Звездоносец

Кали

На мгновение никто не шевельнулся. И никто не произносит ни слова. Я стою в коридоре, глядя в широко распахнутые двери с открытым ртом, пытаясь понять, на что именно я смотрю. Помещение за дверью огромное — даже больше, чем стыковочный отсек. Оно занимает всю высоту центральной части корабля. И большую часть пространства занимает чёрная сфера, парящая без всякой видимой опоры примерно в трёх футах над полом. Я тяжело сглатываю. Доктор Верагелен, со своей стороны, выглядит как бамилинг, съевший вармака. Впрочем, она более чем заслуживает самоудовлетворения. Когда ещё целая группа политиков теряла дар речи? — Мы можем войти? — спрашивает Рейн, и в её голосе слышится нетерпение. Она ближе всех ко мне, её отделяет Арик, который следит за тем, чтобы никто не подходил слишком близко, но это не мешает ей оглядываться вокруг него. Она больше похожа на возбуждëнную девушку, чем на верховную жрицу Сестринства. Это заставляет меня обратить на неё внимания больше, чем я ожидала — и, возможно, больше, чем следовало бы. — Конечно. Конечно, — говорит доктор Верагелен, проходя через открытую дверь. — В конце концов, именно для этого я и пригласила вас сюда. Я не замечаю ни её тонкого акцента на слове «этого», ни яростного взгляда, который она бросает в мою сторону, когда думает, что я не смотрю. Рейн подскакивает вперёд, но сопровождающий успевает коснуться её руки, прежде чем она успевает сделать больше одного шага. Она вопросительно смотрит на него, и он едва заметно кивает в мою сторону. Как только он это делает, она в ужасе задыхается, снова пригибает голову и что-то бормочет себе под нос. Я хочу сказать ей, что это не имеет значения — что мне всё равно, кто войдёт первым. Но моя мать живёт ради помпы и обстоятельств, и пока я здесь, представляя её, я должна быть такой же, иначе мне больше никогда не разрешат покинуть планету. А я хочу увидеть множество мест. И может быть, если доктор Верагелен сможет сделать то, о чëм она думает, у меня наконец-то появится время для этого. Но этот второй — или уже третий? — ляп Рейн заставляет задуматься: Зачем Серати отправлять на такое важное мероприятие посла, не имеющего абсолютно никакой формальной подготовки по королевским протоколам? Ни одна планета не имеет смысла так поступать, тем более та, чей свод законов настолько сложен и обширен, что императрица выглядит анархисткой. Я пытаюсь вспомнить, что я слышала о верховной жрице. Не так уж много — Сестринство очень скрытно, — но я знаю, что верховные жрицы обычно не принимают активного участия в политике. Тем не менее их ошибка — не её вина, поэтому я ободряюще киваю Рейн, входя в комнату, а затем обращаю своё внимание на чёрную сферу. Что это? Воспоминание закрадывается в мой мозг — я знаю, что уже видела нечто подобное. Но во сне. Когда мне было тринадцать, я начала видеть странные сны. Сны об умирающем солнце и артефактах, которые, как я почему-то знала, никогда не были сделаны людьми. О полётах в космосе, хотя я никогда не была на космическом корабле. Я рассказала об этом отцу, и он велел мне держать эти сны при себе. Не знаю точно, почему; возможно, он подумал, что маме это не понравится. В хорошие дни я бываю немного странной — последнее, что ей было нужно, это напоминание о том, что я не так уж совершенна. Через два года на моего отца было совершено покушение — худший день в моей жизни, — и я до сих пор никому не рассказывала о своих снах. Сфера высотой примерно с трёхэтажный дом, и она не непрозрачная, как я сначала подумала, а смутно полупрозрачная, хотя я не могу заглянуть внутрь. В центре, прямо напротив меня, есть мотив — он похож на звезду в кольце. Этот образ мне уже снился, и по мне пробегает дрожь. Лаборатория заполнена техниками в облегающих чёрных лабораторных костюмах, все они целенаправленно перемещаются по сфере. По периметру комнаты в определённых точках расставлены охранники, у каждого из них есть лазерные пистолеты и электрические дубинки — неужели доктор ожидает неприятностей? Рядом со сферой установлены строительные леса. Над ней копошатся техники, снимая