Changes | Перемены

Бывали в жизни Сириуса моменты, когда он терял дар речи от одного лишь шока — но таких было ничтожно мало. И всё же этот случай превосходит их все. На самом деле, он настолько ошарашен, что даже не уверен, правильно ли расслышал её слова. — Прости, — с его губ срывается нервный смешок. Он качает головой и отмахивается руками, будто пытается развеять наваждение. — Я… я, кажется, ослышался. — Я беременна, — повторяет она, уже громче. Сириуса одновременно охватывает целая буря эмоций, но больше всего его удивляет то, что сильнее прочих он чувствует… раздражение. Разве может быть такое, чтобы Гермиона — та самая Гермиона, с которой он не виделся и не говорил уже много месяцев, которая сбежала от него после их единственной ночи — сейчас пришла и просто так заявила, что беременна? Неужели, если она и правда ждёт ребёнка, то от него? Прошло ведь так много времени. Или она пришла, чтобы поиздеваться? Посыпать соль на рану? Напомнить ему, как легко она его забыла? Что выбрала другого? Уничтожить даже малейшую надежду на что-то между ними? Нет, ну не может она быть настолько жестокой… Они стоят, глядя друг на друга. Лицом к лицу — как перед дуэлью. Но первой двигается она. Делает шаг назад. — Мне… мне не стоило приходить. Прости. Это была ошибка. — Интересно, где-то я уже это слышал, — бормочет он себе под нос. Она кидает в его сторону мучительный, полный боли взгляд, наклоняет голову, словно собирается уйти, но вместо этого неожиданно подносит руку к губам и бросается через кухню к задней двери. На улицу. Сириус не успевает даже осознать, что происходит, как слышит, как её тошнит где-то в его розовом кусте — и тут же бросается к ней. Он находит её, склонившуюся над перилами в саду, с непокорными локонами, закрывающими лицо. Не задумываясь, напрочь забыв, что вроде бы должен злиться, он бережно собирает её волосы и удерживает их, чтобы они не мешали. Сердце Сириуса стучит как сумасшедшее, вот-вот выскочит из груди. Он молча призывает стакан, колдует агуэменти и терпеливо ждёт, пока Гермиона закончит. Он так поглощён стремлением позаботиться о ней, что даже не замечает, как из его уст сами собой срываются успокаивающие слова, пока не слышит себя: — Всё хорошо. Всё хорошо, выпускай, не держи в себе. Всё в порядке. Когда она наконец отстраняется, он подаёт ей стакан, и она благодарно берёт его, жадно выпивая прохладную воду, облегчая першение в горле. — Спасибо, — шепчет она, вытирая рот тыльной стороной ладони и тут же исчезая стакан. — Не знаю, почему решила, что это уже прошло. Сириус мягко касается её затылка, проводит рукой по волосам, проверяет, не холодная ли у неё кожа, не бледное ли лицо — хочет убедиться, что с ней всё в порядке. — То есть… это уже давно? — Началось неделю назад. Утренняя тошнота, ну конечно, — она поднимает на него взгляд и слабо улыбается, а затем отстраняется, и его рука бессильно опускается. Она садится на верхнюю ступеньку крыльца, повернувшись к нему спиной. — Кстати, ты — отец. Если вдруг это было неочевидно, — бормочет она, почти неслышно. Сириус, слишком ошеломлённый, чтобы до конца осознать её слова, медленно поворачивается в её сторону. Свежий сентябрьский воздух развевает её каштановые кудри, сверкающие в мягком свете позднего солнца. Она сидит, опустив голову, локти упираются в колени, и он замечает, как её спина вздымается и опускается с каждым глубоким вдохом. Только подойдя ближе и опустившись рядом, плечом к плечу, он вдруг замечает, как холоден бетон под босыми ногами, и вздрагивает. Он тоже ставит локти на колени и тяжело вздыхает. От чего? Он и сам не знает. Он не знает, что сказать, и потому произносит единственное, что приходит в голову: — Ты уверена? И тут же морщится, услышав собственные слова. Гермиона взглянула на него, приподняв бровь. — Уже