Eternal lullaby : 19.1
6 сентября 2025 г., 10:09
Je n'verrai plus comme j'ai mal
Je n'saurai plus comme j'ai mal
Je serai l'eau des nuages
Je te laisse parce que je t'aime
Je m'abîme d'être moi-meme
Avant que le vent nous seme
A tous vents, je prends un no uveau départ
Mylène Farmer — Comme J'ai Mal
***
Несколько раз Чу Ваньнин звонил отцу по пути, но ему так никто и не ответил. Он опасно подрезал кого-то на повороте, едва не попал в аварию, удостоился очередного «мудила ёбаный!» в свой адрес; каждая пробка, каждый светофор вызывали у него панику. Он миновал район новостроек, где ряды домов-клонов ждали своих жителей, возвышаясь над дорогой строгими великанами, туннель под железнодорожным переездом, лес, чудом отвоёванный у строек… и вдруг полностью потерял ориентацию в пространстве. Он давно не был здесь, а город за прошедшее время поглотил пригороды, и он не узнавал ни улиц, ни домов. В сыром осеннем полумраке горели неоновые вывески магазинов, сменивших старый рынок, где он не упускал возможности украсть горсть конфет с лотка; руины, где столько всего случилось в его детстве, снесли, на их месте — неужели это их место? — стояло новенькое аккуратное здание, кажется, какое-то учреждение, освещённое фонарями. В столпах света искрились дождинки. Эти низенькие заборчики, эти аккуратные частные домики с большими окнами, откуда льётся мягкий медовый свет… туда ли он приехал? Ему понадобилось остановить машину, чтобы отдышаться. Найти дорогу в сумерках было ещё сложнее. Руки холодели, мысли смешались, ни одну из них не получалось додумать до конца. Он собрался с силами, вышел из машины и окликнул элегантно одетую пожилую женщину, спешившую домой, быть может с работы — назвал адрес, назвал имя, спросил, на правильном ли он пути. Женщина посмотрела на него как-то странно, потом прищурилась и внимательно вгляделась в лицо, пугающе бледное в этом резком электрическом свете. — Ты… ты же его сын?.. — Да, да! — Ты что, потерял память? — Я… давно здесь не был. Всё изменилось. Он понял — это же чудовищно звучит. Он так долго не навещал отца, так долго избегал с ним встреч, что даже место, где живет Хуайцзуй, до неузнаваемости переменилось. Женщина сжалилась и объяснила ему, что здесь тоже идёт стройка, придется ехать в объезд. Он подумал, что и тут поползут о нём сплетни. Что ж, отец привык, что сын его позорит. Что-то же должно остаться неизменным. Едва не сойдя с ума окончательно от необходимости плутать по переулкам, то там, то тут натыкаясь на заграждения, Чу Ваньнин всё-таки вывернул на нужный объезд и добрался до дома, спрятанного среди фруктовых деревьев. Калитка была заперта. Чу Ваньнин удивлялся самому себе, вспоминая, как просто в отрочестве решалась эта проблема. Теперь он, конечно, дорос до того, чтобы перелезть через ограду, опираясь на кованые завитки. Это он и сделал — с неожиданным усилием. Возраст! Тот ли он сумасшедший, который даже в должности преподавателя не мог нормально спуститься по лестнице и, когда никто не видит, перепрыгивал то через три ступеньки, а то и через перила? В темноте — маленькое кухонное окно так себе маяк — он споткнулся о какой-то камень, поскользнулся на сырых от дождя плитах, выругался, но в три прыжка преодолел расстояние до двери и принялся колотить в неё, что есть силы. На миг он прервался от ужасной, ужасной мысли — у него же нет ключа… У НЕГО НЕТ КЛЮЧА ОТ ДОМА. — Ваньнин?! Что случилось? — на лице Хуайцзуя, появившегося в дверях, отразилось замешательство. — Ты почему на звонки не отвечаешь?! — заорал Чу Ваньнин так, что, наверное, было слышно на соседней улице. — А с чего ты решил мне позвонить?! — Хуайцзуй пожал плечами в своей обычной манере. — Ты ж со мной не общаешься! — Тебе бывшая дозвониться не могла, позвонила мне! — А ей какого хрена понадобилось?! — Ты её спроси, блин! Мы думали, ты умер! Лежишь тут… один! — продолжал орать архитектор, не в силах взять себя в руки. На смену панике пришла вспышка, с которой совладать он не мог. Хуайцзуй смотрел на него