IDOLL

Хёнджин весь вечер, каждые пятнадцать минут выходил из своей комнаты и прислушивался к двери Сынмина. Он ждал, когда тот проснётся, но не решался заглянуть внутрь. Хван чувствовал волнение. Ему было очень стыдно перед Сынмином, ведь тот так сильно переживал из-за поведения его в последний месяц, плакал из-за этого, к тому же в этот период у него были ужасные отношения с Чонхо. Сынмин нуждался в нормально обращении к себе, но Хёнджин ничего не замечал, упрямился и поддавался своей боли. Он хочет извиниться за это. В коридоре мёртвая тишина. Не слышно ни разговоров, ни смеха. Хёнджин вздыхает. Весь их настрой на мировой тур был убит, в воздухе не осталось даже частички веселья, нет никакого радостного предчувствия в груди, сплошная отравляющая грусть и боль. Всё медленно разрушалось. И они понятия не имели, к чему это может привести. Хёнджин приоткрывает глаза, когда наконец слышит то, чего очень долго ждал. Тихие шаги по комнате Сынмина. Он прислушивается, понимает, что парень проснулся, но не решается зайти сразу. Он рисует в голове, как Сынмин подходит к столу и пьёт воду, оставленную парнями для него, а следом возвращается к кровати. Так тихо и тяжело. Хван поджимает губы. Чувство вины и боли после услышанных слов «Ненавижу тебя» держали его на месте. Даже если это не было предназначено для него — Хёнджин не мог сдвинуться. Страшно, что Сынмин прогонит, не захочет даже разговаривать и что-то объяснять. Но Чан и Джисон просили Хёнджина быть первым, кто войдёт в комнату, они убедили его, что только он сейчас нужен Сынмину. Поэтому Хёнджин тихонечко поворачивает ручку двери. — Сынмин? — не забыв постучав, он заглядывает в комнату. Он видит разбитого парня у подножья кровати, который был не в силах подняться на мягкий матрас и даже просто ответить на чужой зов. Собственное имя. Это первое, что Ким вообще слышит спустя несколько часов тихой истерики и мыслей о том, сколько времени и сил было потрачено на не того человека. Он проснулся давно, но пришлось подняться из-за жажды. Когда его снова зовёт знакомый голос, он неохотно поднимает голову и видит взволнованного Хёнджина на пороге своей комнаты. Так вот, кто постоянно ходил у двери. — Привет, — убедившись, что Ким заметил, Хван подходит ближе с некой опаской. — Ты как? Он ничего кроме этого не спрашивает. Не спрашивает, что произошло, что случилось. Хотя наверное и так понятно. — Отвратительно, — тихо и сухо шепчет Сынмин и морщит нос. Он тяжело поднимается с пола, на котором неподвижно сидел, и медленно подходит к зеркалу, чтобы проверить состояние своего лица. — Пиздец. После нескольких часов истерики и вырвавшейся боли, он сильно опух, и вряд ли сейчас помог бы даже макияж. Он прикрывает лицо ладонями и молчит. Его хрупкие плечи начинают дрожать — не справляется с накатившей волной отчаяния и обиды. Он слышит, как Хёнджин делает к нему шаг, и резко глотает свои слёзы. Не хотелось, чтобы его сейчас жалели. Не хотелось, чтобы это делал именно Хёнджин. Он отрывает руки от лица, и Хван замирает. — Почему ты был так холоден ко мне последний месяц? — не позволяет подойти ближе, потому что не хочет вновь столкнуться с резкой переменой настроения на упрямый и отталкивающий холод. Сынмин медленно поворачивает голову к Хвану от зеркала, в его взгляде нет ни намека на понимание, лишь тупая боль. — Это из-за моих отношений с Чонхо? Но я ведь давно встречался с ним и ты знал об этом, относился ко мне нормально. А потом тебя словно кто-то укусил. Или всё это поведение и новая личность, которую ты выстроил, не из-за моих отношений? Хёнджин опускает взгляд, и челюсти его сводит от напряжения. Чужой тон казался таким незнакомым, в голосе была слышна