IDOLL

D-8 — Алло? Джисон, можешь, пожалуйста, набрать горячую ванну? — надломленный хриплый голос Чана едва слышен в трубке. — А? Да, могу. Что-то случилось? — Джисон сбрасывает с себя остатки сна, резко оборванного звонком, и машинально бросает взгляд на Минхо, который ворочается рядом. Ли приподнимается на локтях, услышав разговор. Он нащупывает телефон, проверяет время — и замирает, увидев пропущенные вызовы от лидера. Нехорошее предчувствие сжимает грудь. Минхо медленно встаёт, чтобы проверить остальных, но квартира пуста. Тревога нарастает: они остались одни, никто не предупредил их об уходе поздней ночью, не оставил записки. А теперь Чан звонит среди ночи, просит набрать ванну, бормочет что-то невнятное про Сынмина — и обрывает звонок, оставив их в тяжёлом, гнетущем молчании. Сынмин сжимает себя за плечи, но дрожь не унимается. Он съёжился на заднем сиденье, тихо постанывая. Чан сидит за рулём, невидящим взглядом уставившись вперед. Закончив звонок, он тяжело прикуривает сигарету, первую за год после отказа от них. Всё внутри перемолото, раздавлено. Он не может принять то, что увидел. Перед глазами — чужая спина, покрытая испариной от грубых толчков. В ушах — хриплые всхлипы Сынмина, его сдавленные мольбы. Сколько раз он так безжизненно смотрел в тот потолок? Думать об этом не хочется. Страшно. Чан себя ненавидит в первую очередь, ведь, как старший, как лидер, как близкий друг, не смог этого предотвратить. Он растирает лицо ладонью, боясь представить, что сейчас делает Хван с тем ублюдком. Он старался игнорировать эти мысли, ведь Чонхо заслужил эти удары. Поэтому Чан тогда даже не обернулся, словно так и нужно. Их привела сюда дикая паника после отключенного телефона Сынмина. Они не могли быть уверены, что младший в этой квартире, но это была их последняя надежда. Они не ошиблись… но опоздали. В салоне — только сдавленные всхлипы, которые давят на перепонки. Чан молчит, не в силах подобрать слов. А сердце рвётся на части. Он затягивается никотином до боли в лёгких и выдыхает в приоткрытое окно. Наконец, в зеркале заднего вида появляется Хёнджин — бледный, с пустым взглядом. Чан заводит мотор. Когда к Сынмину сзади садится Хёнджин, Чан выбрасывает сигарету в окно и выезжает, чтобы поскорее убраться отсюда. Хван пыхтит, пытается привести в порядок не только свое дыхание, но и внешний вид. Он не смотрит на Сынмина — не может. Но стоит только бросить взгляд, как он стискивает зубы. — Зачем… ты поехал к нему?.. — шёпот Хёнджина режет тишину, но он тут же стискивает зубы. Он знает. Сынмин ни в чём не виноват. Младший медленно поднимает голову. Глаза мутные, растерянные. Сам ничего не понимает. Неужели проклятая привычка к Чонхо, животный страх одиночества настолько сильны, что загнали его обратно в клетку? Неужели он настолько наивен и глуп? Сынмин судорожно вздыхает, крепче сжимает себя и утыкается лбом в спинку переднего сиденья. Всё болит. Холодно. Сейчас ему не нужны упрёки, хотелось просто ощутить безопасность. Поэтому Сынмин молча придвигается ближе к Хёнджину, видит, как тот замер, и осторожно ложится на его колени, затихнув. Пахнет кровью. Замыленным взглядом Сынмин видит окровавленные руки и сильно сцепляется в одну из них, боится, что это галлюцинации. Может, его мозг просто сошёл с ума, и он до сих пор там, в той кровати. Как всегда. Но когда Хёнджин осторожно запускает длинные пальцы в короткие волосы, Сынмин понимает: здесь, сейчас — он в безопасности. Его спасли. Приехав к общежитию, парни ждут, вглядываясь в темноту, пока пройдут случайные прохожие. Нужно действовать незаметно. Хёнджин держит Сынмина на руках, хотя тот и сказал, что может идти сам. Но важна скорость. Остаётся надеяться, что их действительно никто не видел. Не видел окровавленных рук Хёнджина, разбитого Сынмина на его руках и до пугающего злого Чана. Лидер резко открывает дверь квартиры и молча забирает Сынмина с рук Хёнджина. — Джисон, помоги ему принять ванну, — голос лидера безжизненный. Он игнорирует взгляд Хвана, полный непонимания и тревоги. Крис идёт чётким шагом в ванную, а за ними спешит Джисон, которому хватило всего пары секунд, чтобы понять всё. — Я могу помочь, — встревоженно говорит Хёнджин, ведь видел, как задрожали руки Джисона, который пытался сдержаться от слёз. Джин хочет войти следом, разделить эту боль, помочь Сынмину, показать, что он рядом. Но Чан не позволяет. Кладет руку на грудь Хёнджина, останавливая его. — Нет. — ровно отрезает Чан тоном, не терпящим возражений. Глаза — лёд. Он закрывает дверь за собой, оставив там двух парней. — Ты будешь обрабатывать свои руки. — Что с тобой? — не понимает Хёнджин, сжав кулаки. — Будет лучше, если поможет Джисон. А ты… остынь. — Чан ведёт Хёнджина в гостиную и берёт с рук Минхо аптечку, — потом можешь быть с ним хоть всю ночь в комнате. Сынмин рад, что с ним именно Джисон. С его вечными слезами, но таким правильным спокойствием. Пусть и захлёбывается слезами, но сейчас он – единственный, кто может помочь. Потому что он уже не раз видел это. Знает, как себя вести. Он осторожно трёт его сгорбленную спину мягкой мочалкой, пытаясь согреть, тихо шмыгает носом и что-то ласково ворчит — скорее себе, чем ему. А Сынмин из последних сил разбито улыбается. Благодарен. Без его помощи он бы не смог сделать ничего. Он не чувствует