IDOLL

Тихий трезвон будильника довольно быстро поднимает Сынмина. Он встаёт с кровати и сонно начинает заправлять постель. В груди было приятное волнение от скорой встречи со своим парнем. Они вместе посидят в ресторане, смогут насладиться теплом друг друга и Сынмин обрадует Чонхо своей невероятной новостью о том, что тот едет с ними в тур. Ким очень соскучился, поэтому он довольно быстро, но тихо идёт в ванную комнату, чтобы никого не потревожить. Но он даже не подозревал, что за стеной, в соседней комнате, Хёнджин всю ночь ворочался, не сомкнув глаз. Хван улавливает тихие, торопливые шаги в коридоре и с горечью узнает их: Сынмин. Ревниво закусив губу, он представляет, как радостно бьется сердце младшего от скорой встречи со своим парнем. «Даже в его шагах слышна влюблённость», — с досадой думает Хёнджин и сильнее прижимает подушку к голове. Сынмин собирается быстро, но тщательно. Подбирает наряд, красивую приталенную рубашку черного цвета и брюки. Он не забывает о маске и кепке, которые стали частыми атрибутами его одежды, пшикает на себя приятный аромат и тихо выскальзывает из квартиры, стараясь никого не разбудить. Он выехал за целых три часа до встречи. Настолько он хотел встретиться с любимым. Также в его планах было найти идеальный подарок для Чонхо, ведь они не виделись целых две недели. Хотелось начать с чего-то приятного, уделить внимание и показать, что Сынмин рад его видеть. Сынмин хотел не только сообщить ему лично, что Чонхо едет с ними в тур, но и вручить что-то особенное, небольшой знак внимания, говорящий о том, как сильно он скучал. Ему хотелось, чтобы этот подарок показал, как ему дорог этот человек. Он знал, Чонхо любит дорогие вещи, поэтому сразу решил посетить магазин ювелирных изделий, где можно было найти что-нибудь красивое. Он останавливается в довольно известном бутике и спустя некоторое время раздумий, он делает выбор в пользу набора парных браслетов, который отлично подойдёт к стилю Чонхо. Радостный Сынмин приезжает к своему любимому ресторану немного раньше, его усаживают за красивый столик с видом на город и приносят меню. Парень решает заказать блюдо для Чонхо, исходя из его предпочтений, а себе заказывает легкий салат, а также бутылку дорогого шампанского, чтобы их разговор шёл легче. Сынмин кидает взгляд на часы и едва поджимает губы. Чонхо задерживался на десять минут. Но Сынмин смахивает на то, что тот просто мог попасть в пробку. Вскоре в ресторан вошел Чонхо. Высокий и статный, он приковывал к себе взгляды. Чёрные волосы были идеально уложены, открывая безупречные черты лица. Дорогой костюм сидел на нем как влитой, подчёркивая широкие плечи. На открытых участках кожи – руках и шее – виднелись искусно выполненные татуировки. На первый взгляд он казался довольно приятным человеком. Сынмин, заметив его издалека, сначала немного замялся. И, по привычке, он быстро пытался понять, какое у него сегодня настроение. Хорошее или плохое? Но видимо оно было чем-то испорчено. Чонхо сухо здоровается с персоналом, небрежно взмахивает рукой, показывая на столик, за которым сидел Сынмин. Официант с улыбкой начинает говорить ему что-то, но Чонхо грубо перебивает жестом и говорит в его сторону какие-то слова, после которых лицо официанта мрачнеет. Сынмин кусает губы, перебирая в голове, что могло случится. Его взгляд не отрывается от Чонхо, которого провожают к столику. С каждым шагом он становится всё ближе, а Сынмин начинает ощущать себя уязвимым. Но он делает глубокий вдох и успокаивает себя тем, что поднимет настроение своему парню прекрасной новостью о совместной поездке в тур. — Привет, малыш, — в голосе ни капли тепла. Чонхо садится за столик, проигнорировав попытку Сынмина прикоснуться и пожать руки. Ким от такого холода поджимает губы и неловко садится на своё место, слабо улыбнувшись. Его сердце ёкнуло от отторжения, но он отмахнулся от неприятного ощущения. — Привет, — Сынмин пытается поймать его взгляд, ища хоть искру тепла. — Как ты? — Всё нормально. Сынмин едва дёргается, эта фраза пугала его и отталкивала. Холодность в голосе Чонхо обволакивала его, заставляя съёживаться. — После ресторана поедем ко мне? — Чонхо наконец поднимает не заинтересованный взгляд на Сынмина и как-то странно улыбается. В этой улыбке не было нежности, лишь что-то хищное и расчётливое. — Ты сегодня красиво выглядишь для меня... Конечно, мы уже знаем тут туалеты, но я потерплю, раз тебе не понравилось в прошлый раз. Сынмин сглатывает, но молча кивает. Ком в горле мешает говорить. Он знает, что каждая их встреча заканчивается постелью, но Чонхо не обязательно вечно об этом напоминать. Он опускает поникший взгляд на свои руки, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Ему хотелось тепла, разговоров, а не только