Ничего не будет, как прежде.

Когда Чуя возвращается в Японию после длительной командировки, то первое, что он слышит, это новость о пойманном Осаму Дазае. И он не верит. Ровно до того момента, пока не убеждается в этом воочию. Он долго идёт по длинным, извивающимся, словно кишки, коридорам, повидавших и впитавших в себя столько крови, скопивших в себе столько охрипших голосов, что представить сложно. Неприятный холодок тут же цепляется за неприкрытые участки кожи, когда он достигает самого нижнего этажа организации. Чуя не любил здесь находиться лишний раз. Ему не нравилась вся эта атмосфера, где умышленно причиняли боль, но не давали издохнуть, выдавливая из пленника по крупице информации, которая хоть как-то могла быть полезной. Накахара мог не задумываясь убить любого, на кого укажет босс мафии. Но он бы никогда не смог кого-то пытать, наблюдать чужую агонию, конец которой будет обозначен смертью. В холодных, неприветливых стенах звучат только крики, но все, кто хоть раз был в пыточных мафии знают наверняка, что никто не услышит мольбы о спасении. Всё благодаря плотному материалу, что не пропускал ни единого звука — ни тихого шёпота, ни громогласного вскрика. Шанса уйти живым — никакого. И как же смешно видеть во всём этом мрачном антураже такую знакомую фигуру. Чуя позволяет себе ядовито растянуть губы в усмешке. Раньше у всякого ноги подкашивались лишь при упоминании Осаму Дазая, знаменитого своими пытками, в которых не было места жалости, милосердию и человечности. Который мог голыми руками отделять чужие рёбра от плоти, с упоением наслаждаясь, как жертва захлёбывается в собственной крови. И вот он вновь здесь. Но не в роли палача, а в роли пленного. И Накахара даже находит что-то прекрасное в таком виде Осаму, прикованного к стене. Шедевр на миллион долларов. Но не долго Чуя ликовал. К сожалению, никто не предусмотрел заклеить мерзкий рот Дазая скотчем. Накахара опускается в кресло в своём кабинете и закуривает, нервно вдыхая ядовитый дым. Раздражительность спадала медленно, а произошедшее в пыточной крутилось в памяти, как заезженная пластинка. С каждым разом пересекаться с Дазаем становилось всё сложнее. До сегодняшнего дня Чуя не знал, чего он боится больше: снова встретиться с Дазаем или никогда больше его не увидеть. Чуя чувствует себя странно. Однозначно, что вмазать по наглой роже было лучшим способом дать волю эмоциям, нежели пресловутая гештальт терапия. Да, та помогла ответить на некоторые вопросы к самому себе, успокоила и привела в порядок некоторые мысли. Но как же приятно было вживую причинять боль человеку, которого ты ненавидишь больше всего на свете. Человеку, который приходит к тебе лишь тогда, когда ему что-то нужно. За столько лет Дазай совершенно не изменился. Да, сменил сторону. Волосы заметно отрасли. Снова вытянулся в росте. Поменял гардероб. И если Дазай всем своим видом так и говорил, что он изменился, то внутренняя начинка оставалась такой же. Фантик стал ярче, стал светлее, а внутри всё то же дерьмо. И не надо глубоко вглядываться в бездонно пустые глаза, чтобы понять, что Осаму Дазай так и блуждает по этому миру, не находя смысла для своего существования. Дазай не был похож на человека, которому жизнь вне мафии резко пошла на пользу. Единственное, что знал рыжий наверняка — прошлый Осаму Дазай мёртв, зарыт под тремя метрами земли, сжираемый опарышами. А настоящий Дазай гниёт заживо. И чем это чёртово агентство лучше? Неужели всё это стоило того, чтобы бросить мафию? Бросить Чую? Всё это из-за обещания погибшему другу? А дальше то что? Встал на сторону добра и вдруг стал божьей благодатью, вдруг все старые грехи очистились в литрах хлора? Да чёрта с два. Так не бывает! И Накахара снова чувствует себя неоднозначно. Ему не больно, и он не чувствует какой-то обиды. По крайней мере, он так считает. Но ему бы так хотелось услышать искренние извинения. Не сухое "прости", а нормальное полноценное извинение. Хотелось получить какую никакую моральную компенсацию за свои потраченные нервы. Дазай даже вёл