сталкивался с таким? Сириус отвернулся и устремил взгляд на деревья, что окружали его задний двор, раскачивавшиеся от лёгкого ветерка. — Нет, Гермиона, — фыркнул он. — Вопреки расхожему мнению, ни один человек, с которым я когда-либо был, не говорил мне, что беременен. Между ними вновь повисла тишина. Он не мог её винить. Истории о его прошлых победах преследовали его на протяжении всей жизни. О том, с каким количеством девушек и парней он был за все эти годы. Хотя откуда взялись слухи, будто он был безразличен к ним или вел себя с ними грубо, он, честно говоря, не знал. Правда, в школе Сириус действительно пользовался своей привлекательностью. Использовал своё благородное происхождение и чертовски хорошую внешность, чтобы переспать с кем угодно. Не то чтобы это оправдание, но чаще всего это был способ забыться. Уйти от своей дерьмовой жизни дома. Он чувствовал себя жалким. Сириус вырос в богатстве, с любыми благами, какие только можно представить, — и всё равно этого было мало. Ни одно состояние в мире не способно было стереть из памяти поднятую над ним руку, каблук на рёбрах или пальцы, вцепившиеся в волосы, тащащие его через всю комнату. Сириус выбирал забываться так, как умел: через секс. Да, он был с немалым числом людей, но это вовсе не означало, что он не заботился о них. Он был добрым, внимательным, нежным — пусть и всего на несколько дней, пока длилась очередная интрижка. То, что он не обещал вечной любви после одной ночи, ещё не означало, что он бессердечен. — Что именно? — спросила она, вырывая его из раздумий. — М-м? — Ты спросил, уверена ли я. Что ты имел в виду? — пояснила она. — Уверена, что ты — отец, или уверена, что я беременна? Он сам не знал, почему, но ему было нужно подтверждение. Уверенность. Что-то, что сделает происходящее настоящим, реальным. — И то, и другое, полагаю. Гермиона глубоко вдохнула, её плечо слегка коснулось его, и он внезапно осознал, что всё ещё без рубашки. — После той ночи у меня никого не было, — спокойно сказала она и тихо шмыгнула носом. Она даже не может произнести это вслух, подумал он, но прогнал мысль. — А перед тем, как прийти сюда, я была в Мунго. Целитель подтвердил. Срок — примерно четыре месяца. Сириус снова не знал, что сказать, но вдруг его желудок заурчал, и он понял, как много времени прошло. Он потер живот, пытаясь унять голод. — Ты голодна? — Немного, — кивнула она, тоже положив ладонь на живот. Сириус поднялся на ноги и протянул ей руку, помогая встать. — Есть что-то, что ты не можешь переносить? — Он направился к двери, ведущей на кухню, но, не услышав ответа, обернулся и увидел, что Гермиона осталась стоять на месте, внимательно на него глядя. — Гермиона? — Откуда ты... — начала она, но он её перебил: — Лили, — просто сказал он. Уголки его губ приподнялись, вспоминая, как та страдала, не перенося запаха пастушьего пирога — её любимого блюда. — Она говорила, что имбирный чай помогал ей справляться с тошнотой. Я заварю тебе кружку, а потом подумаем, что поесть. Он снова протянул ей руку. Та медленно подошла и вложила свою ладонь в его — мягкую, холодную, такую маленькую, и, как ни странно, идеально подходящую к его руке, словно недостающий кусочек головоломки. Он повёл её в дом. Оказавшись на кухне, Сириус отпустил её руку и, не глядя, сжал пальцы, всё ещё ощущая покалывание от её прикосновения. Не обращая внимания на отклик тела, он произнёс: — Акцио рубашка. · ─────── ·𖥸· ─────── · Её чашка мягко звякнула о фарфоровое блюдце, когда она поставила её и откинулась на спинку стула, поглаживая живот. — Это было восхитительно, Сириус. Спасибо тебе. — Так что ты вообще можешь есть? — снова спросил он. — Смешно, конечно, — простонала она. — Но единственное, от чего меня не тошнит — это греческий салат. Сириус кивнул, но ничего не сказал, только открыл