как на психа — впрочем, так оно и было. — И чего ты примчался тогда, как на пожар, умер и умер, спешить некуда! — Пап!.. — Ты меня так никогда не звал, — хирург вдруг снизил тон и посмотрел на него внимательнее, чем узнавшая его женщина на улице. — Что случилось? И впрямь решил, что я тут на грядке коньки отбросил? Сам подумай, как я помру, пока ты у меня не пристроен? Это, в конце концов, безответственно. Да что с тобой? Иди… иди в дом. Иди в дом, Ваньнин, не стой под дождем… я просто потерял телефон, откуда я знал… В голосе старика вдруг зазвучала такая нежность, такая растерянность и такая любовь, что Чу Ваньнину стало ещё хуже, поэтому он сгрёб отца в охапку и уткнулся носом ему в плечо под непрекращающиеся расспросы, что да как.***
— Мо Жань, что?.. Кухню освещал лишь холодный свет уличных фонарей, так что Мотра с распущенными волосами напоминала вампирических мадонн с полотен Мунка. Но крови его она, конечно, не хотела. Кровь его была для другого человека. — Порезался, — неуверенно сказал Мо Жань. — Я не хочу знать, что ты делал тут ночью с ножом. — Хотел попить минералки, а крышка не открывалась. Думал, я ее поддену, а нож соскочил. Мотра взяла бутылку из его рук и открыла без малейшего усилия. — Мне моя роль в семье понятна, но почему ещё и рожать мне? — без тени ехидства, как-то горько сказала она и ушла спать. Мо Жань провёл кончиком пальца по лезвию. Нет, нет, Ваньнин не поступил бы так с ним, это слишком жестоко. Это просто очередной сон. Но во сне он сам вжимал лезвие в тонкую белую руку, против своей воли, против желания, повинуясь какому-то чудовищному инстинкту, который орал внутри — иначе нельзя, а ещё — ты следующий. Он содрогался от ужаса, он пытался сбросить с себя колдовство, он не позволил бы даже во сне открыться смертельной ране на этой прекрасной руке… и что-то пришло ему на помощь, что-то невидимое, неосязаемое, он проснулся с пересохшим горлом и воспалёнными глазами, но ничего страшного не случилось. Может быть, он просто слишком волнуется перед первым занятием в центре для несовершеннолетних нарушителей закона, и оттого видит себя во сне преступником.***
— Ваньнин… Они сидели на крошечной, чуть захламлённой кухне — за прошедшие годы, кажется, даже спичечный коробок не сдвинулся ни на миллиметр. Всё на своих местах. Чашки, весы для чайных листьев, поварёшки, лакированные палочки… Но всё постарело, сжалось, съёжилось, покрылось патиной, ржавчиной, сколами… Чу Ваньнин в полной прострации рассматривал цветущие орхидеи, тянувшиеся с верхних полок, трещины на дверцах шкафчиков, эмалированные кастрюли с цветочками, которые когда-то казались ему неаыносимо пошлыми. Хуайцзуй, поправив на себе стёганую безрукавку, о чём-то спросил. — Да? — архитектор с трудом вышел из оцепенения. — Что у тебя с рукой? — А… поцарапался… — Чу Ваньнин удивлённо посмотрел на окровавленный рукав домашнего кардигана, в котором и сорвался в пригород. — Я хотел обрезать ветки в саду и… — Покажи-ка, может, обработать надо. Кровь идёт. — Не нужно… Хуайцзуй как-то нехорошо глянул на него и резким движением, быстрее, чем Чу Ваньнин мог ожидать, перехватил его руку, задрал рукав и взглянул на чёткие, тонкие порезы, один из которых и кровоточил — неудавшийся первый акт двойного самоубийства. — Ветки, говоришь? — Слушай, я… — Ветки?! — теперь кричал уже Хуайцзуй, и на его лице все морщины разом стали глубже. — Ты что с собой делаешь, чёртов ты придурок, как так можно?! Ты себя в зеркало видел? Ты худой, как щепка, ты не ешь, не спишь, у тебя руки порезаны — что с тобой? О себе не думаешь, так обо мне подумай, отец не должен сына хоронить! — Если на меня орать, это не поможет! — Да знаю я. Ну, прости старика, но мне-то каково? Мой единственный сын к себе относится хуже, чем к врагу. Давай перевяжем… Ну, что ты?.. Чу Ваньнин закрыл лицо руками. К чёрту всё. Пришло время сдаться. Хуайцзуй утешительно погладил его по спине, и от этой неловкой заботы архитектору хотелось умереть сильнее, чем под призрачным мороком, под