себя, как раньше. Он смотрел на рыжего своими тёмными глазами, так нежно и снисходительно, но совершенно фальшиво. Улыбался едва ли не самыми уголками губ. Казалось, что он смеётся над Чуей, так неприкрыто, в самое сердце, издевается. В какой-то миг Накахаре стало неприятно находиться так близко к Осаму, хотелось убраться от него, как можно дальше. Даже способы для получения желаемого Дазай использовал старые. Позволял себе возвышаться, самоутверждаться, напуская на себя вид всезнающего и всепонимающего. И когда Чуя раскрывает чужую манипуляцию, когда осознаёт, как подло его использовали снова, он не выдерживает. И Накахара был только рад помочь бывшему напарнику. Ведь они оба так страстно желали избавиться от раздражающих факторов. Дазай от жизни. А Чуя от Дазая. Жаль только, что вновь этот подлец выставляет всё так, что у рыжеволосого мафиози нет другого шанса, как отступить, как позволить этому ублюдку делать всё задуманное. Но если Чуя не может убить Дазая, то никто не запретит ему избить бинтованного придурка до полусмерти. Всё как в старые добрые времена. Чуя курит уже вторую сигарету. Его тошнит обидой и злобой. Он злился на Дазая, который позволил себя поймать и подверг прямой опасности просто ради какого-то мальчишки-тигра. Злился на Дазая, который делал вид, что ничего не произошло, словно они теперь не по разные стороны. Злился на Дазая, который смотрел на него этим тёплым взглядом, который говорил, что хорошо его, Чую, знает. Чуя злился на себя. Что позволил вновь себя одурачить. Что снова сердце его мечется, не находя себе места. Что почему-то очень грустно думать о том, что за столько времени у Дазая всё же получилось отпустить рыжего. А вот у Накахары этого не вышло. --- Эта встреча была просто фееричной. Рёбра всё ещё отзывались тупой болью при каждом вздохе, но, Дазай, словно не замечая этого, продолжал растягивать губы в лёгкой улыбке, пока карие глаза внимательно скользили по информации на мониторах. Хотел ли он увидеться с Накахарой? Он сам не понимал. Всё, что ему нужно было, так это воспользоваться своим старым положением и выудить информацию для детективного агентства. И с этим не помог бы никто лучше, чем Чуя, который удачно вернулся из зарубежной командировки. И вот он смотрит, не может оторваться от столь знакомого лица. Украдкой пытается найти хоть какие-то изменения. Но Накахара совсем не изменился, взгляд только стал более усталым, но оно и не удивительно. Чужая рука больно тянет за волосы, и это действие проходит током по всему телу. Ощущения неприятные, дискомфортные, но Дазай продолжает одаривать бывшего напарника индифферентным взглядом, кричащим о том, что он не боится, что всё, что делает Чуя, более, чем предсказуемо. Накахара слишком наивен и слишком открыт. Слишком хорош и слишком убийственен. В Чуе много этих самых слишком. Дазаю казалось будто перед ним сейчас был не человек, не бывший напарник, с которым было разделено столько горя и боли на двоих. Нет. Перед ним было нечто другое, может даже божественное. Но все эти метафоры больше не имели значения, поскольку Осаму чинно решил собственноручно уничтожить все эти чувства по отношению к рыжеволосому парню. Не надо было всего этого чувствовать и тогда, когда они были в мафии. Но Дазай, подавшись случаю, совершенно не заметил, когда их животное желание утонуть в страсти перешло во что-то большее. Во что-то более трепетное и нежное. И всё же... Он бы рад сказать, что ничего не почувствовал от этой встречи, что ему плевать. Но что-то внутри отзывалось неприятным, тянущим чувством, когда он видел эту усталость и чёртову преданность в чужих глазах. С одной стороны, он хотел извиниться перед Чуей, взять себя в руки и объясниться. Сделать всё возможное, лишь бы перестать чувствовать тонну непосильного груза, утягивающего его вниз. С другой стороны, когда он собрался с духом, когда он был готов говорить, его оттолкнули. Дазаю и так с трудом давались межличностные отношения. А о разговорах по душам не шло и речи. Наверное, поэтому, где-то на подсознательном