своих онемевших рук, которые будто до сих пор были связанны тугим ремнем, въевшимся в плоть. Джисон мягко моет его голову, словно укачивает, но чуть сильнее протирает дрожащее тело, пытаясь смыть оставшиеся следы грубой силы. Шум воды прекращается, когда вся пена стекает вниз. Натянув на Сынмина нижнее бельё, Джисон бережно укутывает его в мягкое полотенце и тепло ему улыбается, поправляя волосы. Сынмин по его глазам видит: «Всё будет хорошо». Хочет верить ему. Хан помогает ему встать, поддерживая под локти, чтобы не упал. Ноги ватные, не слушаются. Сынмин — чувствует себя куклой, у которой перерезали ниточки. До комнаты они идут медленно, словно вечность. Сынмин шатается, спотыкается. Каждый шаг — усилие. Между ног всё болит, а тело сковано. Джисон помогает ему забраться в кровать, укрывает одеялом до подбородка. — Спасибо, — шепчет Сынмин, глядя на Джисона мутным взглядом. — Спи. Я посижу рядом, — тихо отвечает Джисон, придвигая стул. — Нет… Позови Хёнджина… Пожалуйста. Джисон всё понимает. Кивает и бесшумно выходит из комнаты. Хёнджин ждёт у двери, нервно потирая свои ноющие, стянутые бинтами руки. В глазах — тоска и отчаянная надежда. Джисон лишь сочувственно кивает, не говоря ни слова. Слова здесь лишние. Хёнджин останавливается на пороге. Сынмин лежит в кровати, такой маленький и беззащитный, как потерявшийся ребёнок. Хёнджин подходит осторожно, боясь напугать. Садится на край кровати и нежно берёт его руку в свою. Она холодная и дрожащая, как лёд. — Я здесь, — тихо шепчет Хёнджин, сжимая его пальцы — Я с тобой. — Дашь… мне футболку? — Сынмин поджимает губы. В глазах — влажный блеск, но слёз больше нет. Он сломан окончательно, но признать этого не может, не может быть с этим фактом наедине. Поэтому он просто… ждёт. Ждёт, когда ему помогут, и принимает эту помощь молча, с благодарностью в сердце. Хёнджин аккуратно расправляет футболку, заботливо расправляя каждую складочку, чтобы Сынмину было удобно её надеть. Вновь уложив его на кровать и накрыв одеялом, Хёнджин мягко поглаживает влажные волосы, тихонько нашептывая что-то успокаивающее. Но замолкает, когда Сынмин, зацепившись за его руку, тихо просит: «Ляг… рядом… Пока я не усну…». Ведь сейчас было страшно даже на секунду остаться одному. Ему нужно чувствовать, что Хёнджин — не призрак, и что он здесь. Нужно удостовериться, что темнота вокруг не так страшна, если рядом кто-то есть, и что ты до сих пор жив, хоть тьма и холод уже поглотили тебя. Хёнджин спустя пару секунд молча кивает и аккуратно ложится рядом, оставляя между ними расстояние. Они недолго смотрят друг другу в глаза в темноте, а следом Сынмин, уставший от этого страшного и тяжелого дня, наконец засыпает.

***

— За изнасилование даётся срок от трёх лет, — констатирует менеджер, стоя посреди гостиной, скрестив руки на груди. Она сверлит взглядом Чана, читая в его глазах невысказанное. — Зачем тебе эта информация? Что-то случилось? Только не говорите, что кто-то из вас… — Нет, — отрезает Чан, гася зарождающуюся панику. Тяжело выдыхает. — Чонхо насиловал Сынмина. — Что?! — её шепот был сильнее крика. Чан переводит взгляд на Джисона. Разрешает говорить, потому что у самого язык не поворачивается из-за злости. — В последний месяц… это было как минимум четыре раза, а что было до этого я не уверен, — голос Хана глухой, будто из-под земли. Он не смотрит ни на кого, уставившись в пол. Чувство вины сжирало его, но Минхо старался поддержать его, придерживая за плечо. — Сегодня ночью… было особенно плохо. Менеджер бледнеет. Смотрит в сторону комнаты Сынмина, где тот сейчас спит. Челюсть напряжена так, что видно, как дрожит скула. Она дышит через силу: — Так… Я услышала вас. Нужно встретиться с главой, с адвокатом… с полицией. — И ещё… — Чан смотрит прямо в глаза менеджеру. — Хёнджин избил его. Сильно. Она быстро собирается с мыслями. Сейчас важна каждая деталь. Чтобы защитить их всех. — Чонхо напал? Первым? Это важно. — Не уверен, — Чан колеблется, переведя взгляд на затихшего Хёнджина. — Я был занят тем, чтобы помочь Сынмину. Не видел начала. — Я пытался держать его, — вспоминая прошедшую ночь, отвечает Хёнджин. — Потом он ударил меня. И я начал бить в ответ. — Губа разбита из-за него? — получает кивок, а следом слова о том, что на животе также появился синяк. — Хорошо. — Менеджер оценивает ситуацию, быстро анализируя полученную информацию. Нужно будет продумать линию защиты, чтобы выгородить Хёнджина. Она недолго что-то печатает в телефоне, прежде чем начать давать указания: — Буду ждать всех в компании через два часа. Сынмину нужно будет поехать в больницу, его сопроводит врач через пятнадцать минут, разбудите его. Нужно будет зафиксировать следы насилия и осмотреть его. Если можете, езжайте с ним, чтобы он не был один.  — Хорошо, — Чан поднимается с дивана, чтобы проводить менеджера. — Юридически мы сделаем всё, что сможем, — она задерживается у двери и поджимает губы, глядя в уставшие глаза Чана. — О туре… позже, — она ещё не уверена, придется ли его отменять или нет. Будут ли отстранять Сынмина из-за его состояния — она тоже не знала. Все будет зависеть от него самого. Хёнджин поднимается на ноги и решает пойти разбудить Сынмина, чтобы сказать ему о скором визите врача. Его мало беспокоило то, что он сотворил с Чонхо, как и то, какие требования ему выдвинут. Сейчас его мысли занимал только Сынмин. Тихо зайдя в его комнату, он осторожно присаживается рядом с кроватью. Ему совсем не хотелось будить его и возвращать в эту реальность, напоминая о боли, которую он пережил. Хёнджин кладёт свою голову на мягкую кровать и виноватым взглядом скользит по красивым и таким любимым чертам лица. Он протягивает к нему руку и ласково поправляет его волосы. — Сынмин? — осторожно зовёт его, чтобы не сильно напугать. — Пора вставать. Скоро приедет врач. Он слышит слабое недовольное мычание, а следом Сынмин с трудом открывает глаза, встречаясь с миром, в котором ему сделали очень больно. Он медленно поворачивается на спину, вмиг ощущая боль на руках и между ног. Так... Это не было ужасным приснившимся кошмаром. Хриплым шепотом он просит себе воды, и Хёнджин ухаживает за ним. — Я поеду с тобой в больницу, — Хёнджин пересаживается на кровать и слабо улыбается Сынмину. — Менеджер приходила, сказала, что это нужно сделать. Сынмин поджимает губы. Теперь в компании тоже знают о том, что происходило. Но он не может злиться из-за распространения своей личной жизни, ведь ему хотят только помочь. Парень устало вздыхает и прислоняется лбом к крепкому плечу Хёнджина. — Спасибо, что ты рядом, — едва слышно благодарит Сынмин с прикрытыми глазами. — Как твои руки? — Не болят, — врёт. Они до жути ноют и чесались всю ночь, кисти рук то и дело стягивала невыносимая боль.  Но Сынмин принимает его ложь. Он поднимает взгляд и в груди что-то тревожно бьётся. Волнение, возможно. Он переживал за Хёнджина. В голове вертелись его слова о любви, теплый взгляд и тот нечеловеческий рык, когда он избивал обидчика. Сынмин только сейчас понимает, как сильно ошибся, когда спихнул все его чувства лишь на жалость. Перед ним был человек, который действительно любит его и заботится о нём. Даже несмотря на то, что произошло. — Прости меня, Хёнджин, за вчерашний разговор. Я сказал много лишнего, — Сынмин понимал это, ему не хотелось, чтобы из-за тех вышедших эмоций Хёнджин злился или переживал. Ведь всё, что Сынмин сказал вчера, было лишь болью, которая была вызвана совершенно другим человеком. — Ты был разбит, — Хван поджимает губы, — и был зол на меня. Так что всё было правильно. Я заслужил это своим поведением. Не вини себя. — Всё равно… я ранил твои чувства, — Сынмину было искренне жаль. — Не хочу, чтобы тебе было больно из-за этого. — Я был удивлён твоим словам, вот и всё. Я знаю, как тяжело тебе было, — Хёнджин не мог позволить Сынмину ещё сильнее разочаровываться из-за вчерашнего дня. — Как ты чувствуешь себя сейчас? Готов поехать в больницу? — Всё нормально… это ведь не в первый раз, я справлюсь. Хёнджин не верит его словам. Он от чего-то знает, что в этот раз всё по-другому. Если раньше состояние Сынмина нельзя было прочесть, сейчас он был действительно сломлен. Это было видно по его глазам, по усталому виду и безжизненным эмоциям. Он не справится. Не сможет. Но Хёнджин попробует помочь ему. В комнату тихо стучат, к ним заглядывает Чан: — Сынмин? Проснулся? Скоро нужно выезжать, я поеду с тобой. — Я тоже еду, хён, — Хёнджин помогает Сынмину подняться и протягивает ему спортивные штаны.  — Хорошо, — Чан кивает и, проследив, что Сынмин был более менее в порядке, оставляет их.

***

В больнице, парни старались не привлекать лишнего внимания. Они сидели тихо, поглубже натянув маски. Даже если это была больница компании, которая заботилась о конфиденциальности, они были осторожны. Хёнджин сидел рядом с Сынмином и держал его за руку, стараясь поддержать его так. Когда дверь кабинета напротив открывается, он осторожно отпускает его и смотрит на вышедшую девушку. — Можете заходить, — медсестра приглашает в кабинет Сынмина для дальнейших процедур. Им нужно было зафиксировать следы изнасилования для дальнейшего дела. Чан и Хёнджин кивают Сынмину и отправляют его одного в кабинет с врачом.  И когда Сынмин скрывается за белой дверью, Хёнджина вызывают в другой кабинет, чтобы проверить его руки и синяки. Чан останется один в коридоре. Он долго смотрит в одну точку перед собой, пока в голове проносятся воспоминания тех дней, когда единственное, что их заботило — это какое эгьё сделать перед фанатами и как выразить им свою любовь и признательность. В груди неприятно жгло. Теперь каждый день их головы будут занимать совершенно другие мысли. Казалось, что всё медленно разваливается, а они стараются предотвратить неизбежное. Было страшно подумать, что их ждёт дальше, что сегодня скажет компания. Конечно, они будут стараться сдержать это дело внутри узкого круга, но как бы они не старались, об этом узнают. Спустя время, возможно года, узнают. Они лишь могут сгладить углы. Попытаются сделать так, чтобы не шокировать общественность слишком сильно. Чувство ответственности и вины ложились на плечи каждого тяжелым грузом. Им придется так жить. И это будет тяжело. Тяжело будет улыбаться и делать вид, что всё как прежде, когда как внутри каждого что-то с треском рухнуло. Звенящая тишина не давала покоя, Чан бы сейчас всё отдал, чтобы спокойно лечь в кровать к таким знакомым рукам любимого человека. Но он не может сделать этого. У него впереди слишком много работы и забот. И четверо разбитых парней, которые боятся думать о завтра. Так что свои раны он залечит позже. 