обида и непонимание. Сынмин хотел знать, в чём была причина, хотел разобраться сейчас, когда всё вокруг уже рухнуло и бояться уже нечего. Ему уже было всё равно на всё, просто хотелось узнать правду. Но Хёнджин боялся ворошить собственные воспоминания, больно высеченные в сознании месяц назад. Те воспоминания, после которых он уже не мог нормально относиться к Сынмину. Он не хотел доставать их из глубин души, из тьмы, куда он так старательно запихнул каждый кадр. Это было то, после чего он сломался, после чего решил, что больше не имеет права относиться к Сынмину так, как раньше. После чего внутри него умерла последняя надежда на его любовь, а единственным спасением от этой проклятой безответной любви стало молчаливое игнорирование. — Месяц назад, — Хёнджин делает глубокий вдох, но в глаза смотреть не может, — я увидел, как в машине… Как он целовал тебя... — Ты видел, как мы трахаемся, — Сынмин резко обрывает его, избавляя от мучительной попытки подобрать пристойные слова. Его голос – лишь безжизненный шепот, а взгляд пуст, словно смотрит сквозь Хёнджина в какую-то страшную бездну. Хёнджин вздрагивает от чужого тона, но кивает, не поднимая глаз. — Я подумал, что больше не могу… не должен относиться к тебе с теплом и.. любовью. Что у меня нет на это права. И что всё это безнадежно. Сынмин усмехается, и в этом звуке нет ни тени веселья. — Хёнджин, я трахался с ним каждую встречу, — Хёнджин поднимает голову, — каждый раз, когда уходил к нему, всегда оказывался у него в постели. Нет, не так. Всегда раздвигал для него ноги. — Сынмин...? — видит, что сломленный парень перед ним не останавливается от подробностей, которые знать не хотелось. — Везде, где он захочет. В машине, в грязном туалете ресторана, в танцзале, когда там никого нет. Он трахал меня. Использовал моё тело, как пожелает. Ты удивлён? Хах. Получается, ты должен был обращаться со мной так жестоко с самого дебюта, ведь тогда мы стали с ним встречаться. Ты мог давно относиться ко мне холодно и пренебрежительно. Словно я ничего не чувствую, подобно кукле. Ты должен был возненавидеть меня раньше, Хёнджин… С самого начала, как только ты узнал, что я с ним встречался, у тебя в голове должна была быть единственная мысль: он меня трахает. — Сынмин, хватит. — Получается, ты тоже никогда не любил меня. — Что? — Да, — Сынмин кивает собственным мыслям, — никогда не любил. Вся твоя любовь и тепло ко мне были фальшью. Ты притворялся каждый раз, когда был рядом и поддерживал. Только месяц назад ты снял эту маску. Ведь стоило только увидеть и узнать, что меня трахают, как ты понял, что на деле просто ненавидишь меня, — Сынмин в чужие глаза смотрит с насмешкой, но он весь сейчас состоит из обиды и боли. — И как? Понравилось смотреть, как он заставляет меня скакать на его члене? Что тебе понравилось больше всего? Когда я стонал? Или то, как он полностью вошёл в меня? — Ты совсем уже?! — Хёнджин хватает Сынмина за руку так сильно, что на запястье остаются красные следы. — Что ты несешь?! Видимо Чан дал тебе слишком много таблеток. Как ты можешь спрашивать такое? — А. Так тебе было так неприятно смотреть, как меня трахают? Подумал, что я грязный гей, который позволяет себя трахать в машине на парковке компании? Стал противен тебе, верно? Конечно, куда мне до такого хорошенького Хван Хёнджина, который в дом своей семьи очевидно точно приведет девушку. — Заткнись. — Хёнджин резко затыкает чужие губы ладонью и с болью смотрит в разбитые глаза. — Замолчи. Ты даже понятия не имеешь, что я тебя люблю. Что любил и люблю тебя все эти годы. Что у меня в голове никогда никого кроме тебя не было. Я же так сильно тебя люблю, придурок. Ты хоть представляешь, как