Проблема Осаму Дазая

      Дазай хотел провалиться в сон, проматывая очередной скучный день, но просто взять и сомкнуть глаза никак не получалось. Температура давила на затылок и делала остальное тело тяжёлым, чувствительным и неповоротливым. К середине дня заныл желудок, напоминая своему хозяину, что одного банана для нормального функционирования ему маловато. Осаму поднялся с постели, набрасывая поверх футболки серый тёплый кардиган, и отправился на кухню, вспомнив о еде в холодильнике. Чуя сварил ему суп, потушил мясо и спросил, нужно ли приехать. Подобные действия поражали своей заботливостью, заставляя Дазая по инерции искать среди них подвох. Он не сомневался, что Накахара способен на внимательность и бережность по отношению к кому-то, но, в самом деле, не к Дазаю же?       На кухне Осаму приоткрыл окно, проветривая застоявшийся воздух. Достав из холодильника суп и мясо, он положил в две тарелки оба блюда, решив, что для ускорения выздоровления ему нужны силы. Разогревая еду в микроволновке, он немного поёжился от осеннего ветра. Вообще-то, в это время года в Йокогаме всегда было тепло, но любое изменение температуры ощущалось Дазаем чрезмерно остро. Достав суп и мясо, он вернулся к столу, забираясь на диван, на котором прошлой ночью спал Чуя.       Суп желанным теплом опустился в желудок — всё же немного обидно, что Дазай не мог распробовать его вкус. Мясо, тушёное с овощами, таяло во рту: где Накахара научился так хорошо готовить? Или это виновато его пристрастие к прелестям богатой жизни? Дорогие вина, утончённая квартира, всегда эффектный образ, который Осаму так по-дурацки высмеивал, теряясь в эмоциях — Чуя словно был рождён для роскоши, а качественная вкусная еда логично вписывалась в его art de vivre. Только внутренне Накахара не отличался деликатностью: всегда вспыльчивый, грубый и разрушительный. Сплошные противоречия, которые отчего-то совсем его не портили.       Закончив с обедом, Дазай помыл тарелки и отправился обратно в кровать. Хотелось чем-нибудь занять руки и мозг, чтобы не перечитывать последние сообщения Накахары и не гадать, приедет ли он вечером. Сообщение Осаму давало понять, что он не против, но вместе с тем было отстранённо-ироничным, словно ему всё равно, так что Накахара имел полное право послать его подальше вместе со всем этим фарсом. Дазай был в портовой мафии за умение просчитывать чужие ходы и никогда не имел с этим проблем — даже в отношении своего напарника он всегда делал правильные выводы, но в последнее время видеть Чую насквозь совсем не получалось. Эмоции, которых всегда было в излишке рядом с ним, стали запутаннее, сложнее и сильнее, мешая мозгу осуществлять холодный расчёт. Дазай не мог позволить себе признать подобное.       Он закапал в нос капли и перевернулся на бок, надеясь проспать хотя бы несколько часов. Невозможность что-либо делать ужасно его угнетала, он не мог даже торчать в телефоне из-за слезящихся глаз. Хотелось вернуть прохладные ладони на лоб и щёки, хотелось, чтобы кто-то беспокоился, считая его пульс, или просто сидел рядом, не давая скатиться в уныние. Дазай поморщился: слабые, непривычные, странные желания, которых не возникало прежде — пока Чуя не показал, как легко можно подсесть на его заботу. Раньше он болел в одиночестве или под строгим присмотром Мори, а Накахара был рядом лишь в моменты смертельной опасности, порой буквально вытаскивая Дазая с того света. В ночной горячке, несмотря на бред и сильный озноб, не было никакой смертельной опасности. А Чуя всё равно остался с ним.       Осаму задремал, окончательно растрепав пушистую чёлку. Его непослушные волосы всякий раз вели себя непредсказуемо после мытья, придавая образу Дазая обманчиво-невинный вид. Он пользовался феном, разве что, перед свиданиями, но девушкам нравилась его мягкая небрежность, а ему нравились их пальцы в его волосах. Сон накрыл его красочными образами: Осаму снились дни, проведённые в портовой мафии, лица знакомых, неповторимая Йокогама в лучах закатного солнца. Температура вносила свои коррективы, заполняя греющие душу картинки абсурдными переходами, резкими сменами и бессмысленными диалогами. Поверхностный сон сменялся глубоким, и Дазай сам не заметил, как проспал до самого вечера.       