***

Длинный зал для завещаний погрузился в непривычную тишину. Впервые здесь опустили жалюзи, полностью отрезав внутреннее пространство от посторонних глаз. Никто снаружи не мог разглядеть, кто сидит за столом, не слышал и обрывков разговоров. Сотрудники компании украдкой поглядывали на плотно закрытые шторы, но тщетно — тайна оставалась нерушимой. Их также попросили покинуть этаж и закончить свои дела уже завтра, чтобы никто не стал шептаться. За массивным столом, залитым холодным светом ламп, собрались те, от кого теперь зависело слишком многое: глава компании, главный менеджер группы, двое полицейских и адвокат с безупречной репутацией. Сам состав собравшихся говорил о серьезности ситуации. Таким оно и было. На протяжении двух часов, парни давали общие показания, разбирали важные моменты. Следом, Сынмина допрашивали отдельно от всех, оставив с ним адвоката. Было написано заявление, где полностью были расписаны преступления Чонхо против Сынмина. Полицейские вытягивали из него информацию методично, безжалостно, не обращая внимания на то, как сжимается его горло, как дрожат пальцы. Они не были жестоки — они просто делали свою работу. Но от этого не становилось легче. «Расскажешь всё, как было, и они оставят тебя в покое. Потерпи немного. Если что мы рядом. Прямо в соседнем кабинете». Слова Чана звенели в голове, как успокоение. А ещё Хёнджин — его тёплое касание по волосам прежде чем уйти зажгло внутри что-то теплое и успокаивающее. Этого хватило, чтобы не развалиться на части перед главным полицейским. Сынмин видел его хладнокровие, в нём не было ни капли жалости, ведь это его работа. И таких серьезных дел у него полно. Он видит это не в первый раз, поэтому привык. Но с каждым разом Сынмину казалось, что с него сдирают кожу. — Каким предметом стягивали руки? — Куда наносили удары? — Где происходили половые акты? — Кто в них участвовал? Щелчки клавиатуры резали слух, будто фиксируя не показания, а его последние остатки достоинства. Он чувствовал себя вывернутым наизнанку, обнаженным перед чужими людьми, вынужденным делиться тем, что хотел бы навсегда похоронить в себе. К концу допроса он думал лишь о том, что с ним не оставили ни одной мысли, которая не была бы произнесена вслух.  Когда всё наконец заканчивается, Сынмин ощущает, как глаза заполняются слезами. Он судорожно выдыхает и опускает голову, пытаясь снова подавить свою панику. С силой сжимает свои губы, а дрожь по телу только усиливается. Полицейский со вздохом наконец отрывается от экрана и поднимает взгляд. Он молча смотрит пару секунд на парня, который уже не выдерживает, а перед глазами сотни других людей, которые сидели также. В груди снова появилось отчаянная боль, с которой нужно бороться всегда, иначе сожрёт и задушит. Мужчина берёт салфетку и, приподнявшись со стула, протягивает её юному парню. — Всё наладится, господин Ким, этих обвинений будет достаточно, как и доказательств, — его голос, до этого звучавший как холодный металл, теперь был тихим, почти человечным. — Он понесет наказание. После этих слов он поднимается со стула, взяв папку и ноутбук, кланяется и уходит вместе со своим напарником и адвокатом. В зал возвращаются остальные парни, лица их полны сочувствия и тревоги. Первым делом они подходят к Сынмину, который судорожно протирает глаза салфеткой. Джисон осторожно обнимает его за плечи. — Все хорошо, Сынмин? — он садится на корточки напротив него и заглядывает в глаза. Минхо молча протянул открытую бутылку воды. Сынмин слабо кивнул, делая глоток, но прохладная жидкость не смывала горечь с языка. — Нормально. Я рассказал всё, что нужно было. Сейчас уже лучше, — убеждает парней Сынмин, но это было не так. Было тошно, душно и противно от самого себя, хотелось спрятаться в кровать и не вылезать из под одеяла весь следующий месяц, чтобы никто не видел его, не расспрашивал и не трогал. — Если тебе тяжело, Сынмин, можем перенести разговоры о туре на завтра, — глава компании, О Бэксе, высокий мужчина с проницательным взглядом, слегка сжал его плечо. Его голос звучал мягко, но в нем читалась непреклонность человека, привыкшего принимать сложные решения. — Некогда, — Сынмин резко вдохнул, будто пытаясь втянуть в себя воздух, которого не хватало. Он понимал, что времени у них очень мало. — Нужно обсудить всё как можно скорее. — Хорошо, тогда сделаем перерыв на пятнадцать минут, — Бэксе видел состояние Сынмина, поэтому не мог сразу начать это совещание. Да и остальные ребята были на пределе: усталые, напряженные, с тенью тревоги в глазах. Он хотел дать им немного отдыха перед ещё одним тяжелым разговором. Бэксе понимал: формально Сынмин ничего не нарушил. Их отношения с Чонхо не были запрещены, да и пол партнера в контрактах не оговаривался. Но это не имело значения. Если информация просочится в прессу, скандал будет громким, болезненным и, главное — неизбежно ударит по группе. Все согласно кивают на решение о перерыве. Сынмин едва заметно склоняет голову в благодарности Бэксе за понимание и медленно поднимается с кресла. Его движения скованные, будто каждое действие требует невероятных усилий. Когда он выходит в коридор, за ним без слов следует Хёнджин. Сынмин идёт на небольшой служебный балкон, чтобы уединиться и найти в себе ещё немного сил для следующего разговора. На балконе не было никого, солнце скрылось у горизонта, где-то за облаками, а