секса. Эту обстановку на пару мгновений разбивает официант, который приносят блюда. Сынмин старается мило ему улыбнуться, но парень не отвечает взаимностью и резко уходит. Сынмина пронзает чувство неловкости. Он чувствует себя виноватым, хотя и не сделал ничего плохого в его адрес. Он вспоминает, что это был тот парень, которому Чонхо что-то шепнул. — Просил ведь не обслуживать нас его, — Чонхо закатывает глаза, — такой уродец, согласись? — Он был довольно милым, — огорченно выдыхает Сынмин и провожает виноватым взглядом парнишку, словно это он ему сказал об этом. В душе Сынмина поднимается волна протеста. Почему Чонхо так жесток? — Думаю, он расстроился из-за твоих слов… — Что уже представил себя под ним? — Чонхо усмехается, прожигая Сынмина взглядом, полным насмешки. — Просто шучу. Ладно, оставлю ему чаевые в качестве извинений, им же только это надо. Ну, рассказывай, как у тебя прошли дни? Дай угадаю, думал обо мне, верно? И как бы поскорее поехать со мной в квартиру, чтобы раздвинуть ноги? — Чонхо, — Сынмин его останавливает, стараясь сохранить самообладание. Внутри всё кипит от обиды и разочарования от чужих слов. — Я тоже скучал по тебе… Поэтому сегодня я хотел порадовать тебя очень хорошей новостью, чтобы показать тебе свою любовь, — он достаёт из сумки небольшую коробочку, но тут же прячет её обратно, когда Чонхо перебивает его. — Ты знаешь, что радуешь меня только в постели, — Чонхо подмигивает парню и принимается есть любимый стейк, не замечая потухшего взгляда своего парня, — и показываешь свою любовь только там. — Ну, Чонхо, — голос дрожит. Сынмин чувствует, как ещё немного и не выдержит. Ему было обидно от чужих слов, но он знал этот юмор, поэтому уже старался не придавать этому большое значение. Он пытается убедить себя, что это просто шутка, но слова Чонхо режут, словно ножом. — Видимо, у тебя что-то случилось с утра, но давай ты немного забудешь об этом, ладно? — Хорошо, малыш, — отмахивается Чонхо и посылает ему небрежный воздушный поцелуй, но в глазах его нет любви. — Ты заказал только салат? Почему? — Пока что на диете, — Сынмин вздыхает, но радуется, что парень это заметил. Может, Чонхо всё-таки немного заботится о нём. — Ты прав, тебе надо немного сбросить, — кивает Чонхо, заставляя Сынмина за секунду ощутить очередную обиду внутри себя. Слова Чонхо бьют под дых. Сынмин опускает взгляд. Неужели он действительно так плохо выглядит? — Перед туром хочется чувствовать себя увереннее, — шепчет тихо Сынмин, — всё-таки это первый тур. — Ах да, — Чонхо откидывается на спинку стула, громко хлопнув в ладони и заставив Сынмина вздрогнуть от неожиданного звука. Улыбка Чонхо, застывшая на губах, была кривой, словно он с трудом заставлял себя ее изобразить. — У вас первый тур... — Да! — Сынмин тут же удобнее садится на стуле и поддается вперед. Сейчас это было единственной мыслью, которая поднимала ему настроение. Он пытается переключить внимание на что-то позитивное, чтобы хоть немного развеять гнетущую атмосферу. — Представляешь, билеты ушли в солд-аут за считанные минуты. Это всё благодаря фантам, они у нас самые лучшие. Мне очень не терпится увидеться с ними. Говорят, что зарубежные фанаты очень энергичные и концерты для них проводить в одно удовольствие, а ещё... — Сынмин переводит свой светящийся, восхищённый взгляд на парня, готовясь сказать сюрприз, который долго держал в тайне, однако его детская радость стирается с лица, когда он видит полное безразличие и натянутую улыбку на любимом лице. Внутри Сынмина всё обрывается. Он чувствует себя маленьким и ничтожным. — Что... Такое? — Сынмин поджимает губы и жалеет, что слишком резко стал импульсивным и радостным, ведь Чонхо это не одобрял, называя его слишком эмоциональным. Сынмин жалеет, что вообще затеял эту встречу. — Просто... Не знаю, твои слова о солд-ауте выбили меня немного из разговора. — А, — облегченно выдыхает Сынмин, хоть и напряжение до сих пор осталось, — ты просто удивлён этому, да? — Нет, — перекрывает воздух, тушит явившуюся надежду и окончательно топит Сынмина своим поведением Чонхо. Он слегка закатывает глаза, когда натыкается на замешательство на лице Кима, и отводит взгляд, осматривая интерьер вокруг. Потому что на такого потерянного Сынмина было тошно смотреть. — Просто я не понимаю вашу популярность... Ах, точно. В вашей компании была же популярная старшая группа, думаю, фанаты от них пришли, да ведь? — Что..? — Сынмин без понятия, как вести себя. У него почему-то на глазах хотят появится слёзы, которые он душит в себе, он с трудом глотает ком в горле. Человек напротив него, тот, кому он отдал своё сердце, ведёт себя слишком странно. Словно от зависти пытается найти оправдание успеху группы Сынмина. — Нет, — парень мотает головой. Он зачем-то