уровне Дазай решил, что намного легче будет винить себя. Ненавидеть, но больше не пытаться выйти на контакт. А после забыть о всей этой боли, как о страшном сне. И убедить себя, что все чувства прошли, что больше нет любви, только ядовитые слова и желание испортить чужую жизнь. Если Дазай и имел душу, или что-то наподобие этой субстанции в двадцать один грамм, то это нечто больше напоминало выкуренную до фильтра сигарету. Никогда не горела, всё время тлела, а в конце и вовсе ненужным куском мусора потерялась под ногами прохожих. В конце концов, и жизнь его ничего не стоит. Её можно выбросить в любой момент и ничего в мире не изменится, лишь может быть добавится могильная плита на кладбище. Но Дазай бы предпочёл кремирование, нежели отравлять землю. Он и так много пускал яда при жизни. Дазай заканчивает с поиском нужной информации, тут же отправляя данные своим коллегам. И пока у него есть время, он разрешает себе немного поностальгировать, разворачивая свой излюбленный трюк с заменой кадров на камерах видеонаблюдения. Прошло четыре года, но Осаму до сих помнит каждый коридор и то, что скрывается за многочисленными закрытыми дверями. Тут ничего не изменилось, оставаясь всё таким же. А нет, ковролин под ногами всё же другой. И Дазай замечает, что где-то внутри он чувствует, как ему некомфортно здесь находиться. Это маленькое открытие его смешит, ведь следом спешит мысль о том, что Дазаю всегда было неуютно в мафии. Спонтанное желание приводит его к массивной двери, на которой гордо висит золотая табличка с выгравированными инициалами хозяина кабинета. Дазай буравит взглядом ручку двери, а после опускает её ладонью вниз, усмехаясь — не заперто. Детектив замечает, что обстановка в чужом кабинете тоже осталась прежней. Прибавилось только больше картин, да сувениров из разных стран. Но не более. Всё те же стены, всё тот же гобеленовый ковёр, те же кресла, которые Чуя выцепил на аукционе, тот же большой дубовый стол, за которым сидит Накахара. Дазай чувствует на себе тяжёлый взгляд голубых глаз, наблюдает, как мафиози затягивается, после стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. В помещение вдруг стало душно. Словно не только гравитацию схватили в тиски, но и сам воздух. — Ну, ты закончил? — спрашивает рыжеволосый как-то отстранённо и между тем раздражённо. Дазай с ответом не спешит, скользя невидящим взглядом по комнате. В голове всплывают воспоминания всего того, что происходило здесь, за закрытой дверью. Как чужой разум моментально терял крупицы самообладания, стоило горячим губам прикоснуться к обнажённой коже. Как извивалось, как крупно дрожало и млело его собственное тело под сильными руками, что томительно ласкали его всего. Где-то на периферии сознания проскальзывает мысль: "А есть ли шанс всё это вернуть?" — А ты вновь хочешь позаботиться обо мне и проводить до дома? — он открыто издевается, наблюдая, как Чуя вновь заводится, как одна его ладонь сжимается в кулак. — Нет, мне это не интересно. Хоть иди с крыши прыгай, я с места не сдвинусь. Почему-то от этого ответа стало больно. Где-то за рёбрами что-то отчаянно разбивалось вдребезги, чтобы после собраться и вновь разбиться. Осаму это не нравилось. За последние два года он совсем позабыл что значит проживать эти чувства. Он привык к лёгкому веселью, непринуждённости и привычному желанию сдохнуть. И совершенно отвык ощущать, как внутри всё сжимается до атома, как предательски дёргаются уголки губ, лишь бы сохранить привычную улыбку. И на него так резко обваливается эта волна сантиментов, что он и не знает что ему сказать, что ответить, дабы ограничиться простым равнодушием. Ведь именно таким он должен быть для Чуи, верно? Дазай зачем-то пожимает плечами, словно подтверждая свои мысли о безразличии. Разворачивается на пятках туфель и проскальзывает в коридор, где всё так же безлюдно и тихо. По подсчётам Дазая у него есть ещё целый час, чтобы вдоволь нагуляться взад и вперёд по всем коридорам мафии, ведь он заранее позаботился об изображениях с камер