тяжело мне было притворяться, что я ничего к тебе не чувствую? Как больно было смотреть на твоё разочарованное лицо! — Не ври самому себе, Хёнджин, — Сынмин грубо стряхивает руку Хвана с лица, в чужие слова не верит, отторгает их. Не может Хёнджин любить его. Он врёт. — Ты явно наслаждался этим. Тебе нравилось делать мне больно! Смотрел с таким противным лицом на меня. Отводил взгляд, закатывал глаза и морщился! Тебе нравилось это. Я же знаю, что ты меня ненавидишь! Хёнджин от чужого крика замирает, поверить не может, что Сынмин говорит такое. Он взглядом бегает по чужому лицу, видит, как заполняются слезами такие драгоценные глаза, и себя ненавидит, потому что именно он их вызвал. Ни Чонхо, а только он. Хёнджин дёргает разбитого парня на себя и крепко его обнимает, игнорируя попытки Сынмина оттолкнуть, он бьёт его по груди и вырывается. Но Хёнджин с болью снова к себе прижимает. — Ты сделал даже больнее, чем он! Ты оставил меня в такое сложное время! — плачет, стучит кулаками по тёплому телу, вырваться хочет, но не дают. — Ненавижу тебя, Хёнджин... — выплевывает сквозь слёзы, а сам сдаётся, хватается мёртвой хваткой за чужую футболку, молит, чтобы не отпускали. Он так крепко сцепляется, лишь бы Хёнджин сейчас не ушел после этих страшных слов, в которых была только ложь. Ему было страшно, что Хёнджин оставит его наедине с этой ложью, примет его ненависть и уйдет. — Почему ты поступил так со мной? Ты был мне так нужен весь этот месяц… Ты хоть знаешь, что он сделал со мной? Что мне пришлось пережить и о чём молчать… — Знаю... прости, — единственное, что может сказать сейчас. — Ты отвернулся от меня, и стоило тебе это сделать, как он заставил меня… заставил… Ты пришёл ко мне слишком поздно, Хёнджин… ты опоздал. — Неправда, я пришёл к тебе ещё вчера с просьбой сходить со мной в ресторан, — Хёнджин чувствует, как дрожит чужое тело, и не отпускает, — пришёл, потому что сам понимал, что веду себя жестоко. Но ничего не вышло. Прости, что не настоял вчера. Прости, что из-за меня тебе было тяжелее всего. Теперь я рядом с тобой, я тебя в обиду не дам. Сынмин плачет, пытаясь впустить слова Хёнджина в сердце, но они обжигают его, словно ложь. Ему так хочется верить, почувствовать хоть каплю тепла, но в голове гудит одно: Жалость. Все это пропитано — жалостью. Эти едкие мысли, словно яд, обвиваются вокруг сердца. Руки Хёнджина кажутся теперь не объятием, а клеткой, возникшей от чувства вины. Внутри все сжимается, каждая клетка кричит, что к нему вернулись не по любви, а по долгу. Сынмину противна эта мысль, она выжигает его душу. Он поднимает заплаканное лицо. Глаза красные, опухшие, а на щеках блестят дорожки от слез. В голове крутится хаос из мыслей, но одно он знает точно: ему нужно уйти. Нужно побыть подальше от Хёнджина, чтобы хоть немного прийти в себя. — Уйди, — тихо хрипит Ким и отрывается от такого теплого Хёнджина. — Я хочу побыть один. — Сынмин, я не оставлю тебя сейчас. — Пожалуйста, — так отчаянно вырывается с его губ. В груди Хёнджина разливается ледяная боль. Каждый дюйм его тела кричит о том, чтобы остаться, чтобы прижать Сынмина к себе, растворить его страхи в своих объятиях. Но он видит в заплаканных глазах Сынмина такую отчаянную, такую искреннюю просьбу, что его сердце разрывается на части. Он чувствует себя предателем, уходя сейчас, когда Сынмин так явно нуждается в нем. Но он знает, что сейчас самое важное – услышать Сынмина. Любить – это не только быть рядом, но и уметь отступить, дать пространство для исцеления. И если Сынмин просит его уйти, значит, сейчас это – единственный способ показать ему свою любовь. Хёнджин сглатывает ком в горле, стараясь сдержать дрожь в руках. Он молча