продолжает говорить о том, что всё это было заработано собственными силами, годами тренировок, что каждый участник вложил всё своё время, силы, молодость ради этого. Что они с участниками очень старались, чтобы добраться до этих высот, когда как Чонхо уже не слушает этих оправданий. — Нет-нет, Сынмин. Это не плохо. Ким всем телом напрягается, нервный смех застревает где-то в горле. Его сейчас пытаются переубедить в собственном опыте, который он прошёл? Шок окутывает парня, и он даже не может что-то сказать в ответ, следя за чужими губами. — Ну, вы же не такие сильные вокалисты. Да и к тому же, твой голос может иногда сорваться. А у Джисона он слишком писклявый, и выглядит он очень женственно. И... Ну, у вас в команде один Минхо кажется нормальным, хотя и выглядит он как убийца. Хёнджин недавно побрился и стал выглядеть как преступник. А Чан... Слишком печётся о вас, как мамка, хотя вы все парни уже взрослые, — смешок, который пытаются спрятать в кулак, — подумал ещё о том, что вас всех геями считают, а ведь так и есть. Ну, я к тому, что это точно про тебя. Прости. Прости? Вот так с усмешкой на губах и не скрытой завистью? Сынмин щеки изнутри кусает, мнёт скатерть под столом, а внутри всё сгорает. Вся любовь, всё уважение, каждая частичка доверия. Он смотрит на Чонхо и видит большое тёмное пятно, которое отравляло его жизнь. Сынмин сегодня, спустя столько лет, наконец увидел саму суть этого человека. А ведь Чонхо сам никогда ничего не делал, чем-то занимался, но быстро бросал, пытался набирать какую-то популярность, но всегда сдавался, потому что нет воли, нет дисциплины, одна сплошная зависть. Он принимался за что-то, как только слышал об успехах своего парня, лишь бы доказать, что он тоже чего-то стоит. Из зависти он завёл свой блог. Забросил. Потом, когда группа Сынмина получила награду, вновь стал очень активным там. Подписал какие-то незначительные контракты. В итоге они не окупились. Тогда он обвинил Сынмина… Так вот почему в последнее время он был слишком груб в постели, вот почему он унижал во время интимного процесса, вот почему он мог даже грубо назвать «куклой». Сынмин только сейчас это понимает. — Мне надо идти, — резко поднимается из-за стола Сынмин. Видит в чужих глазах непонимание и резкую вспыхнувшую злость, но, не смотря на дрожь, скорее спешит к выходу и уже не слышит чужих слов. Он оставляет за спиной Чонхо, годы их отношений, потому что впервые в жизни выбирает себя, а не этого человека. А стоило сделать это намного раньше, как просил Джисон.

***

Хёнджин медленно приоткрывает дверь своей комнаты, чуть прислушиваясь к тихим разговорам из гостиной. Он делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, и тихо выходит в коридор. Он направлялся в гостиную, ведь знал, что там сейчас трое парней, которые продолжают сборы вещей. Хёнджин хотел быть рядом с ними ещё вчера. Но не смог, ведь вчера вместе с ними был и Сынмин. А рядом с ним Хёнджину становится только тяжелее. Когда он появляется на пороге, его взгляд сразу же ловит фигуры Джисона, Минхо и Чана. В этот момент на его лице появляется небольшая, почти незаметная улыбка. Она не слишком широкая, не многообразная, скорее, скромный жест, который он давно не позволял себе. Он говорит тихо, с легким оттенком юмора, но в его голосе звучит искра надежды: — Я тоже собираюсь присоединиться. — Его слова короткие, но наполнены смыслом. В них не только желание быть рядом, но и внутреннее облегчение, что сейчас он может присоединиться к ним, что он не просто тень, скрывающаяся в комнате. Эта улыбка — первый его истинный жест за долгое время. Внутри у него словно проснулся теплый свет, хоть он и не слишком яркий. Это не смех, не радость, не счастье в полном смысле, но искра эмоции, которую он давно запрещал себе чувствовать. Чан, заметив его поведение, чуть морщится и хмурится. Он осознает, что на Хёнджина так сильно повлияло отсутствие Сынмина в их общем пространстве. Вчера Хёнджин рано лег спать, хотя никогда не засыпает до четырех утра. Он ушёл, потому что старался держаться подальше от Сынмина. Чан это ясно понимает. Сейчас же, даже несмотря на все переживания, Хван решил сделать шаг — присоединиться к друзьям, как будто пытается снова почувствовать себя частью этого мира, хоть и немного сдержанно. Он присоединяется к ним вместе со своим чемоданом и кучей вещей. Садится рядом с Минхо и начинает расспрашивать, как у кого дела, включаясь в разговор. Парни были рады видеть его в том прежнем образе, который он скрыл месяц назад. В их общей гостиной всё словно возвращается на круги своя: звучит любимая музыка, они пританцовывают, смеются, живут своей жизнью. Исчезает волнение, недосказанность и неловкость. Но каждый из них знает — не хватает Сынмина. Но если он