взглядом не-Мо Жаня. — Ты помнишь, почему мы поругались? — спросил он, не поднимая головы. — Потому что я не принимаю, что ты пидорас и пьянчуга, а ты не принимаешь, что я этого не принимаю. Ох, так ты поэтому?.. — Нет… Нет, нет, пап, нет. Просто я… — и он понял, что всей истории рассказать отцу не сможет. Но он хотел исповеди, хотел покаяния, и, пока отец ходил за аптечкой, истерзанным своим разумом пытался нащупать путь, по которому, опираясь на отцовское плечо, мог бы к этому покаянию прийти. Если в кухонных углах, затянутых паутиной, и таились призраки, то суровость Хуайцзуя их пугала, и они не смели ни голос подать, ни выползти клочком тумана.***
Для своих лет Хуайцзуй выглядел бодрым и свежим, но, безусловно, постарел. У архитектора сжалось сердце при мысли о том, как мало, в общем-то, остаётся жизни в этом язвительном и энергичном старике (сам Хуайцзуй, хоть и называл себя так, никаким стариком себя не считал). Как бы он ни бахвалился своим железным здоровьем и потомственным долгожительством (отца и мать упоминать не будем, но вот троюродный прадед…), это не то же самое, что быть сорокалетним. А Чу Ваньнин и в свои ещё-не-сорок-как-вы-могли-подумать уже с чёрным отчаянием понимал, что впереди осталось меньше, чем уже прожито, даже если самоубийство откладывается. И уж тем, как прожиты последние годы, он не имел права гордиться. — Ты чего на меня пялишься? — проворчал Хуайцзуй, аккуратно складывая бинты обратно в металлическую шкатулку-аптечку. Царапины под бинтом щипало. — Я соскучился. — Крыша у тебя поехала, вот что, хлеще прежнего. Ты ведь и правда что-то натворил, я тебя знаю. Что-то похуже, чем пьянство и скандалы твои. Я тут приберу, а ты пока заваривай чай, — привычно скомандовал старик. — А моя комната? — До сих пор жду, когда ты хлам оттуда выкинешь. Пока грелся чайник, Чу Ваньнин заглянул на второй этаж, в комнатушку под крышей, которую занимал прежде. Она показалась ему маленькой, как птичье гнездо. Плакаты на стенах, книги, покрытые слоем пыли, магнитофон… неужели тогда ещё слушали музыку на кассетах? Он, с трудом вспоминая порядок действий, нажал последовательно несколько кнопок, но первые же звуки музыки его внезапно так сильно ранили, что он не дослушал. Всё в этом доме было теперь ему не по росту. Странно было видеть в зеркале не подростка в белой футболке, а взрослого, измученного мужчину. Этого мальчишку, шустрого, непоседливого, вечно лезшего в драку, не знавшего страха — он тоже подвёл. Но одно он мог сказать тому пацанёнку точно: его, на беду, любил даже не самый красивый мальчик в классе, а просто — самый лучший мальчик на свете. Это была часть правды. Большего он бы не рассказал.***
— Кипятком ведь заварил, — проворчал хирург. — Ничего не кипятком! — Так что же ты наделал, ребёнок? — Хуайцзуй подвинул ближе к нему чашку. — Подхватил ВИЧ? С этим живут. Убил человека в алкогольном делирии? Ничего, своё отсидишь, потом хоть дворником, да устроишься… Или всё дело в этом твоём Мо Жане? Допрос был неминуем, а Чу Ваньнин так и не придумал, как облечь всё в слова, не сложив из них страшилку для туристов. Жил-был на Яблоневой горе один отшельник. — Ты… ты знаешь? — без выражения спросил он. Быть может, отцу уже известно больше, чем он желал бы поведать. — Ну, сначала мне Сюэ про вас рассказал. Потом я и этого твоего видел пару раз. Ай, ну, красавчик, конечно. Был бы я девчонкой, влюбился бы. Какой нос, какой подбородок! А эти верхние веки — просто эталон, — Хуайцзуй профессионально цокнул языком. — Но ведь, Ваньнин, красота — это ещё не всё. Я сразу подумал, что любитель мягкого риса. Альфонс. А как он мне плёл про чувства, про свои восторги… как сошёл бы с тобой в ад… я аж поверил. Даже меня провёл! Я-то решил, что он влюблённый дурачок. — Он… он не такой, нет, он не солгал тебе. Он сошёл со мной в ад. Я его в это втянул. Он считал, что сможет справиться, юные мальчики так самонадеянны, ты знаешь… я тоже был таким идиотом в юности. Я и сейчас… Но, наверное, он глуп, если