показания с различных точек поверхности. Другие перемещаются вокруг неё с оборудованием и HUDами. Ещё больше техников со знаками отличия корпорации работают за пультами по всему помещению. Это самая насыщенная лаборатория из всех, в которых мне доводилось бывать, и я не могу не задаться вопросом, что именно доктор Верагелен считает здесь своим. Или, что ещё важнее, что, по её мнению, это делает. Вот почему все охранники так хорошо вооружены? Потому что она считает его настолько ценным, чтобы быть опасным? Сочетание страха и волнения пробегает по позвоночнику, дыхание перехватывает в горле. Неужели это оно? Неужели эта сфера, или что бы это ни было, — то, что мы искали всё это время? Лара, должно быть, думает о том же, потому что она наклоняется к моему уху и шепчет: — Как ты думаешь, что это? — Понятия не имею. — Но это не совсем так. Это инопланетный артефакт. Большой. Это чертовски удивительно. И вдруг мои пальцы начинают чесаться от почти непреодолимого желания подойти ближе. Прикоснуться к нему. — Ну, это явно очень впечатляет, — говорит посол Келларп, улыбаясь так, что видны красноватые зубы. — Но что это такое? — Это гептосфера, — отвечает мужчина, сопровождающий верховную жрицу, голосом, лишённым эмоций. — Это от Древних. Я никогда раньше не слышала термина «гептосфера», но, услышав от него подтверждение того, что я уже подозревала о Древних, я повернулась, чтобы изучить еë. И не только я. Впервые с тех пор, как мы попали на Целестис, доктор Верагелен выглядит почти… довольной. — Так и есть. — Она смотрит на мужчину так, словно он её звёздный ученик. — А вы? — Я Меррик, мэм. Из Сестринства Света. Вторичный делегат от Серати. Я бросила на него быстрый взгляд. До сих пор я избегала смотреть на него слишком пристально, боясь, что в конечном счёте буду пялиться. Ведь своим высоким худощавым телом, загорелой кожей и платиновыми волосами он так напоминает мне моего отца, что у меня сердце замирает. Мой отец был самым лучшим человеком, которого я когда-либо знала, и я до сих пор скучаю по нему каждый день. Я отодвигаю воспоминания на задворки сознания и погружаюсь в настоящее. — Где вы нашли? — спрашиваю я. И почему я не слышала о ней раньше? Конечно, мама рассказала бы мне о такой удивительной вещи, как гептосфера, если бы знала о ней. А если она не знает о её существовании, то доктору Верагелену придётся ответить на множество очень неудобных вопросов. — Она была обнаружена на Асккандии почти двадцать лет назад, — отвечает она мне. — Глубоко в горах Родос. По какой-то причине, после того как, как мы полагаем, он пролежал под землёй несколько веков — если не дольше, — он начал излучать какой-то сигнал, который мы и засекли. Раскопать его и доставить за пределы планеты оказалось непростой задачей. Императрице пришлось прислать нам на помощь свои лучшие исследовательские и строительные команды. Целестис был спроектирован и построен специально для проведения исследований в гептосфере. Значит, моя мама знает об этом. Но почему она не рассказала мне об этом раньше? Она знает, как меня интересуют Древние — и как я хочу найти способ спасти нашу систему. Но императрица делает всё, что ей вздумается. Может, у неё была причина не говорить мне, а может, и нет. Я знаю только, что эта поездка вызывает гораздо больше вопросов, чем даёт ответов. — Но что она делает? — требует посол Терра. Кажется, вся комната затаила дыхание в ожидании ответа учёного. Впервые она выглядит немного неуверенной. — На самом деле мы не знаем. — Она поднимает руку, и по лаборатории проносится ропот разочарования. — Но наши исследования позволяют предположить, что это ключ к возрождению нашего умирающего солнца. — Так это оно? — говорит посол Келларп. — Это то, что вы используете, чтобы спасти нас? — Так и есть, — подтверждает доктор Верагелен уверенно. — Мы находимся на стадии раскрытия всех еë секретов, и скоро нам станут подвластны еë грозные силы. — Удачи вам, — пробормотал Меррик. Его голос лишён эмоций, но руки сцеплены в кулаки, и я чувствую, что он потрясён больше, чем хочет выдать. Конечно, он