вдруг появится, Хёнджин тут же исчезнет, словно тень, растворяющаяся в воздухе. — Я видел, как иностранные фанаты поют песни перед началом концерта. У нас будет также? — не желая думать о проблемах, Джисон оглядывает парней с блестящими глазами. У всех сердца трепещут от этой мысли. Да, у них будет также. И Джисону совсем необязательно говорит это вслух и мечтательно вздыхать. Минхо укладывает руку на его волосы, которые заботливо тормошит, а следом поправляет. — Только не плачь на концерте, — мягко улыбается Ли, и все парни слегка посмеиваются, в теплом и добром тоне. — Просишь меня не плакать, потому что сам расплачешься, да? — дразнит Джисон, внезапно оказавшись слишком близко, и играет плечиками, надув губы. Минхо застывает, когда чужое лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах. Он бегло бегает глазами по нему, сглатывает, сердце бьется сильнее. Из его рук даже выскальзывает футболка, и он мгновенно отводит взгляд, когда чувствует слабый пинок по ноге от Хёнджина. — Мы все расплачемся, — усмехается Чан и кидает в сторону Хана свою футболку. — Прекращай кривляться. Джисон морщится, показывает язык и что-то обиженно бубнит под нос, развеселив ребят. В этот момент хлопает входная дверь. Все затихает. Сынмин заходит за порог квартиры. С его рук на пол тут же соскальзывает портфель, он пустым взглядом смотрит в коридор и изо всех сил сжимает губы. Весёлый шум, который он слышал секундой ранее, говорит, что все парни сейчас здесь, рядом. Он не хотел портить им настроение, не хотел, чтобы они узнали, что происходит у него внутри. Придерживаясь за стену, он с трудом стягивает кроссовки, заставляет себя сделать тяжелые шаги в сторону своей комнаты. Но по пути он видит родные лица. Все парни смотрели в сторону коридора, не понимая, почему дверь захлопнулась слишком громко и резко. Они медленно поднимаются с пола, лица становятся обеспокоенными, потому что глаза Сынмина наполнены огромными слезами, которые он не может остановить. Нет. Он не заслуживает того, чтобы его сейчас жалели. Не заслуживает их волнения о себе, ведь всё произошедшее — его собственная вина. Они не должны переживать о нём, забыв о своей радости. Встречаться с Чонхо — это его ошибка, его провал. И всё же ноги, словно сами по себе, ведут его к близким, к тем, кто всё ещё остается рядом. Он падает на пол рядом с Джисоном, не произнося ни слова, молча. А все парни замерли, боясь потревожить его. На лице Сынмина — вся его боль, вся его разбитость. Взгляд — пустой, словно он погружен в темную бездну, из которой нет выхода. — Сынмин? — тихо спрашивает Джисон, аккуратно постукивая пальцами по его ноге. — Что случилось? — его обеспокоенный взгляд, словно он о чем-то догадывался, скользит по дрожащим рукам Сынмина, а следом по шее. Но никаких отпечатков насилия он не замечает. Облегчение, но и страх, мелькают в его глазах. Он зовёт его ещё раз, но Сынмин не слышит. Он словно в коконе, отрезанном от мира. Сынмин тупит взглядом в пол и не дышит. В голове пустота, ведь до сих пор не доходит та боль, которая рвётся наружу. Он не замечает, как к нему ближе подходят остальные. В голове вертится взгляд Чонхо — презирающий с отвращением. На Сынмина в жизни никто так не смотрел, но Чонхо каждый раз делал это. Унижал взглядом, пытался доказать, что Сынмин — никто, ничего не стоит и всё, что он может получить, это его холодную любовь. Любовь? И вдруг — истеричный смех. Он вырывается из него, такой резкий и безумный, что все замирают, словно в страхе. Он смеется, сходит с ума, и его взгляд — разбитый, скользит по обеспокоенным мемберам. А затем он начинает дрожать, как на грани нервного срыва, и закрывает лицо ладонями. Слёзы — будто кислота, разъедающая кожу. Внутри — ужас, и ему становится тошно от самого себя. Он чувствует, как его тело трясется, как будто он пустая оболочка, которую кто-то расколол и разбросал по полу. Правда, которая остро вонзается ему в голову, убивает. Он вдруг понимает: всё это время его использовали. Использовали сполна его душу, сердце, чувства, эмоции. Его тело. Он был никем, не имел значения для Чонхо, лишь инструмент для его удовольствия или манипуляции. Но оставался с ним, как слепой щенок, не мог уйти, не мог сопротивляться. Закрывал глаза на чужое поведение, оправдывал его каждый раз, убеждал себя, что Чонхо его любит. Даже когда чужие пальцы сковывали его шею, он думал, что это было не всерьез. Но сейчас, вспоминая те руки, его охватывает дрожь и страх. Он видит их снова, ощущает их хватку, ощущает, как Чонхо снова перекрывает ему воздух. И в этот момент он ясно осознает — это было не просто насилие, а предательство, жестокое и бесчеловечное. Его трясет от слёз, он обессилено хочет упасть на пол, словно потеряв все силы. Но руки Хёнджина