Ничего не будет, как прежде.

Эти два года были самыми тяжёлыми для Дазая. Он абсолютно не знал куда себя деть, чем ему стоит себя занять. Сначала он рассмотрел это, как отличную перспективу, чтобы отдохнуть от всех обязанностей, пожить для себя. У него остались кое-какие банковские счета, которые мафия не смогла бы отследить, хотя Осаму и был уверен, что Мори в любом случае не объявит его в розыск. В голове было столько идей, как можно провести эти два года, уйдя с головой в кутёж. Можно было позволить себе съездить в соседние города, полюбоваться достопримечательностями, отдохнуть на горячих источниках, отправиться в поход. Но сил не было. Танеда попросил залечь на дно в ближайшие два года. И Дазай, видимо, слишком буквально воспринял это самое "залечь на дно". Он топил себя днями, неделями, месяцами. Дазай почти не выходил из комнаты, которую арендовал на окраине Йокогамы. Редкие вылазки на улицу всегда сопровождались походами в бар, где он бесцельно напивался. А после вновь возвращался, чтобы запереть себя в четырёх стенах и думать. Он в принципе много размышлял обо всём, до тошноты копался в себе, чувствуя, как прогрессирует желание перерезать себе горло, лишь бы перестать чувствовать всё это, лишь бы перестать трепыхаться в жалости к самому себе. Внутренний голос шептал, что нужно ещё немного полежать в тёмной комнате, что нужно поглубже заползти в свою нору и, наконец, издохнуть. Потому что нет смысла, потому что не за что цепляться. Всё, что было важным — всё утеряно. Он прекрасно видел все пропущенные звонки и все гневные сообщения от Чуи. Но у шатена просто не было сил, чтобы говорить, чтобы объясняться. И не было смелости, чтобы увидеть того вновь. Уже бывший мафиози старался смотреть на это, как на необходимую меру, что теперь они будут по разные стороны баррикад и, что Чуя точно не будет с этим мириться. Дазай не понаслышке знаком с собачьей преданностью Чуи. И это так забавляло, ведь рыжеволосый так был негативно настроен к мафии и ко всему, что с ней связано, а что теперь? Пропитан с ног до головы догмами организации. Он стал самым верным сотрудником и отличался исключительной преданностью Мори Огаю. Поэтому Дазаю было сложно представить ситуацию, при которой мафиози смог бы перейти правила организации и выйти на добровольный контакт с дезертиром. Если, конечно, этот контакт не предполагал скорую смерть. А значит, Осаму переживёт этот удар самостоятельно и не будет кормить себя ложными надеждами на чужую снисходительность и понимание. Пока желание увидеть немаловажного человека не перевешивает чашу рациональности. И Дазай правда попытался извиниться, попытался предпринять хоть что-нибудь. Но, как и предполагал, заимел только бóльшую рану. Если Чуя хотел сделать больно — у него получилось. Если хотел показать насколько Дазай проебался — у него получилось. Дазай чувствует вину. У Накахары отлично, просто превосходно, вышло дать понять, кем он теперь считает своего бывшего напарника. И Дазай понимает. Что никогда не будет прощён. Что ему тоже следует отпустить рыжеволосого. Но сердце отчаянно просило о другом. Время не лечит, оно лишь помогает забыть, что боль была. Помогает прийти в себя, оправиться после сильной эмоциональной встряски, но ни разу не излечивает. Дазай смотрит через плечо, и все те два года, что он провёл после ухода из мафии, теперь кажутся чем-то чужим, словно это кто-то другой корчился в углу комнаты и желал себе смерти яростнее, чем когда-либо. Это не он, словно мантру, повторял слова о прощении. Это не он начал утопать в случайных связах, лишь бы залечить хоть как-нибудь разбитое сердце. Кто-то другой, но не он. Словно всё произошедшее приключилось не с ним. Танеда говорил, что эта организация эсперов помогает людям. И, честно говоря, Осаму не очень представлял себя в чём-то подобном. Как кто-то наученный профессионально калечить людей может им помогать? В такие моменты в голове всегда всплывали посмертные слова Одасаку, что так будет лучше. Конечно, не будет легче, об этом и речи не шло, но хотя бы чуточку лучше. Когда Дазай знакомится с