Changes | Перемены

Четыре месяца спустя (17 недель) Плитка под ногами холодная и твердая, — наверняка появятся новые синяки. Гермиона тянется к заслонке и в третий раз за день спускает в унитазе содержимое своего желудка. Она упирается щекой в сиденье, вздыхает и стонет от боли в мышцах живота. Это самый ужасный случай пищевого отравления в ее жизни, и она не знает, что могло его вызвать. Может, это была еда на вынос из ее любимого итальянского ресторана? Или устрицы, которые Пэнси принесла домой после свидания с Невиллом несколько дней назад? А может, это была ее собственная стряпня? Она попробовала новый рецепт, который увидела недавно по телевизору. В любом случае, она больше никогда не будет готовить, не пойдет в тот итальянский ресторан и уж точно не станет принимать еду от Пэнси. Ощущение трения мягкой шерстки на лодыжках и протяжное раздраженное мяуканье отвлекают ее от размышлений. — Да, да, Живоглот. Сию минуту, ваше высочество. — Она осторожно поднимается, ее ноги слабы, а кости хрустят из-за длительного сидения в одной позе. Она доходит до раковины и берет ополаскиватель для рта, наливает жидкость в крышку от бутылки и выливает содержимое в рот. Гермиона прислоняется к раковине и прополаскивает рот, а затем выплевывает жидкость и смотрит, как та стекает в раковину. Гермиона устала. До крайности устала. Кажется, что в последние дни она никак не может выспаться. Она смотрит на себя в зеркало и стонет, натягивая кожу под глазами, глядя на то, какие они впалые и темные. Она тычет пальцем в пучок на голове, распущенный и сбившийся набок из-за того, что его несколько дней попросту не трогали. Бросив последний взгляд, она уходит, выключив свет в туалете. Тапочки волочатся по полу с каждым шагом. У нее только один пункт назначения — диван, где она жила все время своего пищевого отравления. Прежде чем она успевает добраться до своего импровизированного кокона, Живоглот издает еще одно протяжное раздраженное мяуканье. — Да, конечно. Пойдем. Живоглот трепещет и шагает впереди нее, радостно помахивая хвостом. Гермиона огибает угол и видит, что дверца холодильника распахнута настежь. — Неужели я оставила его открытым? — спрашивает она себя, но как раз в тот момент, когда она собирается закрыть её, из приоткрытой дверцы высовывается голова с идеально уложенным черным бобом длиной до плеч. — Вижу, ты все еще болеешь? — Я думала, ты на работе, — говорит Гермиона, недоумевая, почему ее соседка дома, но не настолько, чтобы это ее волновало. Ей слишком некомфортно, чтобы ещё в довесок беспокоиться. Гермиона выдвигает стул из-под стола и опускается на него, положив голову на холодную поверхность. — Уф, я так несчастна, Пэнс. Сколько вообще длится пищевое отравление? — Надеюсь, недолго. Мне не нравится видеть тебя такой, — Панси закатывает глаза и, посмеиваясь, закрывает холодильник, а затем подходит к барной стойке. Пэнси отпихивает Живоглота от коричневого пакета, лежащего на столе. Слизеринка взмахивает в воздухе рукой, покормив кота, а затем поворачивается и достает из пакета контейнер. — Я принесла тебе суп и маггловский имбирный напиток, который ты так любишь, когда болеешь. Гермиона с опаской смотрит на белый контейнер в руках ведьмы. На этот раз Пэнси закатывает глаза. — Перестань, Миона. Это были не устрицы. — Она достает миску и ложку и наливает суп в тарелку. — Кроме того, это куриный суп из того маленького кафе, которое ты обожаешь. — Пэнс, итальянская еда, которую я ела, тоже была из места, которое я люблю, и она тоже могла стать причиной, — ворчит Грейнджер. — Ну, мне все равно. Тебе нужно что-нибудь съесть. — Высокая стройная ведьма взмахивает рукой над миской и ставит ее перед Гермионой. Открыв банку имбирного эля, она наливает его в кружку со льдом и подносит к Гермионе. Гермиона принюхивается к супу и обнаруживает, что от запаха у нее не болит живот, поэтому