Он уже начал привыкать к тому, что внеплановый дневной сон каждый раз выбивает из колеи: открыв глаза, Осаму временно потерялся в пространстве. Узнав собственную квартиру, он выдохнул, перевернулся на другой бок и обнаружил полоску света, ведущую прямиком из кухни. Окончательно проснувшись, Дазай прищурился: Чуя всё-таки приехал? Воспользовался ключами и даже не разбудил его? Приподнявшись в положение сидя, Осаму проморгался: нет, всё-таки эти больничные дни слишком жестоко стирают любые ощущения времени — он опять не мог разобраться, который час.       Достав до телефона, он увидел, что проспал до десяти вечера. Если бы подобное случилось с ним в обычном состоянии, он бы ни за что не смог уснуть ночью. Впрочем, режим Дазая оставлял желать лучшего: работа в портовой мафии крайне отличалась от стандартного графика. На кухне послышались звуки каких-то манипуляций с посудой. Это было ужасно неловко: им что, нужно теперь разговаривать, как обычным людям? Странно будет зайти на кухню и начать с оскорблений в сторону человека, который по доброй воле приехал к больному напарнику. Ещё страннее будет ввалиться с благодарной улыбкой и объятиями. Дазай проморгался снова.       Сняв с себя кардиган, он остался в одной футболке; подумав пару секунд, Дазай замотался в одеяло и вышел в коридор. Насторожился, обронив по пути мысль, что на кухне может сидеть не Накахара. Это было похоже на паранойю, однако врагов у мафии и персонально у Дазая было так много, что не думать об этом было бы совсем безответственно. Он почувствовал облегчение, обнаружив напарника, по-хозяйски сидящего на диване. На столе красовалась тарелка с тушёным мясом и бокал красного вина — Осаму почти состроил обиженную гримасу, поймав чужой самодовольный взгляд. Чуя сидел в шляпе, словно забыл снять её в прихожей; такое иногда случалось с ним, когда элемент одежды настолько «прирастал» к нему, что переставал ощущаться.       — Что отмечаешь? — будничным тоном спросил Дазай, опускаясь на тот же диван. — Или просто решил поиздеваться над больным человеком, которому нельзя алкоголь?       — Сдачу отчёта, — довольно ответил Накахара практически без раздражения. — На мой взгляд, справедливо. Я его сдал, мне и пить.       — Туше, — он протёр глаза, зевая в одеяло.       — Ты бы лучше не шастал лишний раз, — вкрадчиво проговорил Чуя, сделав глоток. — Температура может подскочить.       — Я и так проспал полдня. Даже не слышал, как ты пришёл, — ответил Осаму, невольно наблюдая за тем, с какой элегантностью Накахара ест мясо. Как если бы он никогда не знал жизни на грани выживания. — К тому же, чего мне бояться? Мой напарник же дотащит меня до постели, случись что? — полыхнули лукавые черти на дне дазаевских глаз.       — А ты только этого и ждёшь, Дазай? — хмыкнул Накахара, глянув на него.       — Конечно, — из них двоих алкоголь пил Чуя, но повело почему-то Осаму. — Всегда забавляет, когда маленький человечек меня куда-то тащит.       — Забавляет, да? — щёки Накахары слегка покрасневшие; Дазай сделал вывод, что это уже не первый его бокал. — То, что ты чёртов мазохист, я знаю. И всякий раз пытаешься вывести меня из себя, когда я говорю что-то… что тебя задевает. Я знаю тебя, Дазай, хоть ты и считаешь себя ходячей загадкой, — его слова лились без остановки, и Осаму слушал, не перебивая. — Только сейчас я пьян, а ты под температурой, как насчёт небольшого уговора? Ты не будешь портить мне вечер, а я не буду ухудшать твоё состояние, — и он протянул руку.       Его слова Дазай разбирал по слогам, отыскивая двойные смыслы и скрытые послания, которые явно проскакивали в речи нетрезвого напарника. Чуя говорил об одном, подразумевая другое, но сильнее всего Осаму напугала фраза «я знаю тебя». С каких это пор? Как он упустил такое? Чуя казался сейчас необъяснимо мудрым, рассуждая вслух об их отношениях, и Дазаю казалось, что ему известно что-то ещё. Что-то такое, чего не знает сам Дазай. Но это же невозможно, так? Чуя не мог понять что-то раньше него.       — Мы вернёмся к этому разговору, — осипший голос Осаму прозвучал серьёзно. — Но сейчас… уговор, — он сжал чужую ладонь через перчатку. Руки Чуи, вопреки всяким шуткам, были лишь немного меньше его собственных. — Может, позволишь мне сделать небольшой глоток? В честь нашего перемирия? — Дазай кивнул на бутылку вина.       Бокал, стоящий на мойке, засветился красным цветом и оказался в руке Накахары. Он взял бутылку, в которой, если верить внимательности слезящихся дазаевских глаз, оставалось уже меньше половины, и налил буквально два глотка. Картина показалась Осаму смешной: если бы не обстоятельства, можно было бы решить, что Чуя жадничает. Несмотря на свою любовь к дорогим винам, Накахара никогда не был жадным. Он делился с Дазаем алкоголем, прекрасно понимая, что тот не сможет всецело оценить все тонкости и нюансы. Воспитание Коё проскакивало в поведении Чуи регулярно, Дазай же упустил все эти уроки изысканности.       — Ты всё ещё не чувствуешь запахи? — Накахара протянул ему бокал.       — К сожалению, нет, — с какой-то глупой надеждой Дазай поднёс вино к носу и вдохнул. — Ничего.       — Очень жаль, это потрясающее вино, — Чуя немного придвинулся, поднимая бокал вверх и предлагая напарнику чокнуться. — За перемирие.       — За перемирие, — звякнув своим бокалом о чужой, Осаму сделал глоток. — Придётся верить тебе на слово.       — Не в первый раз, — пожав плечами, ответил Накахара и осушил свой бокал.       — Опиши мне вкус, — Дазай прилёг, уложив голову на спинку дивана.       — О, здесь абсолютно точно чувствуется вкус гвоздики, чёрной смородины, — Чуя налил в бокал остатки вина, охотно отзываясь на просьбу напарника, — и шоколада. Вино полнотелое и яркое, к нему подошло бы что-нибудь острое, но мясо, что я приготовил, тоже сойдёт.       — Если бы не мафия, ты бы точно подался в сомелье, а? — вполголоса обронил Осаму и сделал финальный глоток, позволяя фантазии дорисовать насыщенный вкус.       — Если бы не мафия, я бы вряд ли начал разбираться в вине, — лаконично отрезал Накахара.       — Вот видишь, какой я молодец, что затащил тебя сюда, — отставив бокал на стол, Дазай обратно завернулся в одеяло и прижался виском к спинке дивана, поворачиваясь корпусом к Чуе.       — Я видел сегодня Акутагаву, — Накахара перевёл тему, не желая предаваться воспоминаниям об их знакомстве.       — Правда? И что скажешь?       — Босс попросил присмотреть за ним, пока ты болеешь, — Чуя тоже повернулся к собеседнику корпусом, поджав ногу на диване. — Довольно толковый он парень. Не понимаю, почему ты так строг с ним.       — Именно поэтому, — лениво протянул Дазай. — У парнишки серьёзная сила, я хочу, чтобы он соответствовал ей. Может быть, однажды он заменит «Двойной чёрный». Не знаю, как тебе, а мне бы хотелось, чтобы у нашего дуэта была достойная смена.       — Не хочу давать непрошенных советов, но Рюноске тебя уважает и робеет перед тобой, как и прочие идиоты, — Чуя глотнул вина, пожимая плечами. — Думаю, похвала с твоей стороны нехило его замотивирует.       Дазай не стал ничего отвечать, как не стал и кривиться, словно Чуя сказал какую-то глупость. Было странно видеть перед собой подвыпившего напарника, находясь при этом в трезвом сознании. Не считая температуры, конечно. Накахара на удивление складно разговаривал, не заплетаясь языком, не терял лица, как многие пьяные люди, да и соображал, вроде как, оперативно. В его движениях появилась какая-то ленивая грация, а острые опасные скулы по-прежнему были окрашены в притягательный красноватый оттенок. Чуя коснулся волос и наконец обнаружил на себе шляпу. Дазай увидел, как тот ухмыльнулся самому себе и снял головной убор, положив его на стол. Вьющиеся огненные волосы упали на лицо, а Осаму продолжал наблюдать за ним, околдованный красотой напарника.       — Сказать честно, Чуя, я не думал, что ты действительно приедешь, — Дазай подал голос после продолжительного молчания.       — Твоя ночная лихорадка выглядела так себе. Подумал, не будет лишним тебя подстраховать.       — Спасибо, — ему хотелось сказать «за всё»: и за еду, и за лекарства, и за каждый грёбанный раз, когда Чуя спасал ему жизнь.       — Ого, — хмельной взгляд синих глаз метнулся прямиком в Осаму. — Ущипните меня, я что, только что услышал слова благодарности от Дазая?       — Ты сам сказал: у меня температура, вот и несу всякий бред, — едва ли не с кокетством ответил Дазай. — Ладно, Чуя-Чу, я вернусь в постель.       — Доброй ночи, скумбрия, — бросил Накахара и уткнулся в экран телефона.       Дазай поднялся с дивана чрезмерно резко для своего состояния, отчего его немного повело в сторону. Ощутив на себе чужой внимательный взгляд, он обернулся и с самой озорной улыбкой выдавил: «Всё в порядке», поспешив покинуть кухню. Стыдно даже думать о том, как Чуе пришлось бы подскочить с места и удержать его в своих руках, спасая от падения. Дазай ведь не какая-то там нежная дама, которая только и грезит об объятиях Накахары. Только вот, с дамой Чуя легко бы мог использовать способность, а с Осаму ему приходилось становиться персональным повелителем дазаевской гравитации.       Борясь с наваждением, он дошёл до своей комнаты, лёг в постель и уткнулся лицом в подушку. Мысли о неприлично красивом напарнике отказывались покидать голову, а сам Дазай устал с собой бороться. Эта болезнь сотворила с ним что-то страшное, вынуждая концентрироваться на вещах, от которых он прежде сбегал грубыми шутками и случайными связями с девушками. Он злился на себя и на Чую: за это тупое перемирие, за ненужную никому заботу, за эти редкие беседы за бокалом вина. За медные волосы, которых хотелось касаться, за перчатки, скрывающие тонкие запястья и длинные холодные пальцы. За собственную слабость, посмевшую выбраться из клетки, в которую Дазай запер её ещё в пятнадцать лет.       Меньше всего он ожидал, что эта дурацкая простуда вскроет его целиком. Мори — сущий дьявол, раз дёрнул за нужные ниточки столь играючи; не подозревая, какой снежный ком теперь вырывался из Дазая. Тягучие мысли превращались в пережёванную жвачку: к ночи температура действительно буйствовала гораздо сильнее. Дазай сжался, словно беспомощный ребёнок, не знающий, куда ему деться. На кухне Чуя мыл за собой посуду и убирал со стола, наверняка всё такой же безупречно прекрасный в своей жилетке и рубашке с закатанными рукавами.       — Блять, да заткнись ты, — одними губами пробормотал Осаму, прогоняя внутренний голос.       Тот не унимался, продолжая издеваться над Дазаем на пару с ознобом. Нельзя, чтобы Чуя приходил в спальню и проверял его самочувствие, нельзя вообще, чтобы он снова когда-либо приходил в его квартиру. Чем Осаму думал, когда позволил напарнику оставить у себя ключи? Им пора бы это прекратить. Наперекор сомнениям и здравому рассудку внутри Дазая разливалась надежда, что Чуя всё-таки заглянет в эту комнату. Такая болезненно-сладкая, ломкая, будто тонкая карамель, она заползала под кожу, вынуждая Осаму кусать губы. Это неправильно и ненормально, и, если он не возьмёт себя в руки, Накахара догадается, что с ним что-то не так. Он уже подобрался слишком близко.       — Ты спишь? — голос разрезал его пополам.       — Пытаюсь, — он отозвался, вкладывая в это короткое слово последние силы.       — Опять трясёт? — Чуя прошёл в спальню совершенно ровной походкой, будто бы и не пил. — Сейчас дам тебе таблетки.       — Не понимаю, почему, — начал Дазай не то о болезни, не то совсем о другом. — Всё же было нормально.       — К ночи всегда так, — Накахара налил ему минералки, которую купил вчера. — Думаю, завтра тебе станет легче. Высокая температура редко держится дольше трёх дней, помнишь же, Мори-сан вечно нам это вдалбливал, — напарник выдавил таблетки из блистера в свою обнажённую ладонь. — Попробуй сесть. Я помогу.       