Звездоносец

Кали

Моя мама говорит: «Чтобы получить то, что хочешь, улыбайся, пока не придёт время не улыбаться». И пока мы летим в космосе, не имея абсолютно никакого пункта назначения, мне хочется думать, что я действительно достигла той части, где «пора не улыбаться», но я не думаю, что это так на самом деле работает. Мама учила меня, что улыбка не имеет ничего общего со счастьем — это способ вызвать желаемую реакцию. И не улыбаться — это то же самое. Она заставляла меня тренировать свою царственную улыбку — не говоря уже о царственно-скучающем выражении лица — перед зеркалом с четырёх лет, и где-то к десяти годам это стало второй натурой. Она говорила мне, что это укрепляет мою броню, потому что мы должны быть сильными ради блага системы. Только сейчас это не кажется второй натурой. Я пытаюсь улыбнуться — правда, пытаюсь, но моя нижняя губа отказывается перестать дрожать. Я крепко сжимаю её зубами и моргаю от внезапной подозрительной дрожи в глазах. Если эмоции запрещены, то слëзы — удел хуже смерти. Я вижу, как позади «Целестис» разваливается, гладкая внешняя оболочка складывается, как и положено всем имперским космическим станциям в случае критической ошибки, чтобы мы не засыпали систему смертоносными обломками. И я изо всех сил стараюсь не дать волю своему воображению, представляя, что, должно быть, случилось с Ларой, Ариком, Вэнсом и всеми остальными бедолагами, оставшимися на борту. Может быть, все они спаслись после нас. Но я знаю, что это выдача желаемого за действительное — по словам моей мамы, это просто эскапизм для масс, которому не стоит потакать. Мы обязаны думать наперёд. Думаю, неважно, что Лара и остальные погибли на корабле — возможно, это было благословением, учитывая, что остальные сгорят в недалеком будущем. «Целестис» была нашей надеждой на спасение, а теперь она превращается в пепел. А я? Я так надеялась, что наконец-то смогу быть полезной. Принести пользу. Ха. Все приспешники императрицы, несомненно, скажут «я же говорил», как только узнают о случившемся. Более чем вероятно, что они также найдут способ свалить всю вину за эту катастрофу на меня. Я уже слышу, как они шепчут моей матери, что я взорвала «Целестис» по чистой некомпетентности. Или, что ещё хуже, из злобы. Я никогда не была популярна в Совете — или в высшем эшелоне Правящих Семей, и не только потому, что они надеются занять место моей семьи в иерархии. Большинство из них были против брака моей матери с моим отцом, потому что он не был одним из них. Он был священником из Серати — частью делегации в Асккандию, — когда встретил мою маму и влюбился. Отец часто рассказывал мне эту историю, когда я не могла уснуть, и я всегда её обожала. Конечно, это было до того, как я поняла, что их любовь была односторонней и что моя мать скрывала от него своё истинное презрение в течение тех лет, когда он был ей нужен, и ни секундой больше. Она улыбалась, пока не пришло время не улыбаться… и мы с отцом расплачиваемся за это. Большинство приспешников считают, что у меня слабая кровь, потому что мой отец был не из Асккандии и даже не из одной из правящих семей. А мне всё равно. Я бы ни на что не променяла его кровь. Бездна печали манит, как и каждый день после его смерти, но я игнорирую еë… как и каждый день после его смерти. Пора подвести итоги и решить, куда двигаться дальше, в прямом и переносном смысле. Если бы я хотела бесцельно дрейфовать по космосу, то могла бы просто спрыгнуть с «Целестис» в скафандре и надеяться на лучшее. Потянувшись вниз, я подцепила свободную прядь ткани с обтрëпанного подола моих императорских регалий. Платье задралось чуть выше колена, обнажив больше, чем я когда-либо показывала раньше. И босые ноги, грязные босые ноги. Мантию я потеряла где-то на бегу от лаборатории до стыковочного отсека — хотя это точно не потеря. Как по мне, так это избавление от плохой моды, но Лара бы впала в ярость, если бы увидела меня сейчас. Вся её тяжелая работа свелась к этому. При мысли о ней моя нижняя губа снова начинает подрагивать, и я закрываю её, изгоняя из головы, даже когда сжимаю губы так плотно, что болит челюсть. Что бы мне сказала мама? Когда-нибудь я смогу думать о Ларе, когда смогу сделать что-то позитивное с этим воспоминанием. Только не сейчас. А может, и никогда, учитывая, что я застряла на куске космического мусора, который, скорее всего, распадётся вокруг нас в любую секунду, оставив нас парить в космосе целую вечность. Добавьте к этому компанию, в которой я сейчас нахожусь, и что будет дальше, можно только гадать. Особенно если учесть, что все в этой группе, похоже, заботятся только о себе и ни о ком больше — за исключением, может быть, Йена, который заботится о Милле, кем бы она ни была. Я знаю только, что он был готов без раздумий вскочить на борт этой штуки только ради шанса спасти её. Хотелось бы думать, что это делает его благородным, но на самом деле это лишь делает его ещё более опасным. Я чувствую, что кто-то смотрит на меня, и поднимаю взгляд, чтобы увидеть Бекетт, сбежавшую из тюрьмы «Реформатор». Она прислонилась к консоли, и у неë снова тот взгляд, который я не могу расшифровать, но уверена, что он не означает ничего хорошего. Когда она замечает, что я наблюдаю за ней, её губы кривятся в маленькой