она воспринимает сей знак как-то, что, возможно, ей удастся удержать еду внутри. Она зачерпывает ложку и несколько раз дует на бульон, прежде чем проглатывает его. Тепло бульона скользит по горлу, вкус… Она уже много раз ела этот суп, когда болела, но сейчас? Ну, это просто кажется лучшим, что Гермиона когда-либо ела в своей жизни. Еще одна ложка, на этот раз она зачерпывает немного курицы и овощей и с удовольствием жует. Затем стонет от восторга. Она смотрит на Пэнси, которая с ухмылкой на лице и приподнятой бровью рассматривает свой идеальный маникюр. — Почему у тебя такой самодовольный вид? — спрашивает Гермиона, зачерпывая еще одну ложку супа. — Да так. Просто жду «Спасибо, Пэнси. Ты лучшая подруга и соседка на свете, Пэнси». — Фыркает ведьма. Гермиона снова закатывает глаза. Вот только… ей действительно стоит прекратить так делать, от этого у нее кружится голова. Странно. — Спасибо, Пэнси. Ты самая лучшая подруга и соседка по комнате, Пэнси, — без энтузиазма подражает Гермиона. Пэнси легонько пихает ее, но Гермиона тянется к ее руке и сжимает ее. — Нет, правда. Спасибо тебе большое за это, Пэнс. Это очень вкусно, а я весь день ничего не ела. Она сжимает ее руку в ответ, на ее лице появляется обеспокоенное выражение. — Тебе стоит сходить к целителю, Мин. Я знаю, что это, скорее всего, просто пищевое отравление, но с помощью магии они могли бы увидеть, если это… что-то еще? — Что еще это может быть? — неуверенно отвечает Гермиона с полным ртом еды. Она проглатывает ее, запивая имбирным элем. — Не знаю, ты была занята книжным магазином, и у тебя не было месячных уже два месяца. А тут еще Сириус… Гермиона вздрагивает от этого имени и проглатывает последнюю порцию супа, отходя от стола, чтобы ополоснуть тарелку. — У меня не было месячных на протяжении большей части охоты с Роном и Гарри, что, конечно, произошло из-за стресса, который длился чуть меньше года. — Фыркнула она, сосредоточившись на мытье тарелки. — И я принимаю зелье, большое спасибо. Я в порядке, Пэнси. После войны близость и отношения Гарри с Теодором Ноттом в конце концов привели к тому, что две группы друзей объединились. Ее дружба с Пэнси была такой же неожиданной, как если бы гиппогриф влюбился в человека. Гарри умолял Гермиону быть более снисходительной к слизеринцам. Гермиона испытывала неприязнь к бывшим одногруппникам, которые когда-то являлись их ярыми обидчиками. Несмотря на то, что Гермиона согласилась на одну встречу, ей не хотелось сближаться с ними. Однако Тео и Пэнси удивили ее. Каждый из них при первой же встрече отозвал ее в сторону и извинился. Ни один из них не оправдывался, полностью признавая свое невежество касательно привилегированности своего чистокровного статуса. Она попыталась поставить себя на их место. Попыталась представить, что выросла в семье, где было столько ненависти и презрения, что те практически пустили в них корни. Это не их вина. Ну, во всяком случае не во всем они виноваты. Как еще им себя вести, если ненависть — это все, что они знали? Что еще они должны были делать, кроме как защищать себя, пока росли среди тех, кто защитить их способен не был? Как и она, Гарри, Рон и все остальные участники «хорошей» стороны войны, они делали все, что могли, чтобы защитить себя единственным известным им способом. Много людей пострадало во время войны и после нее. Все были вынуждены собирать осколки своих прежних «я», отчаянно пытаясь вписать их в новую версию реальности. В новые, совершенно неузнаваемые версии самих себя. Новые версии, которыми они не знали, как быть. Нет, она не обязана принимать их извинения, но Гермиона не для того сражалась и чуть не погибла на войне, чтобы люди продолжали ненавидеть друг друга. Невзирая на совершенные ими злодеяния. Если она действительно была тем человеком, за которого себя выдавала, — человеком, который принимает и прощает, — она