резко подхватывают его, словно спасая от полного разрушения. Хёнджин что-то говорит, но Сынмин не вникает в слова, видит его глаза, такие напуганные. Думает, что просто показалось, потому что Джин не стал бы так смотреть на него. Это не он на него смотрит. Нет, во взгляде Хёнджина давно нет тепла, там ему просто не место. И с каждой секундой становится только хуже. Сынмин чувствует себя сломанной куклой, которая в итоге никому никогда не была нужна. Он вспоминает ту боль, которую пережил с Чонхо, и хочет кричать от неожиданных болезненных воспоминаний, которые скрывал даже от самого себя. Из глубин его души и израненного сердца эти воспоминания охватывают его, и он плачет сильнее. Нужно было давно уйти, убежать, закричать. Он цепляется пальцами за плечо Хёнджина и так ненавистно смотрит ему в глаза, пытается выдавить из себя хоть слово, но заикается, не в силах что-то сказать. Будто кто-то сжал его горло, перекрывая кислород так, что в ушах зазвенело. — Не-ненавижу тебя, — нет. Это было адресовано не Хёнджину. Он сказал это тому человеку, чьи мерзкие руки сломали его тело и разбили его душу. Хёнджин стискивает зубы, слышит это ещё раз, понимает, что Сынмин сказал это не ему, но внутри всё трескается. Где-то на подкорках знает — он ненавидит его за то, что Хван творил в последний месяц с их отношениями. Он сжимает и разжимает кулаки, по его лицу казалось, что он сейчас сожжёт всё на своём пути, лишь бы добраться до обидчика. Его разрывало от злости. Он мог только догадываться, что произошло на том свидании, и это вызывало в нём бешенство. Он поднимает разбитого парня с пола, тянет на себя, так бережно держит на руках, боясь, что Сынмин сейчас на этих же руках окончательно развалится. Хёнджин несёт его в комнату, где укладывает на кровать, и Сынмин, задыхаясь, начинает рыдать сильнее. Чан, заметив на лице Хвана желание наказать того ублюдка, который заставил Сынмина так страшно плакать, отдёргивает его за руку: — Хёнджин, принеси успокоительное из аптечки, — тихо, с тревогой в голосе. — Пожалуйста. Он не знал, что Хван может сделать, и потому пытается его отвлечь. Хван стискивает зубы, но чужой голос отрывает его от тёмных мыслей, где Чонхо валяется в луже своей крови с помытым лицом от чужих кулаков. Хёнджин резко выходит из комнаты за таблетками. Минхо отшатывается от него в коридоре, ведь впервые за всё их знакомство видел его таким. Он был очень напряжен, лицо выражало только злость, ладони сжаты в большие кулаки. Они не могли знать точно, что произошло, но все знали, где и с кем был Сынмин. Тот продолжал плакать ещё очень долго, пока наконец не согласился на успокоительное и легкое снотворное. Он просит выйти всех, и Чан, убедившись, что может оставить его, выходит из комнаты. В их общежитии никогда не было так тихо. Эта тяжесть ощущается на каждом. Чан стоит у двери в гостиную и не знает, что сказать. Остальные трое парней сидели молча на диване. Все в квартире знали — виноват Чонхо. Тихое уведомление на телефон Хёнджина заставляет всех напрячься. — Я набью этому ублюдку морду, — вдруг срывается с кресла Хёнджин, когда читает сообщение от менеджера: «Да, Сынмин был с Чонхо». Он хватает свою куртку, собираясь уйти, но его тут же догоняет Чан. — Никуда ты не пойдешь, — Чан дёргает сорвавшегося парня и возвращает силой в гостиную. — Вдруг просто что-то произошло по пути сюда. — Это точно из-за него, — сквозь зубы шипит Хёнджин, бешеными от ярости глазами смотря на Чана. — Из-за этого ублюдка Сынмин сейчас спит только благодаря снотворному. — Минхо и Джисон молча кивают, согласившись с Хваном. Чан осматривает парней и сжимает челюсти. Пульс зашкаливал, он даже слышит стук сердца в ушах. Его распирает от злости, которую хочется выплеснуть на того, кто виноват в слезах их макнэ. Чан не мог просто так это оставить. Он не сможет смотреть в глаза Сынмину, если Чонхо останется безнаказанным. Но идти избивать его было слишком опасно. Для всех них. — Мы не можем ничего сделать в этой ситуации, Хёнджин. — Я могу сломать ему нос, вот что я могу, Минхо, — грубо отвечает Хван. — Я не знаю, что у них там произошло, но мы впервые видим Сынмина таким. Он вечно скрывает свои чувства, особо не говорит о своих отношениях с этим подонком, держит всё в себе. Даже сейчас, ничего не рассказал. Очевидно, что Чонхо либо поднял на него руку, либо пересёк черту. Джисон от чужих слов дёргается и сильнее сжимает руку Минхо, за которую держался всё это время. Его трясло, ведь насилие со стороны Чонхо могло быть правдой. И только Джисон знал об этом. — Если Сынмин захочет, он расскажет всё сам, — спокойно, но твердо говорит Чан, снова возвращая Хвана в гостиную. — А ты, Хёнджин, вообще никуда из общежития сегодня не выйдешь. Ясно? Не хватало, чтобы ты потом