кивает, чувствуя, как Сынмин отстраняется от него. Это движение ранит сильнее всяких слов. Он медленно разжимает руки, словно отпуская птицу из клетки, и делает шаги назад, а следом к дверям, но Сынмин уже не смотрит на него. Он закрывает дверь тихо, стараясь не потревожить хрупкое спокойствие, которое только что обрел Сынмин. За дверью он прислоняется к стене, закрывая глаза. Горечь беспомощности парализует. Он остается стоять в тишине, прислушиваясь к тихим всхлипам за дверью. Он готов ждать, сколько потребуется. Лишь бы Сынмин снова захотел видеть его рядом. — Пошли ко мне, — Минхо подошёл незаметно, он слегка сжимает плечо Хвана, отвлекая его от тяжёлых мыслей. Он кивает в сторону своей комнаты и проходит вперёд, приглашая за собой. Минхо знал, что сейчас Хёнджину нужна поддержка, особенно после тяжелого разговора с Сынмином. Поэтому Хван идёт вслед. Они проходят в комнату и молча садятся на кровать. — Как ты? — Минхо, — Хёнджин тяжело вздыхает. Не хотелось говорить о том, что творится внутри. Он смотрит на друга коротко, а после осторожно обнимает его, на что Минхо с пониманием отвечает. Хоть они и извинились за прежнее, вина за те эмоции и вспышки никуда не делась. — Прости, что выболтал про твои чувства к Джисону… не стоило. — Всё в порядке, — Минхо отстраняется, с грустной улыбкой отводя взгляд. — Благодаря тебе, мы поговорили. Он сказал, что давно понял… моё поведение выдало меня. Но ответить взаимностью пока не может. — Минхо вздыхает и потирает ладони, вспоминая их разговор наедине. — Еще он рассказал мне и Чану, что с Сынмином случилось. Теперь я тебя понимаю. Хёнджин сглатывает. Теперь все знают. Наладится ли что-нибудь у Сынмина? Все ди будет с ним хорошо? Он поворачивает голову и замечает тёмную фигуру в дверном проёме. — Минхо? — голос Джисона тихий, неуверенный. Он поджимает губы, встречаясь взглядом с Хёнджином, вспоминая, как ранил его той правдой. Чувствуя вину, он отводит взгляд и смотрит на Минхо. — Будешь спать? — он неловко сжимает в ладонях рукава тёплой кофты. — Хотел немного посидеть с тобой. — Хорошо, иди сюда, — Минхо, не отводя тёплого взгляда с Джисона, хлопает рядом с собой. Хёнджин решает оставить их наедине. Мягко улыбнувшись, он проходит мимо Джисона и легко треплет его по волосам — жест примирения. Он видит, как Минхо уже тянет руки для объятий, и тихо, боясь помешать, закрывает за собой дверь. Он чувствует себя лишним. Хочется верить, что у них всё будет хорошо. Подняв голову, он замирает. Сынмин медленно бредет в сторону входной двери, поглощённый своими мыслями и явно не замечая Хвана. Он хотел было окликнуть, просто спросить, куда он идёт, но тут же одёрнул себя. Слова Сынмина — «Уйди, я хочу побыть один» — до сих пор звенели в ушах, словно приговор. Заметив Чана, он застывает в нерешительности. — Ты куда? Сынмин вздыхает при звуке голоса Чана, словно его поймали с поличным. Натягивая кроссовки, он встречается взглядом с лидером. Встречается и тут же отводит глаза, не выдерживая. Он видит беспокойство, но, что ещё хуже, — жалость. То, что он так ненавидит. Сынмин мгновенно понимает, что Чан уже знает всю правду о том, что происходило с ним в отношениях с Чонхо. Наверняка, Джисон не выдержал и рассказал. — Мне нужно в магазин, — тихо выдавливает он, не смотря в чужие глаза, ведь был не в силах выдержать этого. — Давай я схожу, — Чан берет его за рукав толстовки. — Что нужно купить? — Нет, — Сынмин аккуратно отрывает руку лидера. — Хочу развеяться. — Вымученно улыбнувшись, он тихо выходит из квартиры. Так, словно бежит от чего-то, а не идет в магазин. Чан переводит взгляд на Хёнджина, видит, что тот не станет останавливать его и тоже не может сделать этого.