должна была попытаться сделать это. Она подошла к сидящей Пэнси, обхватила ее за плечи и положила голову на руки. — Спасибо, что беспокоишься, Пэнс, но я обещаю, что со мной все будет хорошо, ладно? Пэнси кладет руки на ее плечи, излучая тепло. — Я просто беспокоюсь о тебе, ясно? Но если ты говоришь, что все будет в порядке, тогда, конечно, возвращайся к тому, чтобы проваляться на этом старом крысином диване до скончания своих дней. — Эй! Извинись перед диваном, ты, змейка! Он заботился обо мне так же хорошо, как и ты, — хнычет Гермиона и, отпустив подругу, выпивает остатки имбирного эля, после чего идет в гостиную и уютно устраивается на диване. — Ну конечно, — фыркает слизеринка, беря со стойки свою сумочку. — Ладно, мне пора. В холодильнике есть еще суп, а также имбирный эль. Сегодня я вернусь домой поздно. Крайние сроки в «Ведьмином досуге» и все такое, так что не жди. — Ладно, ладно. — Гермиона отбивается от очередного закатывания глаз. — Спасибо за все, а теперь оставь меня умирать в одиночестве. — А еще говорят, что я драматичная, — проворчала Пэнси, прежде чем аппарировать прочь. Гермиона лежит в своем коконе из одеял и подушек, уставившись на место, которое только что занимала Пэнси, и только одна мысль снова и снова звучит в ее голове. А тут еще Сириус… Сириус. Поэтому она избегает его. Гермиона не гордится собой, но она не знает, как смотреть ему в глаза после того, как повела себя. С тех пор она целенаправленно избегает волшебника, но, слава Мерлину, у нее есть оправдание — работа. Быть гриффиндорцем — значит быть храбрым и мужественным, но, в самом деле, как ей контактировать с человеком, с которым у нее был роман на одну ночь, с человеком, в которого она влюблена много лет и которого практически умоляла сохранить все в тайне? А еще, она сказала, что это было ошибкой… Она уверена, что «извини» совершенно не подойдет, ведь для этого придется затеять целый разговор, к которому Гермиона не готова. После того как она отправилась на Площадь Гриммо в день рождения Регулуса, отношения с Сириусом изменились. Конечно, изменились, как же иначе? Она приобщилась к его горю, которое ей слишком хорошо знакомо. Разделив с ним традицию, которая до тех пор была только ее. Гермиона знала, как тяжело Сириус воспринял правду о своем единственном брате, и хотела быть рядом с ним. Показать ему, что кто-то понимает его боль. После того дня их общение стало другим. Его флирт стал другим, потому что это были уже не просто невинные шутки. Теперь во всех его поддразниваниях крылось нечто большее. Он отдавал ей свою куртку, если замечал, что Гермионе холодно, предлагал свою библиотеку независимо от времени дня и ночи, доливал ей чай в чашку во время воскресных ужинов. Никто, кроме нее, не знал, почему Сириус стал другим. Неважно, рассказывал ли тот кому-нибудь о визите Гермионы, только они двое знали, как много это значило и как это сблизило их. Но Гермиону называют Светлейшей ведьмой своей эпохи не только за то, что она разбирается в книгах. Она бдительна, наблюдательна и знает, что Ремус и Молли заметили изменения. Она знает, что они предупредили его о ее возрасте, о том, что она — лучшая подруга его крестника. Предупредили, чтобы он держался от нее подальше, потому что ему по их мнению не нужно от нее ничего, кроме перепихона. Она также знает, что чувствовала, когда тот слегка отстранялся. Честно говоря, ее раздражает, что люди до сих пор видят в ней лишь зубастую девчонку из Хогвартса. Хорошая девочка, которая не нарушает правил (хотя она не совсем понимает это мнение, учитывая, что за время учебы в Хогвартсе Гермиона нарушила около тысячи школьных правил), девочка, которая усердно учится, следует указаниям и не переступает черту. Гермиона знает, что ее безоговорочно любят, что все вокруг хотят только защитить ее, но она тоже сражалась на войне. Самое худшее, что могло