сидел в камере за побои. Хёнджин злится. Его дико бесило, что его останавливали в этот момент. Он злился на Чана, на Чонхо, но больше всего на самого себя. Он поступал с Сынмином так жестоко последний месяц, игнорировал его, показывал, что он больше ничего для него не значит. Делал ему больно. Хёнджину хотелось уйти из общежития, пойти крушить всё, что угодно, не только потому что он хотел отомстить и сделать также больно Чонхо. А по тому, что Сынмин вряд ли сейчас будет нуждаться в таком отвратительном друге. Ким даже не смог сказать ему, что случилось. А ведь в глазах было столько недосказанных слов. Он так схватился за одежду Хвана, но не стал ничего говорить, кроме слов о ненависти. Потому что перестал доверять Хёнджину и видеть в нём того, кто заботится о нём. Если бы на его месте оказался Чан или Джисон, он бы, заикаясь, но рассказал сразу. А Хёнджин больше не тот, кому Сынмин доверяет. Ему не нужен рядом человек, ежедневно причинявший ему боль на протяжении месяца. Хёнджин стискивает челюсти, его разъедала вина и желание отомстить, но он не мог ослушаться Чана. Кое-как пересилив себя, он резко уходит к себе, хлопнув дверью. Мысли о том, что подонок Чонхо мог навредить Сынмину, вызывали в нём бешенство. Он ходит по комнате, не в силах успокоиться, — его разум полон самых ужасных вариантов того, что могло произойти. Каждая новая идея — хуже предыдущей. Вдруг Чонхо ударил Сынмина? Принудил его что-то сделать? Издевался над ним? Эти мысли были слишком тяжелыми. Неожиданно в дверь тихо стучат. Хёнджин тяжело дышит. Он садится на кровать, бросая взгляд на дверь, словно пытается понять, стоит ли отвечать. — Хёнджин? Надо поговорить, — тихий дрожащий голос Джисона за дверью. Не дожидаясь ответа, Хан осторожно приоткрывает ее и заглядывает внутрь. Увидев Хвана в таком пугающем состоянии, он невольно сглотнул. Тот смотрел на него взглядом, полным боли и ярости, готовый сорваться в любую секунду. Джисон понимал, что сейчас нужно быть предельно осторожным в словах. Прикрыв за собой дверь, он подошел к кровати и тихо присел рядом с Хёнджином. Он не знал, с чего начать, слова будто застряли в горле. Хёнджин, не отрывая взгляда от пола, процедил сквозь зубы: — Говори. Джисон глубоко вздохнул, собираясь с духом. Он знал, что сейчас раскроет тайну, которая может разрушить все. — Мы с Сынмином часто болтаем по вечерам... Ну ты знаешь, что после того, как ты перестал его замечать, он часто приходит ко мне. — Хёнджин вздрогнул. Его взгляд метнулся к Джисону, в котором было полно невысказанных упрёков из-за поведения Хвана в последний месяц. — Я... Я не знал, кому могу сказать об этом, — запинаясь, всё же продолжил Джисон. — Но их отношения уже давно катились в какую-то пропасть. Он ничего не говорит никому, но когда ты стал слишком холоден к нему, он много плакал по вечерам у меня в комнате. Я хотел сказать тебе... Я хотел сказать тебе... Хотел рассказать, что творится. Но Минхо часто говорил, что, если я что-то знаю, сначала сказать ему, а не тебе…. Но теперь я понимаю, почему я не мог обраться к тебе без его ведома. Видимо, он знает, что ты его любишь, и не хотел, чтобы ты молча пошёл избивать Чонхо. — О чём ты? — Хёнджин кусает губы, он не хотел, чтобы о его чувствах знал кто-то ещё. Но он сам выдал себя. — По твоей реакции сегодня, я убедился, что ты любишь его... — Джисон кидает короткий взгляд на Хвана и делает глубокий вдох: — Знаю, то, что ты услышишь сейчас, взбесит тебя, но ты должен знать... — Говори уже. — Сынмин правда надеялся, что наладит с ним отношения после того, как он поедет с нами в тур... — Джисон нервничает, ему страшно говорить об этом. — Я убеждал его расстаться с ним, что ничего больше не будет между ними... В общем, Чонхо кажется давно его не любит, а просто использует... для секса. — парень сжимает губы и продолжает: — Сынмин сказал, что в последние встречи он заставлял его заниматься с ним. Принуждал... И судя по рассказу, это больше смахивало на то, что он просто насиловал его... Постой, пожалуйста, — Джисон хватает сорвавшегося Хвана за руку, — пожалуйста, не надо, — шепчет, чувствуя, что всё выходит из-под контроля. — И ты блять молчал, Джисон! — Хёнджин резко и грубо вырывает свою руку, как от чего-то ненавистного. — Ты молчал о том, что произошло с твоим лучшим другом, блять! — Я не мог сказать! — Джисон чувствует слёзы на глазах, которые поспешно вытирает, — пойми меня, Хёнджин. Говорить об этом ни Чану, ни Минхо я не мог. Тебе тем более! К тому же ты вёл себя так по-ублюдски по отношению к нему, что он просто твердил, что только Чонхо любит его. Он не разрешал мне ничего говорить, потому что боялся его потерять. Он боялся, что не выдержит расставания. — С таким подонком как он? — Хёнджин не может вынести чужих слов. Он не может поверить, что Сынмин так радовался свиданию, будто всё было прекрасно, когда за этим скрывались ужасные вещи. Как он вообще мог? — После того, что тот сделал? Ты видимо, не достаточно убедил его расстаться с ним сразу. — Пожалуйста, не делай глупостей, — Джисон снова хватает Хвана за руку, но тот грубо отталкивает его в сторону, из-за чего Хан с шумом ударяется боком об угол стола. — Ай... Хёнджин... Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но Сынмину сейчас еще хуже, — держась за ушибленный бок в области рёбер, тараторит Хан, чтобы старший не ушёл. — Ему нужна твоя поддержка, а не твоя месть. Пожалуйста, тебе необходимо быть рядом с ним. Я сказал это не для того, чтобы ты пошёл избивать того ублюдка, а понял, как сильно нужен Сынмину. Хёнджин замер у самой двери, вцепившись в дверную ручку так, что костяшки пальцев побелели. Внутри бушевал ураган. Ярость, боль, отвращение – всё это смешалось в невыносимом коктейле. Он не понимал, как Сынмин вообще мог дышать одним воздухом с этим чудовищем после всего, что случилось. Не понимал, как Джисон мог молчать так долго, терзаясь этим знанием в одиночку. А самое главное — он не понимает самого себя. Почему он не заметил? Почему не защитил? Почему позволил этому случиться? Хёнджин ненавидит себя за то отношение к нему, которое так упрямо проявлял, не заботясь о том, кого так сильно любит. Хёнджин молчал, пытаясь унять дрожь, охватившую все тело. Внутри него боролись две противоположные силы: дикая ярость, требующая немедленной и жестокой расправы над Чонхо, и обжигающая боль за Сынмина, требовавшая нежности, заботы и защиты. Он знал, Джисон прав. Сейчас важнее всего Сынмин. Ему нужно показать, что он не один, что есть кто-то, кто всегда будет рядом, кто не позволит ему сломаться. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Собрав всю волю в кулак, Хёнджин подавил рвущуюся наружу ярость. Он заставил себя разжать пальцы, отпуская дверную ручку. Сейчас нужна была не месть, а поддержка... — Джисон? — тот весь напрягается от чужой злобы в своём имени. Хёнджин медленно поворачивает голову к другу и пустым взглядом смотрит сквозь него. Перед глазами фрагменты того, как Хан улыбается, веселится, шутит в гостиной. Так беззаботно и невинно, словно всё нормально. Словно это не Сынмин сегодня с утра был с Чонхо. — То есть, ты после произошедшего, каждый раз спокойно отпускал Сынмина к нему? — тихо, по слогам спрашивает Хёнджин, а Хан ощущает исходящую от него опасность. — Какая ты тварь, — сквозь стиснутые зубы шепчет Джин, сжав кулаки, но с места не сдвигается. — Вали нахуй отсюда, Джисон, — сдерживая позыв ударить, рычит Хван, ведь не мог сейчас находиться наедине с ним. Мысль о том, что Хан всё это время смеялся, радовался, пока Сынмин был с тем монстром, вызывала в нём гнетущую ненависть. Её было трудно удержать. Для Хёнджина Джисон медленно перестаёт быть другом. И в этот момент открывается дверь. В комнату на недавний шум, как-будто кто-то ударился, входит Минхо. Его взгляд — холоден и строг, он мгновенно замечает слёзы на лице Джисона, его зажатую позу, то, как он держится за бок. Его глаза сверкают гневом и решимостью. — Какого черта, Хёнджин? — рычит Минхо, в два шага преодолевая расстояние между ними. Он грубо хватает не успевшего опомниться Хвана за плечи и с силой толкает к стене, прижимая его к холодному бетону. — Минхо, — испуганно выдыхает Джисон, бросаясь между ними. — Всё в порядке. Не надо... — Правда? — Минхо игнорирует его, не сводя взгляда с Хёнджина. — Ты совсем ебанулся, блять? — рычит Минхо, понижая голос до угрожающего шёпота. — То есть тебе можно за слёзы любимого поднимать руку, а мне нельзя? — Хёнджин отталкивает Минхо, в его голосе сквозит злость и разочарование. — Что за правило ебанное? — Минхо, я плакал только из-за Сынмина, Хёнджин тут ни при чём, — Джисон становится между парнями и ладонями упирается в грудь Минхо, который кроме Хвана не видит ничего. — Думаешь, я не слышал, как он обращался к тебе? Как он тебя толкнул? — Минхо с трудом сдерживает гнев, переводя взгляд на Джисона. Он встречает в его глазах отчаянный страх из-за происходящего. И этого достаточно, чтобы сжать челюсти и раздать кулаки. Ли осторожно поднимает руку и стирает с его щеки слезу. Но Хёнджину больно. Он не может смириться с несправедливостью, с которой сейчас столкнулся. Разве он не может заступиться за Сынмина также? Разве его любви для этого мало? — Он заслуживает это! — Резко выплевывает собственную боль и разочарование Хёнджин. Он ненавистно смотрит на двоих, заставляя их напрячься. — Знаешь, что он от нас скрывал? Хочешь, расскажу? — Джисон резко оборачивается к нему, в его глазах – немой крик, мольба о молчании. — Скрывал, как этот подонок