Куникидой, то не может избавится от навязчивого чувства дежавю. И Осаму позволяет себе раствориться в этом. По инерции использует все старые шутки, выводит из себя, как только может, а после упивается чужими эмоциями, что фейерверком взрываются. И это до боли знакомое чувство. Но он не позволяет себе оглядываться назад, наивно полагая, что здесь начинается новый виток его жизни. Что всё прошлое, всё произошедшее с кем-то другим, у кого такое же имя и лицо, всё это погребено глубоко внутри и больше никогда не увидит света. Дазай правда надеялся, что все внешние метаморфозы помогут ему измениться и внутренне. --- После последней встречи с Дазаем Чуя действительно переезжает. Время, которое он тратит на обустройство нового местожительства, затягивает его с головой и позволяет отдохнуть от навязчивых мыслей о том, что Накахара мог поступить иначе. Мог, конечно, но не стал. И он не чувствовал своей вины, отнюдь. Он просто устал быть понимающим для Дазая. И если теперь они по разные стороны, то стоило бы к этому привыкнуть. Чуя дал себе слово, что во чтобы то ни стало переживёт эту маленькую трагедию своего сердца. Конечно, вначале было крайне тяжело и больно. Невозможно по щелчку пальцев перестать что-то чувствовать к человеку, к которому тебя тянуло, словно магнитом. С которым ты пережил столько, что любой сценарист позавидует. Но Чуя всегда отличался сильной волей, поэтому, если он на что-то решился, то он доведёт это дело до конца. После переезда он начал погребать себя под толщей работы, не давая себе выходных. Просил у Мори длительные командировки куда угодно, лишь бы не засиживаться на одном месте, лишь бы постоянно быть в движении и не думать о том, о чём зарёкся больше никогда не размышлять. А что, если бы... Чуе никогда не было радостнее, когда у Дазая были проблемы. Он злорадствовал, но вредности ради. Наоборот, он всегда переживал, всегда старался помочь всем, чем только мог. И когда увидел чужие слёзы, когда прижимал к себе содрогающееся тело, он понял, что их отношения больше никогда не смогут стать прежними. Больше не будет того слепого доверия, будет постоянный страх от ожидания ещё одного предательства. Боль это просто боль, от которой Чуя искусно убегает всё это время, пытаясь убедить себя, что ему всё равно, что ему не больно. Что вместо сердца у него в груди кулак. Что он не хочет ввязываться вновь в это дерьмо, называемое Осаму Дазаем. Потому что любить такого человека действительно трудно, а иногда даже невозможно. Пока у одних гимн в сердце звучит, с Дазаем слышишь только посмертную оду. Пока у одних живая вода льётся на душевные раны, залечивая их, с Дазаем выходит только яд, который медленно отравляет всё твоё естество. Любовь к Дазаю схожа с неделей запоя. А потом ещё неделей отхода от запоя. Любовь к Дазаю — это каждый раз натыкаться на перегородку между тобой и им. Даже если кажется, что вы, наконец, стали близки, что между вами больше нет никакой стены, она есть. Почти прозрачная, хрустальная, но есть. И каждый раз об неё разбиваешь в кровь лицо. А потом Чую останавливает сестрица Озаки. Ставит перед фактом, что им необходимо поговорить, и рыжеволосый понимает, что его поймали, что больше не будет возможности убегать. — Ты же понимаешь, что эти чувства не уйдут, если ты будешь их просто подавлять? Её голос шелестит по комнате нежностью, а проницательный взгляд наблюдает за каждым изменением на чужом лице. И Чуя мечется между чрезмерной благодарностью к Коё, которая решает самолично помочь разобраться с чужим душевным смятением. Но между тем он и очень зол, отчего челюсть сжимается до предела и кажется, что вот-вот зубы заскрипят. Он чувствовал себя загнанным зверем, абсолютно не готовым к этому разговору, не желающим думать и пропускать все эти мысли через мясорубку. — От нескончаемого переживания и пережёвывания они тоже никуда не уходят. Что тогда делать? — он позволяет себе фыркнуть, на что получает лишь женскую полуулыбку. — Если ты действительно хочешь оборвать связь, то есть один способ. И Чуя пытается прислушаться к чужому совету. Он выделяет себе целый