свежий вечерний воздух мягко обдувает вышедшего парня. Он прикрывает глаза и слышит, как аккуратно за ними закрывает дверь Хван. — Сильно устал? — его тихий голос звучит как тёплое одеяло после долгого дня. Сынмин не отвечает сразу. Он глубоко вдыхает, приоткрывая глаза, чтобы взглянуть на него, и лишь затем кивает, позволяя себе принять слабость. Его плечи опускаются, и он инстинктивно приникает к Хёнджину, вставшему рядом. — Хочу домой... — его голос трещит, обнажая всю накопившуюся боль, всю усталость, всю ту тяжесть, которую он так старательно скрывал все эти часы. Хёнджин без слов притягивает его ближе, его рука твёрдо обнимает Сынмина за плечи. В этом прикосновении — вся его любовь, вся боль за любимого человека, вся невозможность забрать его страдания на себя. — Ещё немного, — шепчет он, а губы так невесомо касаются виска Сынмина. Нежно и неосознанно. Сынмин вновь закрывает глаза и поджимает губы от ощущения тепла и защиты. — Совсем немного, и мы поедем домой. Все вместе. Ким прячет лицо в плече Хёнджина и верит его словам. За спиной у них остаётся тяжёлый день, впереди — ещё более трудный разговор. Но здесь, на этом балконе, в этом объятии, есть хоть капля покоя. Было так спокойно и тихо, что не хотелось возвращаться назад. Прохладный ветерок с балкона немного освежал мысли, но тяжесть в груди никуда не девалась. Сынмин глубоко вздохнул, выпрямился и неохотно оторвался от Хёнджина, собирая себя по частям обратно. — Нам нужно вернуться, — голос звучит ровнее, но в уголках глаз еще дрожала усталость. Сынмин знал, что, если они ещё на немного задержаться здесь, то уйти уже будет не в силах. Он не мог пока позволить себе прочувствовать всё исходящее тепло от Хёнджина. Тот слабо кивнул, хотя видел нежелание уходить на грустном лице, и, выпуская из объятий, он на секунду задерживает свою ладонь на его спине — мол, я здесь и всегда буду рядом. Этого должно хватить до конца разговора. Дверь в кабинет скрипнула, когда они вошли. Взгляды всех присутствующих мгновенно устремились к Сынмину. Чан приподнимает брови в немом вопросе, пытаясь понять стало ли ему полегче. Минхо подвигает для него стул, заботясь о младшем, а Джисон молча протягивает бутылку воды. Бэксе, уже сидевший за столом, откладывает документы в сторону: — Лучше? — спрашивает он, внимательно изучая лицо Сынмина. — Да, спасибо, — Сынмин занимает своё место между Чаном и Хёнджином, ощущая их молчаливую поддержку. Даже просто находясь рядом, они создавали защитный барьер. Он выпрямил спину — привычная собранность вернулась, словно за эти минуты он успел надеть защитную маску. Лишь побелевшие костяшки пальцев, сжимающих бутылку, выдавали внутреннее напряжение. — Тогда продолжим, — Бэксе открыл ноутбук. — Ситуация следующая. Суд будет закрытым для защиты частной жизни и конфиденциальности. Доказательств для обвинений более чем достаточно. Но... — он делает паузу, — я предлагаю перенести тур. Сынмин резко поднял голову. — Нет. Тур должен состояться. — Его голос прозвучал резче, чем он планировал. Хёнджин осторожно коснулся его локтя, чтобы успокоить, хотя у самого замерла внутри каждая клетка от прозвучавших слов Бэксе. — Сынмин, — Бэксе сложил руки перед собой. — Это разумное решение. Во время судебного процесса будет лучше, если вы останетесь в стране. — Для защиты жертвы всё представительство может взять на себя адвокат, так что это не обязательно, — перебил Сынмин, стараясь говорить ровно. — К тому же, Чонхо подписывал соглашение о неразглашении наших отношений. Он не станет ничего распространять, потому что сам вряд-ли захочет громких скандалов со своим именем. Я его знаю. А без его слов никто не узнает деталей. — В нашем мире утечки неизбежны. — Бэксе покачал головой, — Когда это станет известно... — Тогда пусть станет известно потом! — Сынмин сжимает кулаки. — Но не сейчас. Не когда у нас есть шанс... — голос дрогнул, и он замолчал. Он не простит себе, если их самый огромный страх станет реальностью из-за него. В комнате повисла тяжёлая тишина. — Если отменим тур, — тихо сказал Сынмин, уже спокойнее, — я не переживу это. Мне нужно работать. Хотя бы на сцене... я могу чувствовать себя нормально. Я смогу побыть в окружении людей, которые поддерживают нас… Меня. Я забуду обо всем, если буду там. Слова касались души каждого мембера за столом. Они все хотели этого — забыться на сцене, перестать думать о том, что они не уберегли своего младшего, пока энергия из залов и стадионов заполняет их. Там они смогут выстоять всё это дерьмо. В окружении тех, кому они дороги. Там они встретят тепло и свет, к которому так долго стремились. И если сейчас в этот самый необходимый момент всё рухнет — они не выдержат. Внутри сломается что-то такое, что починить уже никогда не будет возможно. Парни понимали это, они ощущали одно и то же. Они переживали, ведь если всё отменится — получается, всё было зря. Весь их успех, стремление, упорная работа и годы тренировок — всё будет зря. Каждая минута потраченного времени на это огромное дело окажется пустой тратой времени. Все их слёзы, обиды, ссоры, боль и усталость — навсегда останутся безрезультатным ничем. Минхо сжал кулаки под столом, он ощутил резкую боль, когда ногти впились в ладони, но она казалась ничтожной по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Там он уже в шаге от того, чтобы навсегда упасть в пустую тьму, к