случиться, случилось. Быть с мужчиной, который старше на двадцать лет, не может быть опаснее, чем сражаться на поле боя. И все же Гермиона держит дистанцию. Она вежлива, сердечна, дружелюбна. Она не хочет нарушать долгожданный покой после долгих лет страха и сражений. И это делает ее лицемерной. Когда Гарри пришел к Гермионе по поводу Тео, она, боясь, что подумают другие, что скажут ему ненароком лишнее, подготовила целый монолог о том, что если война чему-то и научила ее, так это тому, что за самые важные вещи всегда стоит бороться. За любовь стоит бороться, или, по крайней мере, за ее обещание. Она призвала Гарри не сдаваться и не бояться. Но Гермиона не сказала Гарри, что война также показала ей, как больно, когда у тебя отнимают тех, кого ты любишь. Гермиона знает, что Гарри потерял семью. Она видела, как он боролся и справлялся с этим горем, когда вырос и узнал больше о своих родителях. Но он был недостаточно взрослым, чтобы осознать эту потерю, не так, как это сделала она со своими родителями. Поэтому Гермиона сделала самое негриффиндорское, что когда-либо делала, и просто убежала. Она использовала лучшего друга как оправдание, как щит, чтобы спрятаться от того, чего на самом деле боится. Три года — недостаточный срок для того, чтобы Гермиона открыла себя для любви. Она не готова стать уязвимой. Она боится полюбить и потерять столь важного для нее человека. Снова. Даже если бы Гермиона была готова, это не имеет значения. Уже не важно, потому что она все испортила. За долю секунды Гермиона разрушила все, что было построено между ней и Сириусом за год. Она расплющила это, как яростная волна песчаный замок. А потом — Сириус… — прозвучало вновь в ее голове. Может ли ночь с Сириусом стать причиной, по которой она себя настолько паршиво чувствует? Гермиона качает головой. «Нет». Она поворачивается и смотрит на Живоглота, поглаживая его мягкую шерстку. — Я в безопасности. Я принимаю зелье. Правда, Живоглотик? Кот глубоко вздыхает, не обращая ни малейшего внимания на внутреннюю борьбу своей хозяйки. — А вот вздремнуть сейчас было бы неплохо. — Гермиона растягивается на диване, прижимая к себе Живоглота, и засыпает.

***

Последние пятнадцать минут Гермиона пытается съесть чертов греческий салат. Она слишком занята, чтобы покидать свое рабочее место ради обеда, решив вместо этого отнести стол в другую часть помещения и продолжить инвентаризацию. Большая ошибка. Скарлет Мимси-Порпингтон, ее коллега, без умолку болтает о последних сплетнях. Обычно Гермиона присоединялась к ним. Она обожает сплетни, конечно, если они не касаются ее самой. Однако голос Скарлет звучит, как орущая мандрагора, и Гермиона понимает, что это вполне может быть из-за ее раздражительности. Она голодна, очень голодна, и хотя после пищевого отравления ей стало гораздо лучше, аппетит все еще оставляет желать лучшего. Единственное, что она могла есть в последнее время, что не пахло тухлятиной, — это греческий салат. В настоящее время блондинка-ведьма распускает последние сплетни. Оказывается, Рахул Шеппард из «Волшебного зверинца», расположенного двумя магазинами ниже, закрутил роман с Эмили Пикетт из «Уникального антикварного магазина Эмили» на другой стороне торговой площади. — …и ходят слухи, — Скарлет водружает на нос очки в фиолетовой оправе и оглядывает книжный магазин, понизив голос, чтобы никто не услышал, — что он говорил с Эмили о том, чтобы оставить жену и детей, ради нее. Гермиона не хочет показаться грубой, книги продолжают плыть к ней, складываясь одна на другую, но она так чертовски голодна, что всего становится слишком много. — Ты в порядке? — спрашивает Скарлет, когда Гермиона никак не реагирует. — Выглядишь немного бледной, но в то же время… разгоряченной? О, нет. Ты же не собираешься заболеть? — Скарлет отталкивается от места рядом с Гермионой. Гермиона усмехается. — Большое спасибо