вечер, выключает уведомления на телефоне, хотя и продолжает беспокоиться, вдруг понадобится его помощь. На самом деле не было нужды проверять телефон каждую минуту, Мори был предупреждён, что Накахаре нужен отдых и полный покой. И это раздражало ещё больше. Словно он какой-то подросток, который не может справиться со своими эмоциями и чувствами. Он глубоко выдыхает, стараясь успокоиться, а после бросает гневный взгляд на подготовленный стул. Анэ-сан порекомендовала ему гештальт терапию. И Чуя, скептично настроенный, не очень понимал, как ему поможет разговор со стулом. Но он пообещал попробовать, поэтому он выключает весь основной свет в квартире, оставляя единственным источником света торшер в гостиной, в которой и располагается. Чуя обходит пустой стул и садится в просторное мягкое кресло, прикрывая глаза. Он пытается расслабить напряжённые мышцы тела, параллельно представляя перед собой сидящего Дазая, что никак не помогало расслаблению. Поэтому, он решает прибегнуть к старым способам, которые помогали безотказно. Уже стоя у винного шкафа, в памяти невольно всплывают картины прошлого, а точнее того самого вечера, когда Дазай в наглую хозяйничал в квартире мафиози. Теперь всё иначе, интерьер поменялся, обстоятельства тоже. И Чуя даже больше не хранит у себя дома виски, раздав бутылки дорого алкоголя Хироцу и Каджи. Меланхолия оседает на плечах, придавливая своим весом и заставляя кончики губ опуститься вниз. Чуя медленно потягивает вино, вновь сосредотачиваясь на задании, которое ему дала Озаки. Перед закрытыми веками вырисовывается расплывчатый образ, который с каждой секундой становится всё более детальным. Вот слегка вьющиеся шоколадные кудри начинают обрамлять острые черты лица. Вот два тёмных глаза, словно дула пистолета, смотрят ровно перед собой. Вот тонкие уста растягиваются в привычной улыбке. На шее, на руках виднеются бинты. И Чуя знает что под ними спрятано, видел не раз исполосованную кожу. На субтильных плечах появляется светлый плащ, от которого тошно, противно, словно это что-то чужеродное, чего не должно быть на Дазае. Но оно есть, и вот весь образ становится почти реальным настолько, что Чуе кажется, что перед ним действительно сидит Дазай. И тут ему нужно начать выговаривать всё, что он думает. Высказать всё, что у него на душе, все свои мысли, чувства, всё-всё. Но он сидит и продолжает смотреть на чужой силуэт в своём воображении, чувствуя ровным счётом ничего. Слова не лезут наружу. Словно ему зашили рот прочной нитью. Чувства и эмоции не вырываются и не обрушиваются гневным потоком. Чуя начинает чувствовать себя глупо. Нет, он чувствует себя самым тупым человеком. Как бы Накахара себя не убеждал в этом, на самом деле он не смог простить. Он правда хотел бы простить Дазая, но просто не видел возможности. И дело даже не в том, что обида является одним из способов не прерывать связь с человеком. О да, Чуя только что прекрасно осознал, что в действительности не хочет прощаться с Осаму. Чуя не мог понять, он не мог осмыслить поступки Дазая, который вместо того, чтобы утихомирить чужую ярость, впал в позицию жертвы. «Так сложились обстоятельства, Чуя, я не хотел». И всё это выливается в огромное чувство презрения, какой-то тупой боли, бесконечного горя. Невозможно осмыслить, как Дазай мог просто так дать себе опуститься на дно. Как Чуя мог полюбить такого человека. Да, Чуе больно. И сейчас он начинает это чувствовать, когда вновь цепляется за воображаемый образ. В груди больно и очень остро. И это всегда было. В Дазае идеально всё. В нём есть всё то, что Чуе нужно. Какие бы склоки между ними не происходили, он всегда знал, что может доверять Дазаю. И если в Дазае всё изумительно, всё прекрасно. То есть одно существенное но — Чуя не может сделать его счастливым. Не может принять эти изменения. Не может смириться с тем, что после разлома жизнь продолжается. Да, другая. Да, по другую сторону. Но она продолжается, надо только приспособиться. Чуя не может, его это отторгает. Как он может выбирать между верностью организации и похождениями с предателем? Чуя не хотел