Он не помогал, он делал всё только хуже. Чуя был заботливым и непривычно мягким, а у Осаму болезненно сжималось сердце. Он ощутил на себе чужие касания, когда Накахара вновь придерживал его, отдавая коктейль из лекарств, которые позволят ему нормально поспать ночью. Дазай ощутил дежавю, почти приготовившись к тому, что его сейчас разденут. Но напарник не стал проворачивать это без необходимости — может, решил, что Осаму сам стянет с себя футболку, а может, подумал, что делать это просто так будет уже слишком. Дазай проглотил таблетки и медленно опустился на постель: вся спальня перед его глазами мелькала обрывками.       Чуя склонился над ним, чтобы поправить подушку и потрогать лоб. Дазай неосознанно прижал чужую ладонь к себе крепче, прикрывая глаза. Вся защита позорно трещала по швам, повинуясь рукам Накахары, словно гравитация. Осаму тяжело дышал, ощущая, как старательно сердце разгоняет кровь по организму, а когда вновь распахнул глаза, увидел перед собой чужие губы. Поджатые в собранной сосредоточенности, немного потемневшие от вина, притягательные до какого-то совершенно немыслимого уровня. Дазаю хотелось умереть прямо там, на собственной кровати, потому что желание попробовать на вкус эти губы вынудило его напрячься всем телом. Как будто озноба было мало.       — Ну-ну… ладно тебе, Дазай, — Чуя усмехнулся, но ладонь убирать не стал. — Я не собираюсь от тебя убегать, — он сел ближе, убирая свободной рукой чёлку с чужого взмокшего лба. — Какой же ты горяченный.       Осаму почувствовал, как его руки касается вторая ладонь. Чуя будет издеваться над ним потом. Припомнит, как Дазай лип к его рукам, как послушно за него хватался, как всем своим видом просил не уходить. И повторил всё это на следующий день. Неслыханный позор, о котором Осаму наверняка будет жалеть до конца своих дней. Но прямо сейчас, потираясь щекой о ласковые пальцы, Дазай думал, что оно того стоит.       У Накахары на руках были малозаметные веснушки: они выбирались из-под перчаток, простираясь до начала предплечья. Осаму впервые увидел их три года назад и поспешил выдать шутку о том, что такие милые пигментные пятна не могут быть у человека с таким отвратительным характером. Поздней осенью их всё ещё можно было увидеть на свету, но не здесь, не в ночной темноте прохладной спальни. Он осторожно касался руки Чуи, двигаясь пальцами по памяти, собирая подушечками побледневшие веснушки. Накахара никак не реагировал, позволяя напарнику эти возмутительные вольности. Всё тело Дазая ныло из-за температуры, но близость Чуи укутывала его с головой, внушая ощущение всеобъемлющей безопасности. Его напарник рядом, значит, никакая беда не могла до него добраться.       Он не запомнил, как уснул, но проснулся, как и в прошлый раз, когда лихорадка отпустила. Перед глазами на этот раз не было Чуи, но воспоминания о прохладных руках до сих пор покалывали на коже. Дазай тихо охнул от неприятных ощущений: одежда липла к пропотевшему телу. В полудрёме он сел, чтобы стянуть с себя всё лишнее, и вздрогнул весь целиком, осознав, что в кровати он не один. На другой стороне спал Накахара, укрывшись вторым одеялом, которое явно достал из шкафа. Его одежда лежала на прикроватной тумбочке, сложенная, словно по линейке. Чуя спал в белой футболке, которую, судя по всему, поддел под рубашку, как будто бы знал, что будет ночевать не дома. Осаму отвёл взгляд, ощущая, как по спине снова бегут мурашки.       Почему Чуя не пошёл на кухню? Побоялся, что Дазаю снова станет плохо, и предпочёл перестраховаться? А может, он сидел с ним так долго, что глаза невольно стали слипаться? Он уже не сможет узнать это наверняка, ведь ни за что не попробует когда-либо заговорить об этом. Дыхание Чуи звучало размеренно и спокойно, убаюкивая и без того сонного Дазая. Укрывшись одеялом, Осаму придвинулся к напарнику чуть ближе, ругаясь на себя на чём свет стоит. Рыжие волосы Накахары кудрями спускались по лопаткам, выделяясь на белоснежной футболке. Дазай сделал глубокий вдох и прикрыл глаза, с удивлением обнаружив, что сквозь заложенность до него добрался смолисто-дымчатый аромат можжевельника.