а Эшли до сих пор стоит с одним-единственным гостем, игнорируя и намеренно обделяя "маленьким разговором" других. Ей, на самом-то деле, и с Леоном не о чем говорить. Последнее значимое событие, которое их объединяет сквозь минувшее время, оказалось достоянием светской хроники и ее, Эшли, пикантным позором. Не таким, от которого прячешься, потому что действительно виноват, но таким, с которым в итоге выходишь на публику и, как ни в чем не бывало, говоришь: "Да, это я, а что?".       Она помнит заголовки, державшиеся на плаву целых три дня. Для такой огромной страны это, как ни крути, достижение, — попасть в таблоиды из-за неудачной прогулки и задержаться там дольше, чем на двадцать четыре часа.       Неудачная прогулка.       Эшли повторила бы ее снова. По канату под куполом цирка, по лезвию ножа и, в конце концов, по раскаленной дорожке в ад. Повторила бы, не моргнув. Если бы только позвали. Какая разница, какой ждет итог, если иначе нет никакого итога? Сколько можно ждать?       Она тщетно пытается разгадать. Где же Ада? Где ее отвратительные глаза и дрянная усмешка? Призраки прошлого вовсе не призраки. Порой они куда реальнее, чем...       Это просто смешно. Смешно стараться обходить острые углы, когда все вокруг ранит. Семь долгих лет. Семь ужасных весен, когда в голове становилось особенно лихорадочно, и Эшли казалось, что она носит на плечах, на своей тонкой шее, раскаленный металлический шар. Мрак и чад.       — Где Вонг? — вот так, больше без всяких уловок, напрямую и напропалую. — Осталась дома?       — Ее нет.       Эшли едва сдерживает мрачное ликование, поднимающееся из самых глубин какого-то животного нутра. Она не спросит, что значит это самое "нет". Она примет на веру, что это значит одно, — "смерть". Как-нибудь потом отмоется-отмолится. Не зря же столько лет жила среди зверей в человеческой шкуре. Чему-то ведь научилась.       Мягкая сочувственная улыбка предназначена не для Леона. Она предназначена для того ребенка, которого Эшли пришлось взрастить и убить в себе.       Вино льется как кровь. Как будто бы такое же железное на вкус. Ощетинивается ржавчиной на корне языка и в резко пересохшей глотке.       — Ты был счастлив? Хоть немного?       — Целых два года.       Целых два года.       Получается, целую жизнь, полную крошечных моментов, за которые не жаль отдать и оставшиеся десятки лет. Он и отдал, разучившись чувствовать и сострадать. А у Эшли было все, кроме жизни. Те же крошечные моменты, но — пустые, вложенные в дневник памяти черно-белыми фотографиями и ворохом опавших листьев. Линия губ на мгновение дергается в жестокой ухмылке. Ей так не идет, ужасно не идет, но что поделать?       Леон, кажется, замечает. Замечает и не придает значения. Где-то за его плечом наверняка заходится восторженным смехом призрак Ады Вонг. Если Эшли присмотрится, то она его увидит. Увидит снисходительный прищур и яркий рот, изуродованный презрительной гримасой.       Ты же в гробу, злобная сука. Ты и так достаточно отняла. Твой дом — могила.       Оставайся там.       Эшли прикрывает глаза, стараясь приглушить темнотой наваждение. Теперь она знает, что такое ненависть, что такое настоящая, безграничная ненависть. Такой искренней, чистой, концентрированной не найдешь ни на светских приемах, ни в перерывах между ними.       — Дрянь, — шепчет она. — Аж челюсти сводит.       Вино, в смысле. Конечно же, вино. Эшли выливает его из бокала прямо на газон.       Убила бы сама, если бы могла. Свернула бы шею.       Жаль, опоздала. Надо было раньше. Пока Вонг не забрала Леона с собой.       Последний час они даже не говорят. Просто сидят напротив друг друга за столиком на веранде. Каждый — в себе.       Эшли не может простить. В предрассветные часы, когда темнота густо собирается внутри нее, а вино в горло уже не лезет, все кажется безнадежным. Безнадежное опоздание и безнадежная утрата. Леон. Леон, черт бы его уже прибрал, Кеннеди. Навсегда дорогой и навсегда оставленный, но — не ею.       Она могла бы стать для него чем угодно. Сказал бы — хоть позвоночник бы себе вырвала, разобрала бы по звеньям и сделала хорошенькое ожерелье. Что сложного, господи? Что такого сложного в том, чтобы дать хотя бы один шанс? Один раз открыться. Открыть сердце. Эшли бы не подвела. Она ничем не хуже Вонг. Возможно, даже лучше. Ведь лучше, правда? Лучше маленького назойливого призрака, застрявшего в закоулках чужой памяти?       Эшли смотрит на Леона уставшими глазами, которые режет от бессонной ночи. Забавно, но плакать она давно разучилась. Остается только глотать мерзкий ком в горле и думать о том, как все должно было сложиться.       Слишком поздно. Это читается в скупой мимике Леона, звучит в его приглушенном голосе. Ада Вонг могла взять что угодно, все гребаные авантюры и все деньги мира, но почему-то ей понадобилась лишь та маленькая искра, без которой Леон — уже не Леон.       Вонг уничтожила единственное, что Эшли когда-либо по-настоящему любила.       И исчезла.       Некому предъявить неоплаченный счет. Некого винить.       Она могла бы так сидеть хоть весь крошечный остаток ночи, все утро и весь следующий день, но взгляд Леона неожиданно смягчается. Даже морщинки в уголках его глаз кажутся скрытым добрым смехом. Эшли чувствует, что у нее вот-вот внутри что-то воскреснет и наконец-то пустит корни. Прямо как цветы по весне, когда они спешат налиться и напитаться жизнью. Полная нежности улыбка лишь немного кривится от дрожи внезапного облегчения.       Я люблю тебя. Я люблю тебя. Всегда любила. С самого первого дня. Никогда не переставала. Ни на минуту.       Эшли не успевает сказать.       — Это Грейс, — вдруг невпопад произносит Леон.       Эшли понимает не сразу.       Она просто не слышала шагов позади.       — Грейс Эшкрофт, — добавляет Леон, поднимаясь из-за стола. — Грейс, это — Эшли Грэм.       Леон вновь выглядит так, словно одним движением сбросил в темный омут все прошедшие семь лет. Даже осанка, ее выдрессированная строгость, меняется; становится чуть пружинистой, сигнализирующей о готовности идти вперед. О радости.       — Ты не отвечал на телефон, так что я решила, что пора забрать тебя домой.       Домой.       Неприлично и некрасиво, но Эшли не оборачивается, чтобы пожать наверняка протянутую ей в честь знакомства руку. Она не выдержит. Не в этот раз. Только не в момент, когда призрак Ады Вонг наконец-то растворился в воздухе.       — Прости, телефон был в машине, — отвечает Леон кому-то за спиной Эшли. — И ты меня прости. Нужно идти. Еще увидимся, орленок, — он добавляет эту ремарку так естественно и так легко, что Эшли не находит в себе сил ответить. Последние остатки воли уходят на то, чтобы не разрыдаться и лишь сдержанно кивнуть на прощание.       Теперь — настоящее.       Теперь — насовсем.       Никакого "до встречи".