которой он получается всё это время шёл. Шёл, думая и надеясь, что выберется из темноты, а в итоге — пришел к обрыву, с которого его скоро столкнут. Он так ждал этого тура, это было самой важной частью его жизни, и он всего в паре шагов от него. А дороги уже нет. Она исчезла перед глазами. На пути к этой мечте он преодолел столько всего. Но ради чего? Ради этого момента? Когда ты в страхе надеешься на лучший исход? Он опускает голову и ловил себя на мысли, что даже дышит слишком громко. Джисон бессознательно прикусил губу, его взгляд метался между Сынмином и Бэксе, словно он пытался мысленно передать им обоим одно и то же: «Пожалуйста, пусть всё будет хорошо». Он не двигался, боялся шелохнуться, ведь от любого его действия тишина прервется, и глава скажет четкое — «Нет». Джисон сломается от этого. Они выбрали одну мечту, которая вела их. И сейчас она была так необходима. Не через год или два, не через месяцы. А именно сейчас. Им необходимо знать, что через пару дней они точно полетят в тур. На лице Чана в этот момент было такое бессилие и испуг. Он смотрел в одну точку на столе и мыслями был уже в том месте, где у них ничего не получилось. Где всё разрушилось. Из-за него. Ведь не досмотрел, не защитил и не узнал всё вовремя. Ему казалось, что он видит разочарованные лица многих людей, которые сулили им мировой успех, которые вложили в них столько сил и энергии. Это были не только фанаты, это были учителя, преподаватели компании, близкие и родные, все те люди, которые поддерживали их. А в итоге — они их всех подвели. Бэксе видел эти испуганные глаза. Каждого. Кто-то уже был в худших местах, представляя своё падение на землю с огромной высоты, кто-то всё ещё верил, что можно хоть что-то изменить. Они молча молили только обо одном: не отменять тур. Не сейчас, когда они все разбиты и подавлены. «Они же дети» — неожиданно мелькнуло в голове, хотя все они уже давно не дети. Но он помнил их шестнадцатилетними — робкими, восторженными, горевшими мечтой. Бэксе поджимает губы. Он сжал ручку так, что пластик затрещал. Он прекрасно понимает, что это опасно. Для Сынмина. Для группы. Но, если откажет им сейчас, это будет предательством, не как босса, а как человека, который готовил их к этому туру с самого начала стажёрства. Который вбил в головы детям, что самое важное для них — это показать свою любовь всем их фанатам на земле. Через музыку. Через туры. Это будет предательство, как человека, которому они доверяют. А он не может этого допустить. — Хорошо, — тихо, едва уловимо произнёс Бэксе, но в этой тишине это слово имело необычайный вес. А парни вновь подняли головы, не веря в это слово, которое сейчас вернуло их к жизни. — Но на двух условиях. Первое — с завтрашнего дня Сынмин записываешься на терапию. Кому необходимо — тоже пройдёт. И специалист поедет в тур с вами. Менеджер, которая тоже замерла в момент тишины, слегка вздрогнула и молча пододвинула к Сынмину список психологов. — Второе, — продолжил Бэксе, — при малейших проблемах — мы останавливаемся. Без обсуждений. Сынмин глубоко вздохнул и кивнул: — Договорились. — Я не гарантирую, что всё пройдёт бесследно, — вздыхает глава и всё же подавляет свою тревогу. — Но я знаю, как для вас это важно. Будьте готовы ко всему, — Бэксе обвёл всех взглядом. Когда парни напряженно кивнули, он впервые за день позволил себе слабость — слегка улыбнулся в попытке их ободрить. И хотя тревога никуда не делась, теперь в воздухе витало что-то ещё — хрупкая, но непоколебимая надежда на лучшее.

***

Поздним вечером машина бесшумно остановилась у подъезда. Парни медленно, словно выходя из оцепенения, начали собираться. Сынмин выбрался первым, но не спешил уходить, остался придерживать дверь, чтобы остальные могли спокойно выйти. Он хотел быть со всеми, но в то же время чувствовал непреодолимое желание просто исчезнуть. Он мял в руке лямку своей сумки, пытаясь удержаться за что-то реальное. Они тихо попрощались с водителем и медленно двинулись к подъезду в полной тишине. Ни слова. Ни взгляда. Только шарканье подошв по асфальту и прерывистое дыхание, выдававшее, как тяжело дался им этот день. Они были морально истощены. Парни не говорили друг с другом после того, как вышли из компании. Они молчали, даже когда зашли в лифт. Тесная кабина стала ловушкой. Сынмин прижался к стене, стараясь занять как можно меньше места. Его взгляд скользил по опущенным головам, по сжатым челюстям, по рукам, застывшим в неестественной напряжённости. Они злятся. На меня. Мемберы винят его за всё произошедшее. Он видел, как Чан стиснул кулаки, как Минхо грызёт губу, как Джисон беспрестанно теребит край рукава, а Хёнджин стоит с закрытыми глазами в другом углу лифта. Но хуже всего было то, что никто не смотрел на него. Будто его уже не существовало. Он заставил их пройти через это, поставил под угрозу тур, группу, родных ему людей и их будущее. Поэтому они злятся. Сынмин украдкой смотрел на чужие лица и видел там только злость. Казалось, что одно неверное движение может вызвать взрыв. Поэтому он молчал, забившись в угол, и опустив голову. Напряжение преследовало его до самой двери в квартиру. Перейдя порог, Сынмин инстинктивно хотел быстро скрыться в своей комнате, чтобы не злить остальных дальше, ведь видел их мрачные лица, но Чан остановил его. — Стой, — голос его дрогнул, и в следующий миг замерший Сынмин уже был