видеонаблюдения, зациклив кадр. Он доходит до панорамного лифта, которым пользовались только высокопоставленные сотрудники или же те, кто был лично приглашён в кабинет дона Портовой мафии. Из стеклянной кабины открывался вид на Йокогаму. И чем выше ты поднимался, тем панорамнее пейзаж становился. За спиной закрываются створки лифта, и Дазай нажимает на кнопку, гордо именуемую "крыша". Он наслаждается открывающимся видом, по которому даже немного соскучился, всё же штаб мафии являлся самым высотным зданием в Йокогаме, откуда весь портовый город был, как на ладони. А после, не разворачиваясь, спрашивает с толикой усмешки в голосе: — Ты же вроде говорил, что с места даже не сдвинешься. — Решил, что будет большим упущением пропустить твоё сальто с крыши, — Чуя отмахивается от чужого вопроса, словно от какой-то назойливой мухи. Они доезжают до крыши в полной тишине. Здесь воздух намного чище, чем там, внизу. Хотелось расправить руки в стороны, подойти к самому краю и сделать шаг вперёд, отдаваясь потокам воздуха. Шатен усмехается, неестественно кривит губы в подобии улыбки, поднимая взгляд на рыжеволосого. Он наблюдает, как медленно расширяются чужие зрачки. Глаза Чуи цепляют, заставляют неотрывно, затаив дыхание, смотреть — любоваться. И это знакомо до боли, но не вызывает абсолютно никаких эмоций. Вроде не вызывает. — У тебя зрачки расширены, — говорит он вслух, продолжая рассматривать, как отражается собственное лицо в чужих, почти чёрных, глазах. — И что это значит? — Чуя взгляда не отводит, лишь хмурится едва заметно. — Конечно же то, что ты терпеть меня не можешь, — он прячет ладони в карманы пальто. — Ух ты! Ты такой проницательный! — фыркает Накахара, закатывая глаза. — А ты в этом сомневался? — он хмыкает, едва заметно наклоняясь корпусом чуть ниже., прощупывая почву, — Но если я предложу поцеловаться, то ты не откажешь. Ведь так? Дазай старался забыть, старался уйти в другие отношения. Выстроил даже эмоциональную связь с Куникидой, что так напоминал своими яркими эмоциями Накахару. Но это были однозначно гиблые перспективы на замену, ибо блондин ждал своей идеальной невесты, подходящей под все его пункты в этом чёртовом блокноте, в котором не было ни слова про шатенов с суицидальными наклонностями. Грубо говоря, Куникида не был заинтересован в Осаму от слова совсем. Дазай отвлекался на женщин, на выпивку, как только мог. Но ничего не приносило ему те же чувства и эмоции, которые он переживал с Чуей. Осознание этого делало только хуже. И теперь у него был шанс доказать самому себе, что все эти мысли лишь плод воображения, что уже ничего не болит, что уже не будет, как прежде. Что нет ни чувств, ни любви. Это стоило того, чтобы выдержать настолько длительный зрительный контакт. И Дазай уже готовится уворачиваться от чужого кулака, поскольку на сегодня лимит физической боли исчерпан. Но Накахара так и застывает на месте, часто моргая. --- Осаму лишён стоп-крана, роль которого раньше играл Мори. Иногда сам Чуя. И вот они снова здесь. Дазай собирается умереть, а Чуя следует за ним по пятам, как собака. Потому что боится, что шатен и вправду может сделать то, что задумал. И в последнее время рыжий придумал себе новое оправдание. Что он не за Осаму боится, а за себя. Что больше некому будет остановить разрушительную Порчу. И в отличие от Осаму, чьей аддикцией был поиск собственной кончины, Чуя не хотел умирать. Ему нравилась жизнь, какой бы сложной и несправедливой она не была. В итоге, он цеплялся каждый день за возможность ещё прожить, ещё внести хоть какой-то вклад, дабы его история после смерти была не пустой и серой, а насыщенной и увлекательной. Чтобы и после смерти о нём говорили... Ведь так, он будет жить ещё какое-то время, пока его не забудут окончательно. И Чуя был готов ко всем потугам со стороны Дазая, чтобы уколоть, сделать больно. Это всё не удивляло. Это настолько предсказуемо, что Накахара позволяет себе пропускать мимо ушей некоторые шутки шатена, вовсе не реагируя на них. Ему же, Осаму, нужна реакция. И если у них