выбирать, он хотел, чтобы всё было, как прежде. Где они всегда рядом, где они всегда в одной лодке и не нужно беспокоиться, что завтра твой самый важный человек может оказаться в списке тех, кто перешёл мафии дорогу. Он медленно открывает глаза и какое-то время пялится в потолок. У него так и не получилось сказать что-либо вслух, но он чувствует себя так разбито и так истощённо, словно провёл лекцию "почему Осаму Дазай должен идти в пешее эротическое" в течение часа без перерыва. Сестрица была права, когда сказала, что подавляя свои чувства, они никуда магическим образом не уйдут. И сейчас Чуя очень остро это чувствовал, боясь, что его сердце сейчас на части разорвётся от осознания простой истины — он правда не хочет терять Дазая, хочет быть с ним. И ему очень совестно, что когда бывший напарник предложил ему перемирие, протянул ему руку, Чуя, как собака, укусил эту самую руку. Взгляд скользит по телефону, что лежит на краю кофейного столика. Накахара закусывает губу. Его одолевает желание написать, позвонить, да хоть почтового голубя отправить, неважно как, лишь бы связаться с Дазаем, лишь бы попросить его о встрече. Но где-то на подсознательном уровне Чуя понимает, что ещё не время, что даже если они встретятся, сказать будет нечего. Потому что все слова исчерпали себя. И он даже берёт в руки телефон, набирает нужный номер, какое-то время следит, как мигает курсор для ввода текста. И блокирует смартфон, откидывая тот в сторону. Нет, он не будет этого делать. Пока не время. --- Над головой мазутное небо, сквозь которое еле пробиваются всполохи солнечного света. Воздух тяжёлый, удушающий, напоминает противные ощущения, когда чужие руки сдавливают горло, перекрывая доступ к кислороду. Свинцовые тучи словно грозились превратиться в тысячи, миллионы пуль и пронзить тело, не оставляя от него ровным счётом ничего, кроме кровавого пятна на асфальте. Дазай смотрит, как неспокойны волны, как морская стихия бушует. Казалось, что вот-вот из глубин выберется легендарный Левиафан и поглотит всех грешников. Осаму не сомневался что первым пал бы жертвой перед морским змеем. А после тучи расходятся, и яркие лучи солнца начинают слепить глаза, щекотать нос. Водная гладь успокаивается, словно убаюканное дитя. Больше не слышно этих громогласных криков, больше нет этой нарастающей тревоги. Дазай прикрывает ладонью лицо и всматривается в небо, по которому проплывали лёгкие, пушистые облака, выстраиваясь в замысловатые фигуры. Отчётливо слышен шелест листвы и тихое пение птиц. Мир вокруг, словно ожил, задышал, заискрился радостью и нежностью. — Вот ты где, — Дазай слышит знакомый голос, оборачивается, но никого не находит. — Я всё не мог до тебя дозвониться. А после вдали появляется силуэт. Он излучает лёгкое свечение, похожее на то, что исходит от солнца. И Осаму не может разглядеть чужого лица, но уверен, что человек улыбается ему. И чем ближе фигура подходит, тем больший жар чувствует Дазай. Жар, который проникает в каждую клеточку тела. Он не обжигает, отнюдь. Он тёплый и приятный, словно сидишь у камина в зимний вечер и греешь ладони. Словно шерстяной свитер, подаренный близким человеком. Словно протянутая рука помощи, не просящая взамен ничего. — Пообещай больше не пропадать, — чужая ладонь ласково касается щеки. Дазай подрывается с постели в холодном поту, тут же ища свой телефон, чтобы проверить входящие уведомления. Но тот лишь оповещает о наступивших трёх часах ночи. Не поверив увиденному, он проверяет почту, проверяет все мессенджеры, но ничего не находит, нигде нет и следа о хотя бы какой-нибудь весточке. И тогда до Осаму доходит, ему всё это лишь приснилось. Некоторые говорят, что если вам снится определённый человек, значит, он о вас думает. Значит, между вами образовалась крепкая энергетическая связь, а сны выступают, как своеобразное место встречи для ваших душ. Дазай в это не верит, решая, что это что-то невозможное. Разве мог Чуя, который оттолкнул его, думать о Дазае сейчас? Если только вновь вспоминает в гневных тирадах. Никак иначе. До самого утра Дазай больше не может сомкнуть глаз.