в его объятиях. — Мне очень жаль, Минни. — В его глазах плескалась боль, такая глубокая, что в ней можно было утонуть. Чан винил себя больше остальных, ведь как лидер, как человек подвел Сынмина. Не уберег от рук монстра. Спас его слишком поздно. Сынмин задерживает дыхание, не ожидав этого, он обводит взглядом остальных и видит на их лицах вину. В этот миг он понял, как сильно ошибся. Никто из них даже не думал злиться на него. Они переживали за него, потому что сильно любят. Осознав их чувства и эмоции, поняв причину злости, Сынмин поджимает губы, стараясь сдержать слезы, щипавшие глаза. Ему хотелось успокоить каждого из них, ведь парни точно ни в чем не виноваты. — Всё было бы по-другому, если бы я рассказал всем сразу, — голос стоящего рядом Джисона прозвучал хрипло, будто сквозь стиснутые зубы. Он перебирает пальцы своих рук, виновато глядя на Сынмина. Ким хочет подойти к нему и обнять, но дрожащие руки Чана, которые аккуратно обнимали его, не отпускают. — Прости, Минни, — Минхо со вздохом обращает внимание на себя. Он тяжело отшатывается назад и спиной тихо упирается о стену. — Я… — губы искривились в горькой усмешке. — Я здесь самый худший хён, — он не может даже поднять глаза. Пол под ногами казался единственным, что ещё мог выдержать его взгляд. Ему было слишком стыдно за свою отстранённость от жизни макнэ. — Я был настолько зациклен на себе, что ты даже не решился мне ничего сказать… Сынмина ранят эти слова. Он не хотел, чтобы Минхо считал себя ужасным человеком, ведь совершенно таковым не является. Сынмин поджимает губы и наконец отпускает Чана, чтобы подойти к тем, кто тоже нуждается в нём. Он делает шаг и обнимает обоих, вцепляясь в их одежду и прижимаясь так сильно, чтобы показать, что ни в чем их не обвиняет. — Нет, — шепчет он. — Никто не виноват. Никто из вас. Они должны были понять это, чтобы не жить с чувством безмерной вины. Объятия Минхо кажутся сильнее, он вкладывал туда все свои извинения, а Джисон сильно жалел, что так и не набрался смелости сказать раньше. Они все были разбиты. — Тебе нужно отдохнуть после сегодняшнего допроса, — Минхо вспоминает о том, как тяжело было Сынмину, и первым отпускает его. — Да, нам всем нужно отдохнуть, — Чан тепло треплет Сынмина и Джисона по волосам, ощущая боль от того, что их команда вынуждена через это проходить. — Если тебе что-то нужно будет, зови нас, — просит напоследок Джисон, придерживая Кима на руку. Сынмин слабо кивает и, поджав губы, уходит к себе. Он был рад, что рядом с ним были самые лучшие люди на свете. Без них он бы это не выстоял. Когда все уходят по своим комнатам, погружёнными в свои мысли, Хёнджин продолжает стоять в темноте коридора, прислонившись к входной двери. Он наблюдал, как парни поддерживают Сынмина, но сам не нашёл в себе силы сделать то же самое, ведь в голове красным высеклось: «Нельзя». Не имеет права. Он смотрит куда-то вперед — туда, где в его памяти разворачивались неприятные кадры собственного поведения, когда он был так нужен своему любимому человеку, но упрямо делал ему больно. Он не может простить себя за это. Да, он был рядом с Сынмином весь день, но тяжёлое чувство вины, выбравшееся под вечер, прибило его к одному месту. Сынмин ошибся, когда решил, что Чан винит себя сильнее всех. Нет. Это делает Хёнджин. Он ненавидит себя за прошедший месяц, ненавидит до глубины души. Гораздо сильнее, чем могли представить себе парни. Хван устало проводит ладонью по голове, морщится от неприятной боли в руках и все же медленно идёт к себе в комнату. Спустя пару минут, переодевшись, Хёнджин собирался сложить одежду, как вдруг дверь в комнату тихонько приоткрылась. На пороге стоит Сынмин, взволнованный и потерянный. Он мнётся, не решаясь войти и опустив взгляд в пол. В полумраке комнаты было сложно разобрать выражение его лица, но Хёнджин чувствует его беспокойство каждой клеточкой своего тела. — Что такое? — мягко спрашивает Хван, откладывая худи на кровать, которую собирался сложить. Он медленно подходит к Сынмину, стараясь не напугать его резкими движениями. Трепет и осторожность переполняли его. Он испугался, что Сынмину могло стать плохо за это время, что у него случилась паническая атака, что у него резко всплыли ужасные воспоминания, которые могли навредить хрупкому созданию. Его сердце забилось сильнее, когда он замечает, как влага блеснула на ресницах Сынмина. — Сынмин? Что-то случилось? В ответ раздается тихий, полный боли вопрос, произнесенный одними губами: — Ты злишься на меня, да? Хёнджин замер. Этот вопрос пронзил его сердце острой болью. Сынмин боялся, что он его винит. И хоть внутри он облегченно выдохнул от мысли, что худший сценарий не сбылся, он ощутил укол вины из-за своего поведения. Снова. Как он мог допустить, чтобы Сынмин сомневался в его поддержке? — Конечно, нет, Сынмин, — поспешно отвечает Хёнджин, качая головой. Он сокращает расстояние между ними и осторожно берёт его лицо в свои ладони, нежно поглаживая большими пальцами щеки и поднимая взгляд Сынмина на себя. Он хотел, чтобы тот увидел в его глазах только любовь и заботу, чтобы понял, как сильно он переживает за него. — Я не злюсь, Минни. Ни капельки. Взволнованный Сынмин накрывает его ладони своими дрожащими, прижимаясь к ним щеками. Он делает глубокий вдох, собравшись с силами, чтобы произнести то, что терзало его все это время: — Тогда... почему ты тоже