продолжается не озвученная война, то Чуя с радостью её поддержит, не на миг не сдавая позиций. Нервы натягиваются до предела, чтобы в будущем вновь обрушиться тонной ненависти. Чуя прекрасно понимал, что в тот раз, когда Осаму приполз к нему домой, сделал больно бинтованному придурку. Но разве они умели как-то по-другому взаимодействовать? И теперь мафиози наблюдает, как уже Дазай пытается поддеть, нанося ответный удар по чужим чувствам. Чуя пытается понять в какой момент они будут квитами. Когда их чаши боли уравновесятся, когда придёт это пресыщение. — Но если я предложу поцеловаться, то ты не откажешь. Ведь так? В груди неприятно скребнуло, по ощущениям сравнимое со скрежетом ногтей по стеклу. Но хуже, если посмотреть в глаза. Там нет ничего. Абсолютно. Дазай смотрел на него не тем нежным взглядом, который проскальзывал, пока они ругались в пыточной. Нет, он смотрел незаинтересованно, словно предложил просто выпить кофе. И это сбивало с толку, это заставляло внутри всё переворачиваться, потому что... Он хотел. Он думал об этом ещё, когда они поднимались в чёртовом лифте. Хотел послать всё к чёрту и прижать чужое тело к себе, грубо сминая каштановые волосы на затылке, заставляя наклониться к себе. И целовать, целовать до исступления. И если это был ответный удар от Дазая, то он был просто превосходным. Чуя чувствует себя более чем униженным. И как бы Чуя не готовился к чему-то подобному, ему всё равно было сейчас невыносимо. У него было два года, чтобы разобраться в своих чувствах, чтобы проиграть в голове всевозможные сценарии, наконец, принимая правду о себе самом. Он эгоистично не хочет отпускать Дазая. И, возможно даже, он готов пройти через все круги ада, чтобы научиться не просто быть рядом с ним, а стать, наконец, ближе. По настоящему. — Или у тебя кто-то есть? — слетает с тонких губ следующий вопрос. Ответить правду — проиграть окончательно. Со стороны это будет выглядеть так, словно Чуя так и не смог отпустить, что так и тешится какими-то своими личными иллюзиями и надеждами, что Дазай вернётся. А вместе с ним и всё остальное. На деле, у Накахары просто не было повода кого-то искать. Он погрузился с головой в работу, отдавал ей всего себя без остатка. Присматривал за подчинёнными, не забывал проявлять заботу к себе. Кажется, у Чуи особо и не было времени, чтобы горевать о чужом предательстве. Случилось и случилось, ничего уже не исправить. На сердце остался рубец, напоминающий о произошедшем, но боли давно нет. Но какой смысл врать. Обычно Осаму всегда знал ответы наперёд. Это раздражало, заставляло чувствовать свои мысли небезопасными для самого себя. — Нет, — сухо отвечает Чуя, всё же делая шаг назад, дабы увеличить между ними дистанцию. — А у тебя? — И у меня никого нет, — Дазай вновь сокращает дистанцию. — Если ты решил мной воспользоваться, то спешу огорчить. Тебе ничего не светит. Накахара понимает все эти намёки и понимает, что они пусты настолько же, как и чужая душа. Что Дазай скорее всего просто вновь решил попользоваться чужой наивностью, поиграться на чужом доверии и чувствах. И в Чуе прогрессирует желание просто скрутить Дазая. Связать и не отпускать, пока не добьётся прямых ответов на свои вопросы. Да или нет. Потому что Чуя, честно говоря, устал уже от всего этого. Почему они не могли просто поговорить друг с другом, почему всегда всё заканчивается вот так? По-дурацки. — Ты же не шлюха, Чуя, чтобы я решил тобой воспользоваться. Или я чего-то не знаю о тебе? Лицо пунцовеет от гнева и ярости, хотелось размазать эту елейную улыбку по чужому лицу. И он уже заносит руку для удара, хочет ответить что-то язвительное в ответ, но его обрубают на полуслове, в самые губы шепча: "Заткнись". Всё происходит стремительно быстро. Рука так и повисает в воздухе, пока чужие, ледяные ладони сдавливают его щёки, охлаждая покрасневшую от гнева кожу. Чуя застывает, даже глаза не закрывает, наблюдая, как мелко трепещут чернильные ресницы Дазая. --- Дазай отрицал тот факт, что желание поцеловать бывшего напарника было продиктовано