за заботу, Скарлет. — Прости, но это немного мерзко. — Ее верхняя губа кривится в гримасе отвращения. — В любом случае, я думала, что ты чувствуешь себя уже лучше. Тебе действительно стоит что-нибудь съесть. Ты едва притронулась к своему салату. — Мерлиновы сиськи, Скарлет. — Гермиона закатывает глаза и сжимает переносицу пальцами. — Я уже двадцать минут пытаюсь съесть свой обед, а ты все болтаешь о Рахуле и Эмили. Ее коллега обиженно отводит взгляд. — Ну, обычно ты присоединяешься. Мои самые искренние извинения. — Нет, нет, — вздыхает Гермиона. — Прости, Скарлет. Я просто так устала. Столько работы, а я совсем не высыпаюсь. Блондинка снова придвигается к ней, на этот раз прихватив со стола изрядное количество книг. — Вот что я тебе скажу: ты ешь свой салат, а я займусь проверкой этих книг. Гермионе нравится Скарлет, правда, нравится. Она достаточно увлекательна, чтобы дни проходили быстрее, но ее трудовая этика не так хороша, как у Гермионы, поэтому она всегда остается единственной, кто берет на себя все заботы. Она предпочитает сделать все сама, прежде чем Скарлет испортит что-то и придется все переделывать. Хотя сейчас Гермионе все равно, лишь бы ведьма оставила ее в покое. Она спокойно доедает свой салат, закинув ноги на стол, а маггловское радио тихонько играет «Летний бриз». Закончив, Гермиона очищает контейнер и кладет его в сумку для ланча, допивает остатки имбирного эля и выбрасывает пустую банку в мусорную корзину. — Хорошо, чем я могу помочь? — Гермиона направляется к широкому овальному столу. Однако прежде чем она успевает дотянуться до книг, до которых еще не добралась Скарлет, ее зрение затуманивается, и она натыкается на стопку макулатуры, сваленной на пол, опрокидывая ее. Скарлет успевает добежать до Гермионы, прежде чем та полностью падает, берет ее за руки и осторожно усаживает на пол. — Цирцея, Гермиона. Ты в порядке? Вот. — Ведьма подносит пустой стакан и, с помощью палочки сотворяет «агуаменти», наполняя его водой. — Пей. Гермиона берет стакан дрожащей рукой, делает медленный, долгий глоток и несколько глубоких вдохов. Раз, два, три, глубокий вдох. Раз, два, три, выдох. Она повторяет это упражнение еще несколько раз, пока ее руки не перестают дрожать, а сердце снова начинает биться ровно. — Спасибо, Скарлет. Я… я не знаю, что случилось. — Почему бы тебе не отправиться в больницу Святого Мунго, а я обо все позабочусь здесь. Даже в мире волшебников такие приступы головокружения не могут быть нормальным явлением, Гермиона. — Скарлет смотрит на нее с искренним беспокойством, и Гермиона вспоминает, как несколько дней назад Пэнси тоже предлагала ей отправиться в больницу Святого Мунго. Может быть, пришло время? Она несколько раз кивает головой и выпивает остатки воды, после чего пытается встать на ноги. Скарлет помогает ей, не отпуская, пока не чувствует, что Гермиона стоит ровно и уверенно. — Сумочка Гермионы. Пурпурная сумочка летит в руку Скарлет, и затем она перекидывает его через плечо Гермионы. — Тебе помочь добраться до больницы? — Нет, нет. Я справлюсь. Я пойду прямо туда. Спасибо тебе еще раз, Скарлет. Не знаю, что было бы, если бы не ты. — Гермиона отпускает руку ведьмы, но перед тем, как уйти, оборачивается. — Не могла бы ты… не упоминать об этом, пока я не узнаю, в чем дело? — Конечно, Гермиона, — искренне обещает она и улыбается ей. — Хотя я уверена, что все просто замечательно. Гермиона улыбается в ответ и направляется к камину. Когда она появляется из зеленого пламени в вестибюле приемной больницы Святого Мунго, на нее обрушивается стерильный запах чистящего раствора. Она счищает палочкой пепел с одежды и осторожно подходит к стойке регистрации. За стойкой сидит целительница, одетая в аккуратное мятно-зеленое платье и подходящую к нему шапочку на идеально уложенных волосах. Девушка смотрит вниз, с пером в руке, и быстро пишет что-то