расстроен. Сестринство Света провело последние несколько тысячелетий, молясь лишь о том, чтобы солнце померкло… чтобы они могли спасти всех нас. Теперь все остальные пытаются остановить его первыми. Это главный постулат их религии — приветствие Умирающего Солнца — заимствованный у цивилизации, которая, похоже, населяла эту систему до нас. Древние, как их называет Сестринство, оставили остатки развитой цивилизации на девяти планетах, хотя в основном они были сосредоточены на Серати, самой близкой к Солнцу планете и самой… неудобной для жизни человека. Изучая инопланетную цивилизацию, первые сератианцы пришли к выводу, что Древние были создателями системы, и стали верить, что в какой-то момент солнце откажет, но Древние вернутся в нашу систему, чтобы вернуть её к жизни и спасти всех нас. Появилась религиозная группа «Сестринство Света», утверждавшая, что умирающее солнце принесёт время великих перемен и просветления, и даже предсказывавшая возвращение Древних. Конечно, никто не знал, когда именно должно умереть солнце — но не скоро. А значит, и беспокоиться не стоит. По правде говоря, на многих планетах — особенно на таких гостеприимных к человеческой жизни, как Асккандия, — Сестринство вообще почти не присутствовало. Асккандийские дети росли на легендах об Умирающем Солнце, но они считались скорее фантазией, чем пророчеством. Затем, два десятилетия назад, всё изменилось. Это было примерно тогда, когда появилась гептосфера? Интересно. Несмотря на то что последствия были незамедлительными и ужасными: разрушение экосистем, упадок сельского хозяйства и участившиеся вспышки на Солнце, Сестринство объявило это чудом, ответом на их молитвы, и что нам нужно верить, и всё будет открыто. Люди со всех семи обитаемых планет начали массово обращаться в веру. Сестринство не комментирует это. Наверное, они думают, что должно произойти какое-то чудо. К сожалению, остальные — и Императрица в том числе — просто хотят остановить нас, чтобы мы не превратились в дым. Какой бы доброй ни казалась эта верховная жрица, сейчас нам не нужна вера. Нам нужна наука. Я бросаю взгляд на Рейн, ожидая увидеть на её лице тот же гнев, что и на лице её сопровождающего. Но она только смотрит с любопытством, её взгляд прикован к гептосфере, словно она хочет прикоснуться к ней так же сильно, как и я. — Мы можем потрогать её? — спрашиваю я. Почему бы и нет? Но когда я подхожу ближе, охранник доктора Верагелена — с упругой попкой и острой челюстью — делает шаг вперёд, преграждая мне путь. И он достаточно велик, чтобы остановить меня на месте. Я почти чувствую, как Арик и Вэнс напрягаются за моей спиной. Даже Лара напрягается, словно готовая броситься между мной и этим красавчиком. Я поднимаю руку, чтобы удержать их, и переключаю внимание на охранника. Довольно редко кто-то бросает вызов члену Правящей Семьи, а в тех случаях, когда это случается, человек обычно спотыкается о самого себя, когда отступает от своей ошибки. Но этот парень не отступает. Нет. Вместо этого он стоит на своём, его тëмно-карие глаза смотрят в мои с наглостью, которая очень похожа на вызов. Эта наглость неоправданна — я уверена, что мы никогда не встречались. Я не помню, чтобы видела его на Асккандии, а он определённо тот, кого я бы запомнила. В конце концов, довольно трудно забыть самого яркого парня, которого я когда-либо видела, — особенно если он явно обладает характером бешеного дрокарая. Может, ему не понравилось, что я на него глазела раньше. — Отойди, — приказывает Арик голосом, не терпящим возражений. Парень не сдвигается с места, хотя наклоняет голову так, что кажется, будто он слушает какую-то музыку, слышную только ему. И хотя какая-то часть меня не хочет ничего больше, чем стоять здесь и обмениваться с ним взглядами, я с болью осознаю, что сейчас мы привлекаем к себе много внимания. Внимание, которое должно быть приковано к доктору Верагелену и гептосфере, а не к поединку между мной и каким-то охранником. Поэтому я отступаю назад, не обращая внимания на триумф, который ненадолго вспыхивает в глубине его глаз. У меня есть дела поважнее, чем