Чонхо... — Прекратили блять все! — раздается оглушительный удар. Чан со всей силы бьёт кулаком в дверь, заставляя всех замолчать. Его взгляд, пугающий и гневный, скользит по троим парням, испепеляя их на месте. — Что вы творите?! Вы совсем с ума посходили?! Что вы тут устраиваете? — Чан поверить не может в то, что происходит с группой. Совсем недавно они веселились, дразнили друг друга и всё ближе шли к единой мечте. А сейчас Минхо и Хёнджин готовы друг друга избить. Он по их лицам видит только одно желание — сделать хоть что-то с болью, которая остро задела их. — Разошлись по своим комнатам, живо. — сквозь пугающую злость рычит Чан. — Как успокоитесь, я буду ждать каждого в гостиной. И чтобы через час вы были в состоянии нормально разговаривать. За окном солнце медленно катится к горизонту. Джисон, не в силах выносить наступившую темноту, включает настольную лампу и садится на диван в гостиной, теребя в руках край толстовки. Он чувствует себя виноватым за произошедшее. Был ли он прав, рассказав всё и так сломленному Хёнджину? Он не знает, как исправить ситуацию. Вскоре появляется Хван. Заметив Джисона, он на мгновение сжимает кулаки. Но, пересилив злость, которая никуда не ушла за час, проходит дальше и садится в другой угол, как можно дальше от Джисона. Следом из своей комнаты выходит Минхо. Он молча присаживается между ними на диване, создавая видимость барьера. Чан, все это время просидевший на кухне, наконец слышит чужие шаги по квартире и с тяжелым вздохом направляется к парням. Он не спешит садиться, остановившись в дверном проёме и долгим взглядом оценивая ситуацию. Напряжение в комнате можно резать ножом. — Понятия не имею, что произошло между вами, — наконец нарушает тишину Чан, отрываясь от дверного проёма. Он решительно проходит в комнату и садится в кресло напротив троих парней, беря ситуацию под контроль. — И знать не хочу. Мне плевать, кто прав, кто виноват. Единственное, что имеет значение – чтобы все сейчас же извинились друг перед другом. Хёнджин тяжело выдыхает. Он опускает голову, стараясь скрыть бушующие в его душе эмоции. Злость, обида, разочарование – все это снова поднимается на поверхность, мешая дышать. Ему трудно заставить себя извиниться, но он понимает, что должен это сделать ради группы. — Прости меня, Хёнджин, за то, что ничего не рассказал раньше, — тихо начинает Джисон, поднимая взгляд на Хвана. В его глазах – искреннее раскаяние и боль. Заметив, что Хёнджин всё же слушает его, он продолжает, запинаясь: — Мне правда было очень страшно. Я не знал, что делать, кому рассказывать и как помочь Сынмину... Хёнджин кусает губы, пытаясь сдержать рвущиеся наружу эмоции. Он понимает, что Джисон ни в чем не виноват, что тот тоже страдал, что ему было страшно. Но он не может избавиться от мысли, что если бы Джисон рассказал все раньше, то, возможно, Сынмина удалось бы защитить, предотвратить случившееся. — Простите, Хёнджин, Чан и Джисон, — Минхо тяжело вздыхает. — Я не должен был налетать на Хёнджина и распускать руки. Разочаровывать тебя, Чан, и пугать Джисона. Извините меня. — Хёнджин? — Я знаю, — Хёнджин трет лицо ладонями. Ему было тяжелее всех. — Простите, — хрипло шепчет Хван, с трудом поднимая голову и смотря на всех. — Простите меня все. Сегодня был ужасный день для всех нас... Мне жаль, что я не смог сдержаться... Прости, Джисон, за то, что накричал в комнате и толкнул. Из-за меня ты сильно ударился... Прости, Минхо, за то, что заставил тебя разозлиться из-за моих действий. И прости, Чан, за то, что выставляю тебя плохим лидером. Мне очень, очень жаль... Я просто... Я не смог сдержаться, когда узнал всё. Из-за того, что я не могу добраться до той твари, я сорвался на вас. Это было неправильно. — Спустя два года после дебюта мы пришли сюда, — разочарованный голос Чана заставляет каждого ощутить вину. — Я думал мы взрослые люди. Но видимо ошибся. Мы не должны ругаться. Уж точно не друг с другом, — Чан тяжело вздыхает и оглядывает каждого. Ему хотелось сказать очень многое, чтобы поняли, осознали, насколько вышла ужасной вся эта ситуация. Но он лишь опускает голову и стискивает зубы. Разве это что-то изменит? — Как только Сынмин проснётся, Хёнджин, зайди к нему в комнату, не спрашивай, не дави на него. Даже спустя то, что было в последний месяц, ты явно будешь ему нужнее, чем кто-то другой. Хёнджин поднимает тяжелый взгляд на лидера и поджимает губы. Чужие слова звучали так убедительно. Чан знает, что для Сынмина очень важен Хёнджин. Не важно, как прошёл этот месяц, важнее то, что они были друг с другом в самые тяжелые периоды своей жизни. Они по-прежнему двое лучших друзей, чью дружбу так любят и ценят фанаты. Хёнджин слабо кивает и трёт ладонями лицо, пытаясь прийти в себя. Им всем сейчас тяжело.