холодильник, заглядывая внутрь. — Я недавно закупался, — пробормотал он, постукивая пальцами по дверце. — Основное всё есть, вот только феты нет... — добавил уже скорее для себя, чем для неё. — А вот курица есть! — Он обернулся и широко улыбнулся. — Курица подойдёт? — Отлично подойдёт, — улыбнулась она в ответ. Он начал доставать ингредиенты и аккуратно направлять их на стол при помощи магии. — А ты сиди, отдыхай. Я тебе и чаю ещё заварю пока. Сириус без слов отправил пустую посуду в раковину и призвал чайник, поставив его перед собой. — Ещё чаю? Думаю, хватит ещё на чашечку. — Да, пожалуйста, — кивнула она и снова улыбнулась, продолжая поглаживать живот. — Ты был прав насчёт имбирного чая. У Пэнси дома всегда есть имбирный лимонад. Он смотрел на её руки на животе и задумался, осознаёт ли она, что делает это автоматически. — А Пэнси… — начал он, наливая чай. — Нет, — она покачала головой. Он поднял на неё глаза — на секунду — и увидел, как она пристально смотрит на тонкую струйку, льющуюся в чашку. — Нет, она не знает. Моя первая мысль была… прийти к тебе. Когда он закончил, Гермиона взяла чашку, сделала глоток и поставила её обратно, но больше ничего не сказала. Сириус устроился поудобнее на своём месте, скрестив руки на груди, теперь уже в рубашке. — Значит, у нас будет ребёнок, да? — усмехнулся он. Он взглянул на неё через стол. Её голова была чуть наклонена, а глаза цвета мёда впились в его, пронизывая насквозь. Казалось, она видит его душу, и он едва сдержался, чтобы не поёжиться. — Ты не спросил, собираюсь ли я его оставить. Это не был вопрос, но он всё равно ощутил, как напрягся, и теперь действительно поёжился. — Т-ты думала, что я спрошу об этом? Он не дал ей времени ответить. Он надеялся, что после всего, что было между ними, она знает его получше. — Нет, я не думал. Даже если бы ты всерьёз рассматривала такой вариант… мне кажется, это не про тебя. Не после всего, что произошло. — Ты не… — начала она, но оборвала себя и, поёрзав, устроилась поудобнее. — Я понимаю, это шок. И ты — первый, кому я рассказала, потому что ты — отец. Но… — она снова запнулась и вздохнула, а сердце Сириуса забилось так сильно, что он сам не понял — от страха или от раздражения. — Я не… я не жду, что ты, ну… понимаешь… Гнев, который он чувствовал ранее, начал возвращаться. Уже не на неё — или, вернее, не по той причине. Сириус провёл рукой по бороде, пытаясь успокоиться. Он знал, что она не пытается его задеть. Услышать новость о беременности — особенно когда ты её совсем не ждёшь — нелегко. Он понимал, что Гермиона просто хочет честно обрисовать перед ним картину, дать ему выбор. Но так же, как для неё не было выбора — оставить ребёнка или нет, — она должна понимать: у него тоже нет выбора. Он не может не быть рядом. Последние четыре месяца были для него тяжёлыми. Но они дали ему время подумать. Чёрт возьми, четыре месяца назад эта новость бы его осчастливила. Мечта о семье, да ещё и с Гермионой — не с кем попало, — взволновала бы его до глубины души. И дело не в том, что он не рад. Он рад. Он будет отцом. Он и подумать не мог, что у него когда-либо будет такой шанс. Но теперь Сириус устал. Устал, потому что она ушла. Потому что сказала, что это была ошибка. И это ранило его так же сильно, как когда он узнал о гибели Джеймса, Лили и Регулуса. Так что нет. Сириус не собирается отвернуться от единственного шанса снова обрести семью. Он думал, что, может быть, Гермиона захочет, чтобы он был рядом. Что она захочет, чтобы они были семьёй. Вместе. Чтобы подарить их ребёнку то детство, какое было у неё самой. Чтобы он мог отдать всё, чего сам был лишён, когда рос. Хотя, наверное, он всё ещё может это сделать. Даже если они с Гермионой решат воспитывать ребёнка как сожители и партнёры, а не как пара. Видимо, ему придётся с этим