на пергаменте. При всей силе магии Гермиону всегда удивляло, насколько отсталым являлся мир волшебников. — Э-э… э-э, добрый день. — Она изо всех сил старается не напугать целительницу. Было бы неприятно, если бы той пришлось начинать все сначала из-за того, что Гермиона ей помешала. Целительница, однако, быстро поднимает глаза на Гермиону и откладывает перо. — Добрый день… мисс Гермиона Грейнджер! Что привело вас сюда? Черт, — думает она. Больше всего Гермиона ненавидит свою послевоенную популярность. Ее узнают буквально в любой точке Волшебного мира, и она не чувствует желанного уединения. Придется просить главного целителя о сохранении конфиденциальности. — Да, здравствуйте. Я бы хотела записаться на консультацию. — Конечно, мисс Грейнджер. Заполните вот это, — целительница кладет перед ней на стойку бланк. — И мы сразу же займемся вашим здоровьем! — Спасибо. — Гермиона смотрит на бланк, где уже заполнена основная информация, и ей остается только вписать свои симптомы. Когда она заканчивает, пергамент исчезает, и в руках остается только перо. — Все готово, отлично, — щебечет целительница. — Пройдите, пожалуйста, во вторую комнату, целительница Харпер придет через несколько минут. Гермиона идет по длинному узкому коридору того же цвета, что и форма целителей. Она держится за ремешок своей сумочки, вспоминая последний раз когда была в больнице Святого Мунго — из-за Сириуса, в которого угодило проклятие Беллатрисы, и ввело того в кому. Она крепче сжимает ремешок сумочки, костяшки пальцев белеют от такой хватки. Грейнджер вздрагивает, понимая, что зубы начинают стучать от низкой температуры окружающей среды. Здесь всегда так холодно? Или это потому, что она нервничает? А из-за чего ей вообще нервничать? Сириус; это имя всплыло в ее сознании, и желудок словно завязался в узел. С чего бы это ей нервничать? Наконец она доходит до кабинета, тихонько закрывает за собой дверь и бросает сумочку на стул напротив смотрового стола. Она оглядывается вокруг: портреты целителей на стенах, брошюры с важной информацией о драконьей оспе аккуратно разложены на столе напротив нее. Она судорожно сжимает пальцы на коленях, когда слышит три тихих стука в дверь. — Эм… входите? Дверь открывается, и в комнату входит очень высокая светловолосая женщина с ярко-голубыми глазами. Женщина протягивает руку, и Гермиона принимает ее. Она снова вздрагивает, и целительница тепло улыбается ей. — Добрый день, мисс Грейнджер. Я целительница Харпер, и я здесь, чтобы осмотреть вас. — Здравствуйте. — Итак, что вас привело сюда, мисс Грейнджер? — Целительница Харпер берет стул и ставит его перед смотровым столом, на которым сидит Гермиона. — Ну да. Ну, я была на работе, и у меня случилось что-то вроде головокружения. Я чуть не упала, но моя коллега успела до меня добраться. Я… я никогда раньше так себя не чувствовала. — Ну, слава Мерлину, что у вас есть такая коллега! — Целительница Харпер берет руку Гермионы, переворачивает ее и прислоняет к запястью кончик своей палочки. — Вы болели недавно? У вас регулярный цикл? Гермиона внимательно следит за работой палочки целительницы и видит, как в воздухе появляются яркие белые цифры, обозначающие ее пульс. Целительница Харпер замечает, что он немного учащен. — Расслабься, дорогая. Все в порядке. Она делает глубокий вдох, прежде чем ответить на вопросы. — Недавно у меня было пищевое отравление. Примерно… неделю назад. Я только сейчас начала чувствовать себя лучше. И у меня не было месячных уже два, почти три месяца? Но у меня всегда были нерегулярные месячные из-за напряженной работы. — Хм… — Целительница Харпер легонько трогает ее за плечо, подталкивая назад. — Пожалуйста, прилягте, мисс Грейнджер. Гермиона ложится, и, взмахнув палочкой, целительница выключает свет в комнате. — А вы принимаете какие-нибудь противозачаточные средства, мисс Грейнджер? — Зелье. Я