не разглядел во мне чудовище. — Вечно ты о себе говоришь гадости. Вот от этого и все твои проблемы! — Как мне себя не корить? Я когда-то пообещал этому глупому красивому мальчику, что сломаю ему жизнь, и сделал это. — Ты человек слова, оказывается, — хмыкнул хирург. — Я мудак. — Зачем ты это сделал? — как скальпелем по лицу; Чу Ваньнин и сам не знал, как всё так вышло. — Не хотел, чтобы меня любили. Ну, я же… понимаю, что я… — А сам ты его любил? — Пап, если я… чёрт, я опять тебя так назвал? Позорище. В общем… если я вёл себя как последняя мразь — разве это была любовь? Разве любимых людей заставляют делать то, чего они не хотят? Разве мешают… заниматься тем, что нравится, заводить друзей, жить, дышать? Разве критикуют на каждом шагу и… — Звучит знакомо! — Нет, — резко возразил ему Чу Ваньнин, мигом поняв, куда клонит Хуайцзуй; ещё начнётся «я тебя не научил любить и ценить других», «я не показал тебе пример». — Нет! И не пытайся сказать, что именно так ты вёл себя… Я помню. Но я был малолетним отбросом. А ты пытался вырастить меня достойным человеком, это же совершенно другое! Может, ты был прав. А он… он был хорошим, нежным, любящим мальчиком. Я просто хотел, чтобы ему было со мной так плохо… настолько, чтобы он ушёл. Так странно было обсуждать это с отцом, будто из одной галлюцинации Чу Ваньнин перешёл в другую, но Хуайцзуй был самым настоящим уже потому, что оставался совершенно непредсказуемым. — И как скоро он ушёл? — Нескоро, а стоило бы сразу. То есть… Я… украл годы его молодости, я… — он снова закрыл лицо руками, устав изображать перед приёмным отцом твёрдость духа. — Я ведь мог быть с ним счастлив. Но я не хотел, я… чёрт, я мог быть с ним счастлив, я мог постараться, чтобы счастлив был он! Старик передвинул стул, сел рядом с ним и обнял за плечи. — Идиот ты, — тихо сказал он. — Я не понимаю всего этого. Я сам и с женщинами-то… Но тебе плохо, вот что я знаю точно. Останься пока со мной, ладно? — Боишься, что я… — Я всегда за тебя боюсь, Ваньнин. Другого ребёнка у меня нет. — Лучше б никакого, чем такой, и… Хуайцзуй отвесил ему лёгкий подзатыльник. — Ой! — Ты со мной-то эти фортели не выкидывай! Я тебя растил. Какой ты вырос — то моя ответственность. Значит, всё, всё я сделал не так. Но если ты что-то с собой сотворишь — у меня и такого сына не будет. Мне уже поздно нового заводить. Ну, хватит, хватит. Ты даже в детстве не был плаксой. Соскучился по моей стряпне? Суп сварить? — Ночью?.. — Какая тебе разница, ты ж полуночник у меня. Но пока суп не съешь — десерт не получишь. Архитектор беспомощно улыбнулся сквозь подступившие слёзы. — Пап, я взрослый, я могу покупать сладкое, когда захочу. — Вот и жрёшь только конфеты и алкоголь. Зубы у тебя целы, потому что ты молодой пока. А то ж быстро, сегодня молодой, а завтра нужен новый рот, новая печень… — И новые мозги? — Для этого уже поздно. Наверное, если б он признался в убийстве или чём-то похуже, отец всё равно сварил бы ему суп.***
От пережитого волнения (а может, потому, что наконец-то утолил незаметный ему самому голод) Чу Ваньнин спал, как убитый, без единого сна. И проснулся по двум причинам — ужасно замёрз и услышал отцовский голос. — Я позвонил твоей матушке, она сказала, что не звонила, а ты словил белую горячку, — сообщил ему Хуайцзуй, с первыми лучами рассвета без стука заявившись к нему в комнату; Чу Ваньнин за годы жизни на «Алом лотосе» забыл, что существуют двери, и двери стоит запирать. — Это не сюрприз, но, чёрт побери, ты или постригись, или не ходи лохматым! У меня весь телефон в твоих волосах. — Откуда они там? — возмутился архитектор, отводя с лица спутанные космы. — Я понятия не имею, где валялся твой телефон! Ты и сам его потерял! — А волосы твои летят везде!.. Я выдам тебе метлу и будешь дом подметать!***