какой-то заносчивый придурок, который рвётся к власти. Судьба нашего мира — всей нашей солнечной системы — висит на волоске. — Конечно, вы можете к нему прикоснуться, — говорит мне доктор Верагелен, когда я снова поворачиваюсь к ней. Она бросает на охранника раздражённый взгляд, на который он отвечает выражением лица, настолько безвкусным, что оно кажется искусственным. — Прошу прощения, если у вас были какие-то сомнения на этот счёт. Рядовой Йен, как и все мы, просто очень бережно относится к гептосфере. — Всё в порядке, — говорю я ей, потому что так оно и есть. Научные открытия — особенно такого масштаба, как она пытается сделать, — гораздо важнее, чем потакание моему любопытству. Чтобы доказать это, я намеренно засовываю руки в карманы плаща, когда продолжаю обходить сферу. — Мне достаточно просто посмотреть. Она всё ещё выглядит обеспокоенной. — Нет, правда. Если хотите потрогать, всё будет более чем нормально. Это интересный опыт. — Она поворачивается к остальным делегатам. — На самом деле, любой из вас может потрогать сферу, пока находится здесь. Она сделана из очень необычного материала, и, насколько мы можем судить, она не поддаётся повреждениям. Она едва успевает закончить фразу, как все бросаются к сфере. Каждый протягивает руку, чтобы прикоснуться к ней, и восклицает о том, как странно она ощущается. Прохладная, горячая. Гладкая, неровная. Материальная, неосязаемая. Кажется, каждый испытывает что-то своё, и теперь мне хочется прикоснуться к ней как никогда, чтобы узнать, каково это для меня. Но взгляд на рядового Йена только укрепляет мою решимость не показывать, насколько я заинтересована. Он наблюдает за мной с выражением, которое напоминает мне выражение лица моей матери, когда она ждёт, что я что-то испорчу, чтобы вцепиться мне в горло. Я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие — так же, как и ей. Я понятия не имею, кто нассал этому парню в «Лунные мальвы» и почему он решил выместить злость на мне, но он это сделал. И это раздражает меня настолько, что я с интересом отвечаю на его взгляд, а затем намеренно обхожу на сто восемьдесят градусов вокруг гептосферу, чтобы мне не пришлось терпеть, как он следит за каждым моим движением. Конечно, я не могу подойти к нему близко, учитывая, сколько членов делегации сейчас толпятся вокруг него. Я могла бы пробиться внутрь силой — принцесса в любой момент может оказаться лучше посла, — но это не тот правитель, которым я хочу быть. Поэтому вместо того, чтобы сосредоточиться на гептосфере, как остальные, я поворачиваюсь к консоли, расположенной вдоль стены позади меня. На вид она отличается от остального компьютерного оборудования в лаборатории, и я догадываюсь, что это, должно быть, какая-то панель управления для соотнесения всей информации о сфере. Панель сложная и замысловатая, и я не могу не почувствовать лёгкое волнение. Я нахожусь в комнате с чем-то, что было создано древней расой так много лет назад, что их история — скорее гипотеза, чем факт. Я не могу даже предположить, что делают все эти элементы управления, но, вероятно, доктор Верагелен уже имеет какое-то представление, учитывая, что она работает с этой штукой уже около пяти лет, а может, и дольше, если изучение началось до завершения строительства «Целестиса». Над доской — масса экранов. Их десятки — некоторые маленькие, некоторые большие, некоторые гигантские, и все они получают постоянный приток информации, судя по тому, с какой скоростью данные прокручиваются на экранах. Неужели это результаты работы лаборантов, снимающих показания в гептосфере в режиме реального времени? Одна мысль о том, что из древнего артефакта можно извлечь столько информации, просто завораживает. Я наклоняюсь поближе, чтобы проверить, как раз в тот момент, когда воздух наполняется грохотом, а по кораблю пробегает мощная дрожь. После этого наступает мгновение абсолютной тишины, а затем лабораторию сотрясает взрыв. Я успеваю подумать: «Какого черта?», — а затем лечу назад. Боль пронизывает меня насквозь, когда я врезаюсь во что-то твёрдое. Затем всё вокруг становится чёрным.