***

Сынмин расплачивается за покупку, забирая небольшие флаконы для жидкостей, разрешённых в ручной клади, и прощается с милой продавщицей. Выйдя на улицу, он по привычке оглядывается, надеясь добраться до общежития незамеченным. Но. Его внимание приковывает знакомый силуэт у до боли знакомой машины. Ноги словно врастают в асфальт. Он стоит, прислонившись к двери магазина, и не может отвести глаз от Чонхо, который жестом подзывает его к себе. Сынмин едва заметно закатывает глаза, но всё же, из остатков вежливости, решает подойти. — Садись в машину. — Зачем? — Ты ушёл со свидания, а потом отправил сообщение о расставании. Я думаю, что я имею право знать, почему ты решил сделать это. — Без какого-то дружелюбия, произносит Чонхо и усмехается, словно действительно не понимал. — Я ведь не плохой человек. Если не хочешь ехать ко мне, давай поговорим здесь. — Мы не можем говорить о наших отношениях на улице, — Сынмин натягивает маску глубже, заметив проходящих мимо девушек. Он поправляет капюшон и вздыхает, бросая на бывшего парня злобный взгляд из-под капюшона. — Тогда, садись. Тут ведь всё равно недалеко. Сынмин сглатывает, поджимает губы, отводит взгляд. Снова проходящие мимо люди, кажется, узнали его, заставляя принять решение слишком быстро. Ему приходится кивнуть и сесть в его машину, но в этот раз на заднее сидение. Чонхо закатывает глаза, он раздражённо закрывает переднюю дверь, которую так любезно открыл для Сынмина, и садится за руль, ощущая внутри резкое бешенство от чужого поведения. — Мы ненадолго. Мне ещё нужно собирать чемоданы, — равнодушно произносит Сынмин, отворачиваясь к окну и подпирая подбородок рукой. Краем глаза он замечает, как девушки машут им рукой. «Узнали…», — думает и выдыхает, радуясь, что быстро скрылся. Не хотелось, чтобы его видели в таком состоянии. Они едут молча, ощущая звенящую тишину в салоне. Сынмин не разговаривает с Чонхо, а тот видимо решил оставить весь разговор для квартиры. Сынмин видел его напряжение, то, как он сжимал с силой руль и тихо бесился из-за всего. Было немного страшно, но Сынмин хотел поставить сегодня окончательную точку в их отношениях. На часах было уже двенадцать ночи, наступает новый день, и мысль о том, что теперь каждый день он будет жить без этих отношений — утешала его. Сынмин выключает телефон, когда видит сообщения от Чана и Хёнджина. Решает не говорить им, куда он отправился, чтобы те не переживали. К тому же это точно не продлится долго. Может после этого разговора он будет чувствовать себя не так паршиво как сейчас. И было время подумать над тем, что ему делать с Хёнджином. Его признание во всём: в своих чувствах, любви и привязанности никак не укладывались в голове. Но искренность в его глазах была так правдива. И Сынмин начинает осознавать, что это не из жалости. Он тяжело выдыхает, не замечая, как на него злобно переводят взгляд. Приехав на место, Чонхо не открывает дверь для Сынмина ни из машины, ни в квартиру. Он не собирался больше любезничать, ведь Сынмин уже показал, что ему это не нужно. И это жутко бесило. Чонхо проходит на кухню и, не медля, достаёт любимое красное вино, но обращается с ним небрежно-агрессивно, разливая капли мимо бокала. Перед глазами — пелена ярости. Сынмин замирает в коридоре, выжидающе смотря в его спину и закрыв за собой дверь в квартиру. — Ха, Сынмин, какое к черту расставание? «Нам не по пути»? Ты серьёзно? — в голосе Чонхо насмешка, полная пренебрежения. Он резко поворачивается к Киму, дикими глазами впиваясь в его душу. — У меня больше нет к тебе никаких чувств. — Сынмин старается не обращать внимания на скрытую угрозу в голосе. Он скрещивает руки на груди, глядя на Чонхо. Тот усмехается и, сжав хрупкий бокал, одним глотком осушает его. — Это из-за того, что ты стал популярным? — Чонхо со звоном ставит пустой бокал на место, буравя Сынмина злобным взглядом. — Звезда в голову ударила, да? Решил, что такому простому смертному, как я, не место рядом со знаменитостью? — в голосе Чонхо ядовитая насмешка