принимаю зелье уже около года. — И у вас по-прежнему регулярный цикл? — Обычно, да. Каждый месяц. Целительница Харпер снова хмыкает, как будто уже знает ответ на вопрос, что же с Гермионой не так. — Хорошо, мисс Грейнджер, я собираюсь провести общее диагностическое заклинание. Я бы хотела посмотреть, что происходит в вашем теле. Посмотрим, сможем ли мы подтвердить мои подозрения. Она бормочет заклинание, которое Гермиона не может разобрать. Из ее живота вырывается золотистый свет и разгорается, освещая комнату мягким золотым сиянием. На несколько секунд воцаряется тишина, а затем ее нарушает мягкое биение сердца. Сначала слабое, но затем все громче и громче, пока звук не начинает пульсировать у нее в ушах, синхронизируясь с ее собственным сердцебиением. — Это… мое сердцебиение? — спрашивает она. Целительница смотрит на нее, одаривая мягкой, грустной улыбкой. — Нет, милая. Это не твое сердцебиение. Ты беременна. — Ее тон нежен. Гермиона качает головой, нахмурив брови, и тупо смотрит в потолок — комната все еще светится золотом от заклинания. Беременна, — это слово обрушивается на нее, словно тонна кирпичей, словно ее облили ледяной водой. — Беременна? Я… беременна? Но я принимаю зелье… — Она с трудом выговаривает слова, в горле пересохло. — Зелье действует, но не всегда, — объясняет она. — И я бы сказала, что вы, кажется, на четвертом месяце беременности. Когда Гермиона ничего не отвечает, целительница Харпер снимает заклинание и включает свет. — Я дам вам немного времени. Думайте столько, сколько вам потребуется. Хотя Гермиона слышит тихий щелчок закрывающейся за целительницей двери, внутри нее словно что-то открывается, и ее захлестывают паника и стыд. Стыд оттого, что она, Гермиона Грейнджер, Золотая девочка Волшебного мира, скоро станет предметом многочисленных сплетен и слухов. Сообщение о беременности должно быть радостной новостью. Счастливой новостью. Ведь теперь нет никакой непосредственной опасности, но травма все равно преследует ее, как добычу. Даже сейчас, когда сердцебиение успокоилось, оно играет в ее голове, как песня, от которой невозможно избавиться, и вдруг она снова оказывается в лесу Дин, сидя перед палаткой и неся вахту. Воспоминания нахлынули, как будто ее бросили в решето. Сейчас раннее утро, и одна из немногих радостей, которые остались у Гермионы, пока она борется за выживание, — каждое утро наблюдать за восходом солнца в лесу. Прохладный свежий воздух овевает лицо, а темнота ночного неба медленно исчезает, превращаясь в сияние нового дня. Только этим утром она не одна. Из лесного мрака медленно выходит семья оленей, не обращая внимания на заклинания, окружающие палатку и защищающие ее от всех, кто находится поблизости. Гордый олень и нежная лань неторопливо идут, обнюхивая землю, а между ними — их маленький олененок. Гермиона с улыбкой следит за каждым их шагом, но ее сердце замирает, когда она замечает лису, преследующую семью в десяти футах от них. Лиса спряталась за валуном, но она видит, что ее взгляд сосредоточен на олененке и ждет подходящего момента для нападения. Гермиона вдыхает, крепко сжимая палочку, готовая защитить семью оленей. Она видела слишком много кровопролития, слишком много разорванных на части семей. И все же какая-то часть ее души подсказывала ей, что это естественный путь круга жизни. Это не убийство. Что в действительности она не сможет спасти всех. Другая часть ее души считает, что это может быть ловушкой. Человек — или люди — чей анимаг либо олень, либо лиса, либо сразу оба. Поэтому, тяжело вздохнув, она ослабляет хватку своей палочки и смиряется с мыслью о том, что все идет своим чередом. Она видит, как олень замирает, наконец-то поняв, что они не одни, и решительно встает между олененком и хищником. Поняв, что ее рассекретили, лиса с рычанием подбегает ближе и вьется вокруг маленькой семьи. Она пытается прорваться