какими-то тёплыми чувствами, что вновь выходили на поверхность. Всё ради сухого эксперимента, доказательства, что ему всё равно. Что этот поцелуй ничем не отличается от поцелуев с другими людьми, что в этом нет ничего особенного, пока он не начинает чувствовать, как методично плавится его собственный мозг, стоит чужому горячему языку коснуться его собственного. Любая связная мысль тут же покидает голову, когда в волосах чувствуется крепкая ладонь Накахары, что тянет волосы, но не так, как это было в пыточной, а более аккуратно и мягко. Когда воздуха перестаёт хватать, он отстраняется первым, стараясь перевести дух. Хотелось грязно выругаться, хотя это было прерогативой Накахары. Хотелось схватить того за крепкое запястье и увести обратно в кабинет рыжего мафиози, чтобы запереть дверь и... — Я ни с кем не целовался за все эти четыре года, — голос слегка хриплый звучит где-то над дрогнувшим ухом. Он лелеял надежду, что Чуя помнит, что Чуя поймёт его. Что Накахара вспомнит тот разговор, когда они делились предпочтениями в постели. Вспомнит, как Дазай сказал, что поцелуи для него табу, что для него это полный акт доверия и намного интимнее, чем секс. И ведь они действительно долгое время не целовались, пока Дазай первым не захотел этого. Детектив чувствует, как Чуя перехватывает инициативу, вгрызаясь в губы шатена. Он не целовал, нет, он именно кусал его, чувствуя, как выступают капли крови. Словно ему было необходимо почувствовать, было необходимо убедиться, что перед ним стоит человек, у которого в венах эритроциты, а не чёртов яд. И Дазай позволяет себя кусать, в отместку накручивая рыжие пряди в кулак и оттягивая, отчего Накахара непроизвольно шипит и поднимает на него взгляд. На дне голубых глаз плещется море ненависти и что-то ещё сродни желанию. — Что, Дазай, в агентстве нет желающих удовлетворить твои извращённые желания, что ты припёрся ко мне? Дазай аж присвистывает. Нет, он знал, что Чуя не блещет умом и эрудицией, но всегда надеялся, что это лишь прикрытие, что Чуя просто прикидывается тупым. А теперь он на полном серьёзе выдаёт это, посчитав, что Осаму пришёл просто, чтобы потрахаться. Где-то внутри глушится гортанный смех. Да, ему было смешно. И от Чуи, что перевернул всю романтичность момента в не пойми что. И с себя, потому что он ведь и не против был такого исхода. Но не сейчас. — Тебе бы стоило прекращать приписывать желаемое за действительное, Чуя, — он одаривает того ответным ядовитым прищуром, растягивая губы в тонкую линию. — Неужели тебе так хочется со мной переспать, что ты в любом моём действии видишь намёки? — Да, — довольно быстро слетает с чужих губ. — Что да? — он слегка хмурится, потому что кажется начинает понимать, что Чуя отнюдь не глупый и только что его переиграл. — Да, я хочу тебя трахнуть, Дазай. Чуя выглядел более, чем уверенным. И его слова вовсе не звучали, как пустой фарс или что он пытается взять Осаму на слабо. Нет, он выглядел абсолютно спокойным и решительным. Впрочем, как и всегда. Чуя всегда отличался прямолинейностью. Перед другими и самим собой. И если он что-то хотел, он это делал. Если он имел какое-то своё мнение, он его высказывал. А Дазай в такие моменты мог только застыть и не знать, куда себя деть, поскольку здесь их бой переставал быть равным. — Мне удалось, наконец, заткнуть тебя? — Чуя разворачивается на пятках и отдаляется, оставляя бывшего напарника стоять одного на крыше. Дазай лишь наблюдает, как за железной дверью пропадает силуэт мафиози, оставаясь находиться в некоторой прострации. Итак, из сегодня он понял, что вновь влюбился в этот маленький сгусток оголённых нервов, который мог одним ударом вышибить все мозги. Понял, что если бы Чуя не ушёл первым, то они бы точно сейчас вжимались в тела друг друга. Что сейчас произошедшее лишь раззадоривает, а не делает больно. Что все старые обиды остались позади, что теперь у них началась новая игра, в которой, как и всегда, не было никаких правил. — Это слишком жестоко, чиби, — язык касается образовавшихся рубцов от укусов на губах.