становится еще более отчётливой, и он делает несколько шагов вперёд, сокращая дистанцию и нависая над Сынмином. — Решил, что я теперь для тебя мусор? — Что? — Сынмин хмурится, словно оглушённый. В душе поднимается горечь, съедая последние крохи надежды на разумный разговор. Он усмехается, оглядывая квартиру — больше не дом, а давящий склеп. — Ты вообще слышишь, что несёшь? — Сынмин проводит рукой по лицу, словно стирая с него налёт наивности. Разводит руками в жесте отчаяния, безмолвно умоляя его прекратить этот цирк и вести себя адекватно. — Я ни капли не изменился из-за этих миллионов подписчиков в инстаграме. Это ты менялся с каждым новым лайком. Это влияло только на тебя. Ты же взрослый человек, зачем тебе эта детская зависть? — Зависть? — Лицо Чонхо искажается, словно под маской проступила звериная морда. Кулаки сжимаются, борясь с желанием выпустить наружу всё дерьмо, что накопилось внутри. В голове пульсирует только одно: заткнуть этого наглого мальчишку, поставить его на место. Сынмин не имеет ни малейшего права сейчас унижать его подобным образом. Он неожиданно вцепляется в парня, грубо хватая его за горловину толстовки и дёргая на себя, словно тот — бесчувственная вещь. Его взгляд полон ледяной, пугающей пустоты. — Я завидую? — Ты больной?! Отпусти меня, —голос предательски дрожит, выдавая страх. Сынмин пытается разжать пальцы, но хватка только усиливается. — Ты совсем с ума сошёл? — отталкивает его с отвращением и отшатывается, пытаясь вдохнуть, понять, что происходит. — Псих… — Сынмин хватает свою сумку и решительно направляется к двери, надеясь сбежать из этого кошмара, но его грубо хватают за руку и против воли затаскивают обратно, в глубь квартиры. — Следи за своим языком, мелкая тварь, — рычит Чонхо, впечатывая Сынмина спиной в стену с такой силой, что тот болезненно ударяется затылком. Чонхо прижимается вплотную, лишая его пространства для манёвра, и с неожиданной свирепостью сжимает шею, перекрывая кислород. — Ты думаешь, я так просто тебя отпущу? Я потратил на тебя столько времени, и ты не имеешь права даже заикаться о расставании. Ты только мой, понял? Без меня ты — никто. Только танцующая шлюха на сцене. Кусок мяса для чужих глаз. Чужое оскорбление заседает в груди. Но это было ничем по сравнению с тем, как в груди заканчивался кислород от мёртвой хватки. В глазах Сынмина отражается неподдельный ужас. Он отчаянно бьет Чонхо по рукам, пытается вырваться, но всё тщетно. Лишь когда Чонхо с неохотой ослабляет хватку, Сынмин судорожно глотает воздух. Он сползает по стене на пол, тяжело кашляя и хватая ртом воздух. — Я в шоке от того, какой ты неблагодарный, — рычит Чонхо, вцепляясь в волосы Сынмина и заставляя смотреть на себя. Он обнажает зубы в оскале и грубо толкает его к дверям ненавистной комнаты. Парень пытается отползти, но его тащат за волосы по полу, не обращая внимания на резкий крик. Сынмин вопит, чтобы он его отпустил, и пытается ногами зацепиться хоть за что-то, но Чонхо словно ничего не слышит. Он швыряет его в сторону огромной кровати, не заботясь о том, как он приземлится, не обращая внимания на глухой удар, которым чужая голова встречается с ножкой кровати. Чонхо тут же нависает над ним и наклоняется вплотную к лицу: — Помнишь, как сам умолял найти квартиру с хорошей звукоизоляцией? Так какого хрена ты орёшь, будто я тебя здесь убиваю? Внутри Сынмина вскипает отчаянный страх за собственную жизнь. Он сжимает кулак до побелевших костяшек и ударяет им Чонхо по лицу. Затем еще раз, не дожидаясь ответной реакции. Он яростно пинает его в грудь, пытаясь вдохнуть, выжить, оттолкнуть от себя, расчистить путь к спасению. Но Чонхо, с усмешкой сплюнув, перехватывает его ноги и легко бросает уже на постель, впечатывая всем своим весом в матрас. И Сынмин начинает понимать своё положение, от чего глаза начинают заполняться слезами. С такой отточенной лёгкостью Чонхо заламывает его руки за спину, будто это совсем не требует усилий, будто Сынмин не извивается, не пытается вырваться. Чонхо