улыбке, и она помахивает пальцами, отчего по позвоночнику пробегают мурашки беспокойства. Я говорю себе, что это потому, что она могла сделать что угодно, чтобы заслужить место на корабле. Насколько я знаю, она может быть убийцей пруфлингов, канадосов и малышей-варленов и заслуживает всего, что с ней случится. А может, её подбросили на «Целестис», чтобы саботировать её. Она даже может быть частью Восстания. Я стиснула зубы при этой мысли — я ненавижу повстанцев и всё, за что они выступают. Они убили моего отца. Разнесли его на столько кусков, что даже не осталось тела, чтобы похоронить. Но когда я снова смотрю на Беккет, обе её руки подрагивают. Они висят у неё по бокам и покрыты такими же тёмными пятнами, как и вокруг глаз. Словно почувствовав мой взгляд, она сжимает левую руку в кулак. Это скрывает пятно, но не мешает ей дрожать. Я вспомнила замечание Йена о том, что они проводят незаконные эксперименты на Целестисе. Если честно, они должны быть незаконными — моя мать, может быть, и политический деятель, но она ни за что не допустит экспериментов над своими гражданами. Но это не значит, что доктор Верагелен не взяла всё в свои руки. Возможно, она сделала с Бекетт нечто большее, чем просто шрам на коже. Возможно, она повредила её разум. А это значит, что я не могу просто считать её плохим человеком, который думает обо мне ужасные вещи. Может, она просто… сломлена. Если это так, я должна хотя бы попытаться быть доброй к ней. Я улыбаюсь в ответ, пытаясь придумать, что сказать. Но она встречает мою улыбку взглядом полного и абсолютного презрения, а затем намеренно поворачивается ко мне спиной. Я начинаю злиться, но тут вижу надпись на спине комбинезона Бекетт. Заключённый 826. Возможно, её презрение оправдано. Я перевожу взгляд на Макса, который только что встал с сиденья рядом со мной. Он всё ещё в форме охранника, но я удваиваю своё прежнее впечатление, что ни он, ни Йен на самом деле не охранники. Теперь, когда я могу думать немного чётче, становится ясно, что они были на Целестисе только для того, чтобы выследить эту Миллу. Отчасти я думаю, не взорвали ли они «Целестис», чтобы скрыть свой побег на тюремном корабле. Если так, то они облажались, поскольку «Реформатор» тоже был уничтожен… что делает их некомпетентными, а также вооруженными и опасными лжецами. Хотя трудно думать о Максе в таком ключе, когда он поднимает взгляд и одаривает меня ухмылкой и очень озорным подмигиванием, на которое я внутренне борюсь с желанием не ответить. Несмотря на всё, что я понимаю, он не может мне не нравиться. Гейдж тоже встал со своего места и возится с одной из панелей управления на задней стене. Из всех на корабле он кажется самым милым и простым. Но, как я понимаю, он всё это время работал с Максом и Йеном, так что, возможно, он не так прост, как кажется. На другой стороне треугольного моста стоят Рейн и Меррик, их головы расположены близко друг к другу. Рейн мне очень нравится, а вот в Меррике я не уверена — несмотря на то, что он напоминает мне моего отца. В нём есть какая-то сдержанность, которая заставляет меня подозревать, что мы ещё не увидели настоящего человека. Несмотря на то что он посвятил свою жизнь Сестринству, он двигается как боец и выглядит немного старше остальных — возможно, ему около двадцати. Но, несмотря на то что Рейн мне нравится, они всё ещё являются представителями Сестринства, а значит, их планы — поклоняться Умирающему солнцу, даже ускорять его гибель — всегда будут противоречить нашим — спасать его любыми способами. Так может ли кто-то из нас по-настоящему доверять им? Рейн — самый маловероятный посол из всех, с кем я когда-либо сталкивалась, — а я знаю, какими бывают политики, — так неужели Сестринство каким-то образом узнало о гептосфере и работе доктора Верагелена и решило уничтожить её? Они сами чуть не погибли, но мученики вряд ли редкость в религиозных организациях. А вот и Йен — худшего и самого несносного я приберегла напоследок. Сейчас его длинное худощавое тело раскинулось в капитанском кресле, хотя он и отказался от всякого притворства, что действительно управляет этой рухлядью. Его глаза полузакрыты, а на красивом лице задумчивое выражение, заставляющее меня гадать, о чем он думает. Может быть, о Милле? Или о том, как катастрофически неудачно сложился его план? Чувствует ли он себя ответственным за то, что случилось с «Целестис», и за тот беспорядок, в котором мы сейчас находимся? Приходится напоминать себе, что он фактически спас мне жизнь — думаю, я бы потеряла сознание, если бы он не вытащил меня из зоны обеззараживания, когда это произошло. А ещё я напоминаю себе, что у него, скорее всего, был скрытый мотив. Что он просто думал о том, как сбежать и как использовать меня в качестве заложника. По правде говоря, кажется, что почти у каждого на этом корабле могла быть причина взорвать «Целестис». А это значит, что мне нужно не терять голову. Мне нужно увести остальных в безопасное место. И только у меня есть план, как это сделать. Я оглядываю остальных и решаю, что пришло время сообщить им о своём плане. И самое время доказать, каким грозным лидером я могу быть. Потому что если человек, взорвавший «Целестис», находится на этом корабле, я не позволю ему уйти от ответственности.