Он не поехал на работу, не вернулся на «Алый лотос». Весь следующий день Хуайцзуй гонял его то за покупками, то и правда обрезать ветки, то выдирать какую-то сухую траву, то мыть посуду — всё со словами, что алкашам и торчкам показана трудотерапия. Однако усталость, накопившаяся к вечеру, не усыпила его. Вернее сказать, Чу Ваньнин поначалу уснул на узкой кровати, которая в юношестве казалась ему удобной, а теперь он с непривычки еле-еле на ней уместился, хоть размера был невыдающегося; но ему приснился липкий, душный кошмар, и он спустился на кухню, куда вскоре пришёл и Хуайцзуй, которому, похоже, тоже сон не шёл — от переживаний за сына. — Почему ты не спишь? — Научи меня ухаживать за могилами, — невпопад сказал Чу Ваньнин; он сидел на стуле, подтянув колени к груди и обхватив их руками, в беззащитной подростковой позе, и в темноте показался отцу таким же, каким был лет двадцать пять назад. Ничуть не повзрослел. — Ваньнин! Я не умираю ещё! Как тут помереть-то? Ты ж один останешься, как палец в ж… носу. — Ну, есть же могилы твоих родителей… — Ты сидишь здесь ночью и размышляешь о могилах моих родителей? — Нет. Просто не спится. Он не хотел говорить отцу, что череда бессонниц приведёт, рано или поздно, к новым жутким видениям, что он подчас не отличает дня от ночи, а реальность от собственного вымысла. Что, повинуясь шёпоту призраков, он едва не совершил самое страшное, что мог бы сделать по отношению к Мо Жаню, которого поклялся защищать долгие годы; что не уверен, остановится ли снова, потому что клятвы и обещания нарушал тысячи раз. Но здесь, на отцовской кухне, среди кастрюль и орхидей, ему казалось, что эти жуткие видения до него не доберутся.***
— Эй, тут милостыню не подают. — Я… пришёл постричься. Хуайцзуй так и не отпустил его в город, зато купил ему где-то несколько дешёвых футболок и выделил свою куртку, «почти неношенную», так что, пожалуй, Чу Ваньнин сохранял ещё некоторую элегантность. Правда, увидев себя в зеркале в обновках, он хохотал так, что отец предложил вызвать скорую помощь, но это и правда было смешно — впервые за долгое время видеть себя в одежде простого смертного, а не вышитых ципао развратницы Чу Фэй или расписных белых одеяниях святого мертвеца. Так что — он может прикинуться, что такой же, как и все прочие? И никто не разглядит в нём безумца и извращенца, никто не заподозрит порочности и уродства, даже если его костюм не сияет ослепительной белизной, если не слепят глянцем лакированные ботинки?.. Так значит, злодеи выглядят как обычные люди… Но уж на нищего похож он не был, только впалые щёки и беспорядок на голове придавали ему вид человека, попавшего в бедственное положение. Парикмахерская неподалёку от дома выглядела как место, где можно оставить всё самоуважение взамен на стрижку, которая изуродует и айдола. А пожилая женщина в цветастом платье и фартуке выглядела как человек, которому нельзя сказать, что стрижка не пришлась по душе. — У тебя деньги-то есть? — демоница-парикмахерша явно сомневалась в том, что клиент платежеспособен. Чу Ваньнин задумался. В сущности, он не имел ни малейшего понятия о том, есть ли у него деньги по меркам богатых людей. С точки зрения Цзян Си он был, пожалуй, из тех, кто питается землей и ходит в обносках. Он неплохо платил сотрудникам, делал пожертвования и оставлял себе ровно такой гонорар, который позволял бы иметь некоторый запас средств и тратить, не выбирая между едой и одеждой. Он бездумно покупал вещи в дорогих, но всё же секонд-хэндах, почти никогда не бывал в ресторанах, не летал за границу — стало быть… на стрижку хватить должно. О чём он и сообщил парикмахерше. — Ты наркоман, что ли? — почему-то спросила она, продолжая рассматривать его. — Алкоголик, мадам. — Ишь, мадам… Тощий такой, как наркоман. Ну, раз алкоголик, то проходи, постригу… Вы, алкоголики, народ тихий, вежливый, у меня первый муж такой был, бутылочку купит и лежит себе… так и помер, — она брезгливо подцепила пальцем смоляную прядь. — На макушке побольше оставить? — Ничего не оставляйте, — решительно сказал Чу Ваньнин. Щёлк — это ножницы. В-ж-ж-ж — машинка для стрижки. Похоже, не так-то трудно перестать быть призраком с Яблоневой горы и стать алкоголиком из пригорода.