не подошел в коридоре? Я подумал, что ты точно злишься, — прошептал он разбито, и одна слезинка скатилась по его щеке. Все это время, больше всего на свете, он переживал из-за молчания Хёнджина. Этот короткий промежуток времени накрутил его до предела, заставив сомневаться в самом себе. Хёнджин понимает, что поступил жестоко, он виновато прижимает к себе Сынмина и чувствует, как тот цепляется за его одежду, ища спасения. — Мне просто... Просто очень стыдно перед тобой, — признается он, вдыхая аромат его волос. — Прости меня, Минни. — Я так устал за сегодня… — жалуется Сынмин в чужую грудь и тихо плачет, давая волю своим чувствам. Он показывает Хёнджину свою слабость, свою уязвимость, доверяя ему самое сокровенное. — Но еще сильнее испугался, что после того разговора о туре, ты разозлился из-за моих отношений… Ведь я всё испортил. Подставил всех... — Тише-тише, малыш, все хорошо, — успокаивает его Хёнджин, а дрожь в чужом голосе разрывает его сердце на части. — Я не злюсь, слышишь? Не злюсь. На тебя тем более. Ты ни в чем не виноват. — Пожалуйста, больше так не делай… Я… Я так переживал… Ты ведь даже не подошёл, старался не смотреть на меня… Я правда решил, что ты сильно злишься. Пожалуйста, Хёнджин, не делай мне больно. Я не выдержу этого точно. — Не сделаю, — Хёнджин крепче сжимает в руках Сынмина, прижимая к себе, боясь отпустить. В тишине комнаты бились лишь два взволнованных сердца, их ритм сплетался в единую мелодию боли и надежды. Хёнджин чувствовал, как Сынмин немного успокаивается в его объятиях. Он легонько погладил его по спине, чувствуя, как напряжение постепенно покидает его тело. Сынмин кивнул, прижимаясь щекой к плечу Хёнджина. Он поднимает голову, и его взгляд встречается с полным любви и сочувствия взглядом Хвана. Он невольно начал рассматривать его лицо, изучая каждую черту, будто впервые видел его. Его взгляд скользнул с глаз, наполненных нежностью, на губы, приоткрытые в тихой поддержке, и снова вернулся к глазам. Что-то в этом взгляде, в этой чистой, безусловной любви, заставило его сердце забиться быстрее. Неосознанно Сынмин тянется вперед. Это был мимолетный, почти невесомый поцелуй. Лишь легкое касание губ. Но даже этого короткого момента хватило, чтобы всколыхнуть бурю чувств в их душах. Сынмин резко отстранился, испуганно распахнув глаза. Он словно очнулся, осознав, что только что сделал. — Прости… — шепчет он, отводя взгляд. Его щеки вспыхнули краской стыда. — Я… Я не должен был… Я не хотел… — В голове зароились мысли, полные сомнений и неуверенности. Он боялся, что поступил неправильно, что воспользовался чувствами Хёнджина, что ранил его своей сломленностью. — Это все неправильно… — бормочет он, отступая назад. — Я не хочу… Я не могу… Я не хочу просто использовать тебя, когда мне плохо… Хёнджин смотрит на него с нежностью и пониманием. Он глубоко ценит его слова, ведь в них ясно отражалась его боязнь ранить его чувства. Он видит его страх, его неуверенность, его боль. Он понимает, что этот поцелуй был не просто проявлением чувств, а криком о помощи, попыткой найти утешение в его любви. — Сынмин, — мягко зовёт он, делая шаг вперед. — Послушай меня. Ты можешь использовать меня, если тебе это нужно. Можешь брать всю мою любовь, всё мое тепло, столько, сколько тебе нужно. И сколько захочешь. Это единственное, что я могу тебе дать. И я хочу тебе это дать. — Он осторожно берет его руки в свои, глядя прямо в глаза. — Я не против, Минни. Я хочу быть рядом с тобой. Хочу помочь тебе вылечиться. Хочу, чтобы ты снова улыбался. Сынмин смотрит на него, а внутри рушатся стены, которые он выстраивал в попытках защитить безжизненные остатки своих чувств после Чонхо. В словах Хёнджина он услышал то, что так отчаянно хотел услышать: безусловную любовь и принятие. Ему нужно было это, чтобы начать верить в себя, чтобы начать забывать ужасы прошлого. Ему нужно было знать, что он достоин любви, чистой и бескорыстной. — Хёнджин… — шепчет он, и слезы стекают по его покрасневшим щекам. — Всё будет хорошо, Минни, — Хёнджин ласково вытирает их своими большими пальцами. — Я всегда буду рядом... Могу я поцеловать тебя ещё раз? Внутри от такого нежного, тихого вопроса что-то порхнуло. Сынмин никогда такого не ощущал. Он слабо, едва заметно кивает, и этого было достаточно, чтобы Хёнджин мягко улыбнулся, а следом наклонился ближе, чтобы подарить ему сладкий поцелуй, в котором он передаст свою любовь, те слова, что сказать невозможно, а можно объяснить только этим теплым действием, когда между губами не остаётся даже миллиметра. Мягкость чужих губ, теплое касание ладони по щеке, горячее дыхание – вся эта смесь убивала боль и унижение, которое Сынмин пережил. Эти действия возрождали в нём жизнь, а от тепла и любви сердце билось быстрее. Поцелуй был нежным и трепетным, как хрупкий цветок, распускающийся под лучами солнца. Хёнджин целует его осторожно, давая понять, что ценит его, что видит его боль и хочет ее облегчить. Сынмин закрыл глаза, полностью отдавшись своим чувствам. Он впускает в своё сердце тепло, любовь, которые так щедро дарит ему Хёнджин. Это был первый раз за долгое время, когда он чувствовал себя в безопасности, когда его не преследовал страх. Это — первый шаг к исцелению, первый луч света, пробившийся сквозь тьму. И он благодарен Хёнджину за это. За его терпение, за его понимание, за его безусловную любовь.