вперед, но олень опускает рога на землю, заявляя о своей территории. Лиса снова пытается напасть, на этот раз на олененка, который прячется под матерью, насколько это возможно. Олень бросается вперед, размахивая рогами, и ударяет лису с такой силой, что та опрокидывается навзничь. Рыча, она в ярости пытается снова и снова отпугнуть олененка от его родителей. Но каждый раз олень отбивается, используя свои рога. В качестве последнего средства лиса прыгает на спину оленя и кусает того за шею. Гермиона думает, что лиса победила. Но она не ожидает, что лань использует свои задние ноги, чтобы ударить лису и сбросить ту с оленьей спины. Гермиона смотрит, как лиса лежит, истекая кровью и тяжело дышит. Она наблюдает, как лиса, решив, что окончательно потерпела поражение, отступает в лес, оставляя за собой кровавый след. Гермиона смотрит на семейство, потрясенная тем, как лань одним махом спасла всю свою семью. Олень отряхивается и следует за ланью и олененком, когда они снова начинают идти вперед в лес с первыми лучами золотого солнца, пробивающимися сквозь деревья. Гермиона никогда прежде не задумывалась о детях. Она не была из тех, кто с нетерпением ждал того дня, когда встретит любовь всей своей жизни и наконец будет счастлива. Это не потому, что ей все равно, а потому, что она хотела сделать так много вещей, прежде чем выйти замуж и завести детей. Путешествовать, исследовать, делать все по своему усмотрению. Но сейчас, вспоминая ту семью оленей в лесу, вспоминая, как они боролись за безопасность друг друга, она чувствует, как ее охватывает умиротворение. При этом она не может не думать о родителях Гарри и Невилла — и даже о своих собственных — и о многих людях, которых они потеряли. Несмотря на то, что страх и тревога всё ещё наполняют её от только что полученной новости, чувство защиты и решимости проливается на неё, как дождь. Гермиона знает, что сейчас ей предстоит принять очень важное решение. Решение, которое, как ни странно, вовсе не является таковым, потому что она знает, что ей нужно делать. Как она собирается поступить. Гермиона с удивлением обнаруживает, что ее руки лежат на животе и нежно поглаживают его. Нежно. Она садится на смотровой стол и подносит руки к животу, обхватывая себя руками, обнимая. Почему-то в глубине души ей кажется, что она всегда это знала. Она делает глубокий вдох, затем спрыгивает со стола, хватает свою сумку и выходит из комнаты. Не доходя до ресепшена, она видит целительницу Харпер и подходит к ней. — Спасибо вам. За все. — Конечно, мисс Грейнджер. — Целительница протягивает ей лист бумаги. — Вот список лучших детских целителей в округе. — Я ценю это. Что касается того, что… вы мне рассказали… — Не волнуйтесь, мисс Грейнджер. Мы магически связаны, чтобы не нарушать конфиденциальность между пациентом и целителем, — она с нежностью смотрит на Гермиону. — Педиатры также известны своей осторожностью. Гермиона кивает и поворачивается на пятках. Намереваясь добраться до места назначения, она хватает немного летучего порошка из горшка у камина и исчезает в пламени. Мгновенно прибыв на место назначения, в то самое место, откуда она сбежала четыре месяца назад, она встречается лицом к лицу с человеком, которого оставила. — Гермиона? — мягко спрашивает он. Кажется, будто она никогда не уходила. Сириус стоит на том же самом месте, где стоял, когда Гермиона умоляла его о молчании, а затем сбежала. Он без рубашки, в тех же серых трениках, волосы цвета соли и перца собраны в пучок, а борода стал более густой, чем, когда она видела его в последний раз. — Все в порядке? — Сириус пытается подойти ближе, но не решается и остается на месте. Гермиона закрывает глаза и делает глубокий вдох, а затем снова открывает их и смотрит на него. — Я должна тебе кое-что сказать, — голос предательски дрожит, она прочищает горло и говорит громче. — Я беременна.