связывает его запястья каким-то тугим ремнём, от которого немеют руки, и с безумным блеском в глазах вжимает его лицо в подушку, ощущая похотливое предвкушение. Сынмин задыхается, чувствуя, как всё его тело дрожит от накатившей паники, а ужас заполняет каждую клеточку мозга. Чонхо разворачивает его лицом к себе и холодно улыбается, в глазах — только похоть и садистское удовольствие от чужого страха. — Что ты, блять, делаешь? — задыхаясь уже от слёз, дрожащими губами произносит Сынмин, а в ответ получает удар ладонью по лицу. А потом ещё один. — Сейчас? Вернул тебе должок, — Чонхо потирает свою челюсть, куда недавно ударил Сынмин. — И ставлю на место свою непослушную суку. — Прекрати, между нами уже всё кончено, больной ты ублюдок! — Сынмин дёргается под чужим телом, пытается сбросить с себя, игнорируя собственные слёзы, стекающие по вискам. Сердце в груди бьётся безумно сильно, словно вот-вот вырвется из груди. — Ты не понял, Минни? — Чонхо, оскалившись, сдирает чужие спортивные штаны вместе с кожей, которая остается под ногтями. Он оголяет нижнюю часть тела, как делал это всегда. Грубо и без церемоний. Колени худые, в синяках. Едва заметные отпечатки пальцев на бёдрах были отголосками прошлой встречи. — Ты блять принадлежишь только мне. Ты от меня не сможешь уйти. Только через мой труп, любимый. Сынмин рыдает, пинается, но руки Чонхо всегда были безумно сильны. Он снова здесь, смотрит в потолок. Так знакомо и безнадёжно. Так мечтает оказаться дома, в своей комнате, никуда не выходить. Ведь тогда эти мерзкие руки не стали бы сейчас раздвигать его ноги, а холодные пальцы, измазанные слюной, не проникали бы в его тело. Он слышит чужой голос, сладкий и гадкий, говорящий о том, что ему стоит быть благодарным за растяжку. Липкий страх охватывает всё тело, стоит только ощутить чужой твёрдый пах. Сынмин обессиленно дёргается, но его волокут назад. Вырывается сдавленный стон. Боль. Чонхо врывается в него грубо и глубоко, словно зверь, метящий территорию, и Сынмин снова понимает: он создан лишь для боли. Удовлетворённый рык, удары по бёдрам — клеймо собственности на изувеченном теле. Сынмин словно вещь для него. Чонхо выгибается, шепчет что-то тошнотворное — Сынмин уже не слышит. Воздух из лёгких вырывается с каждым грубым толчком. Он до крови кусает свою нижнюю губу и плачет, задыхаясь в обиде и боли. Ему мерзко от ненавистных губ, которые пытаются раскрыть ему рот. Ему тошно от чужой плоти, вторгающейся в его душу. Его трясёт от унижения. Он ненавидит себя за слабость. Но больше всего ненавидит собственное тело, покрывающееся мурашками от того, что Чонхо слишком хорошо знает его, знает каждую точку, где можно вызвать отклик. — Пожалуйста... — умирающим голосом шепчет Сынмин, чувствуя, как чужой член скользит между стенок. — Чонхо... Остановись... Сынмин не знает, кто услышал его слова. Но это точно не Чонхо. Он никогда не останавливался. Он глух ко всему, кроме собственной похоти. Но когда чужое тело словно испаряется, Сынмин понимает, что здесь они уже не одни. Лицо Чана кажется иллюзией. Сквозь пелену Ким слышит удары, приглушённые, словно издалека, и звериный рык Хёнджина, обещающего смерть. Сынмин дрожит, пытается прийти в себя и выбраться из оболочки, в которую впихивал себя с каждым толчком в своё тело, чтобы сбежать из этого мира. На него бережно натягивают штаны обратно. Чан поднимает его на руки легко, словно хрустальную вазу, боясь обронить, разбить окончательно. В глазах у него тёмная пустота, ледяная ярость, за которой кипит ад. Он идёт к двери, не оглядываясь, не слыша ничего. Оставляет Хёнджина там. Позволяет ему выпускать демонов, бить до крови, делать всё, что захочет. Потому что за увиденное Чан тоже не простит. — Готовься ублюдок, твоя жизнь станет адом, — Хёнджин, вцепившись в кровавое месиво, которым стало лицо Чонхо, видит его бессознательный взгляд, понимает, что этого мало. — Вякнешь про полицию, я сделаю так, что ты не сможешь даже жрать. Захочешь сбежать, я найду тебя. Сука, только жди.