смириться. Этого должно быть достаточно. Он постучал пальцами по столу и отвёл взгляд. — Знаешь, Гермиона, я не знаю, пытаешься ли ты меня оскорбить... — Нет! — резко перебила она, голос её дрогнул. — Нет, совсем нет! Я просто... просто не хочу, чтобы ты... — Я понимаю, о чём ты, Гермиона, — мягко сказал он. — Но я собираюсь быть рядом. С тобой. С вами. Всегда. И во всём, что понадобится. Она кивнула и отвернулась, а по её шее и щекам медленно поднялся румянец, словно утренний рассвет. И в этот момент у него сжалось сердце. Да, у него будет семья. Но, как и прежде, будет чего-то не хватать. Как и в той, первой семье, что у него отняли. Сириус тряхнул головой, отгоняя мрачную мысль, не позволяя себе погружаться в неё хоть на секунду. · ─────── ·𖥸· ─────── · — Нам придётся придумать, как рассказать об этом Гарри и остальным, — наконец сказал Сириус. Они сидели на диване в гостиной уже минут пятнадцать в молчании. Гермиона не ответила, и он посмотрел на неё. Она нервно теребила пальцы на коленях. — Я знаю. Я… я хотела бы сначала сказать Пэнси. Если ты не против. — Конечно. — Сириус и не ожидал иного. — Думаю, мне тоже стоит сначала поговорить с Ремусом. Она тут же повернулась к нему, и на её лице мелькнула тревога. — Я… я могу быть с тобой, когда ты ему скажешь. Если хочешь. Сириус тепло улыбнулся ей. — Всё в порядке, Гермиона. Я справлюсь. Но спасибо тебе. Мне это действительно важно. После всех тех эмоций, что он пережил за день её визита, её желание быть рядом в момент разговора с Ремусом — зная, как он может отреагировать — напомнило Сириусу, почему он так глубоко чувствует к Гермионе. Она — самоотверженная. Даже если она сама может столкнуться с осуждением, она в первую очередь думает о нём. Он опустил голову и с улыбкой посмотрел себе под ноги. Молчание вновь окутало их, и взгляд Сириуса сам собой скользнул к креслу у камина. Оно стояло там, где всегда, с тех пор, как он себя помнил. — Именно здесь Вальбурга сказала мне, что беременна Регулусом. — Когда Гермиона повернулась к нему, он указал на то место, где она стояла раньше, когда сказала ему о своей беременности. — Я сидел в том кресле, а она стояла там, где стояла ты. Её взгляд проследил за его жестом, и он сам до конца не понял, зачем говорит ей это, но чувствовал, что должен. — Я был... — Он улыбнулся, выдохнув. — Я был счастлив. В восторге от мысли, что у меня будет кто-то, друг… пусть даже и брат. — Он тихо рассмеялся. — Мать не разрешала мне играть за пределами охранных чар, поэтому друзей у меня не было. А потом появился он. Мы всё делали вместе. Даже купались. Читали, играли, спали, ели — всегда вместе. — Но, конечно, я был наивен. Как только Регулус начал говорить, ходить и проявлять свою волю, мать тут же забрала его у меня. Она начала лепить его, его сознание. Натравливала на меня при каждом удобном случае. Я всё это видел. — Его голос стал жёстче. — На самом деле ей было плевать на моего брата. Она просто видела в нём способ сохранить лицо перед чистокровным обществом. Инструмент, чтобы предложить Волдеморту достойную, преданную жертву. Он глубоко вздыхает и видит, как внимательно Гермиона его слушает. — Я к тому, Гермиона… — начинает он, — что теперь, с этим ребёнком… я хочу быть тем другом, каким не смог стать для Регулуса. Я хочу быть тем родителем, каким Вальбурга никогда не была для меня, и каким я мечтал, чтобы был Орион. У фамилии Блэк дурная слава. Я десятилетиями стыдился её. Но с рождением этого ребёнка… я хочу изменить всё. Наш ребёнок. Нам не обязательно быть вместе, но я хочу вместе воспитать нашего малыша. Гермиона молчит. Она смотрит на него, вникая в смысл его слов, позволяя им осесть в воздухе между ними. Её брови нахмурены, она закусила нижнюю губу. И хотя Сириус вовсе не ставил себе целью вызвать в ней чувство вины — он просто хотел, чтобы она по-настоящему поняла, что для него это значит — теперь она выглядит пристыженной, с блестящими от слёз глазами. — Прости меня, — всхлипывает она, слёзы уже катятся по её щекам, а руки закрывают лицо. — Прости, что сбежала, и з-за того, что я тогда сказала… Я не хотела! Я не имела это в виду! Прости, Сириус… Сириус придвигается ближе и заключает её в объятия, гладя по спине. — Тише, тише… Всё хорошо, милая. Всё хорошо. — Нет, не хорошо! — её голос глухой, заплаканный, но громкий. — Я была такой жестокой! Ты приготовил для меня еду, а я… я всё испортила, просто решив, что ты не захочешь иметь ничего общего с ребёнком! И… и мне плевать на твою фамилию или… — Посмотри на меня, Гермиона, — мягко, но настойчиво говорит он, беря её лицо в ладони. Её рука ложится ему на грудь, словно ищет опоры — и от этого у него внутри всё горит. У неё слёзы и сопли на лице, а он всё равно думает, что она не могла бы выглядеть красивее. — Ты ничего не испортила, слышишь? Это… просто самый шокирующий разговор, который мы с тобой вели за последнее время. Мы просто пытаемся понять, как дальше быть. Ты ничего не испортила, хорошо? — Он кивает, и она кивает в ответ, всхлипывая. — Я никуда не уйду. Как я уже сказал — когда угодно и что угодно, я рядом. Он подбирает следующие слова осторожно, но знает, что должен их произнести. — Быть в этом доме… в этом огромном, пустом доме… это как быть призраком, который блуждает по заброшенному жилищу. И даже будучи этим призраком, я всё равно окружён призраками своих же воспоминаний. Но ты, Гермиона, — он делает паузу, а его серый взгляд сливается с её тёплым, карим, — ты вернула мне жизнь, сообщив о ребёнке. И за это… я не смогу отблагодарить тебя достаточно. Губы Гермионы чуть приоткрываются. Они раздвигаются и снова смыкаются — раз, два, три… потом она облизывает их и, наконец, говорит: — Пожалуйста. Хотя, всё же, я сделала это не совсем одна. Он понимает, что она шутит, но ни один из них не смеётся. А он изо всех сил старается не дать разуму унести его назад — в ту ночь. Не позволить себе воображать, что именно произошло. Не позволить себе снова поцеловать её прямо здесь, прямо сейчас, чтобы в теле осталось хоть какое-то напоминание, что всё это было по-настоящему. Внизу становится тесно, и это уже невыносимо. Он даже не уверен, помнит ли она ту ночь. Но ему слишком страшно спросить. Её глаза скользят к его губам, потом обратно, и он понимает, что они так близко… так чертовски близко, что он может сосчитать веснушки на её лице, составить из них целые созвездия. Он чувствует её дыхание на своей коже. Ему нужно всего лишь наклониться на дюйм, и их губы соприкоснутся. Всего лишь один вкус. Один поцелуй. Может, он себе всё и выдумал, но он клянётся — она тоже хочет этого. Она тоже приближается. Он слышит, как сердце колотится в ушах. — Мне пора, — шепчет она, но не двигается. — Хорошо, — отвечает Сириус, нежно стирая слёзы с её лица. — Уже поздно. Она медленно кивает. — Да. Именно. Уже поздно. Сириус отпускает её лицо. Гермиона встаёт с дивана и направляется к камину, и он, наверное, должен был бы проводить её, но в его положении… это явно не лучшая идея. Гермиона протягивает руку к коробочке с летучим порохом, но он останавливает её: — Я тоже… я тоже ни с кем не был. Она останавливается и с удивлением поворачивается к нему, слегка наклоняя голову. — Я имею в виду… — он опускает плечи. — После той ночи. Ни с кем. Только ты. Лишь ты. Он не уверен, но ему кажется, что она улыбается. Он слишком далеко, чтобы рассмотреть точно. Её голос мягкий и едва слышный: — Спокойной ночи, Сириус. — Спокойной ночи, Гермиона. И вот она исчезает. Оставляет его снова одного в гостиной. Только теперь, вместо злости, боли и растерянности, в нём впервые за долгое время зарождается надежда.