Eternal Lullaby: 18
30 августа 2025 г., 16:04
I saw the loss in your eyes So did it hurt to leave behind The pieces of your soul That made us whole Two hearts betwixt one mind It kills me Now to see you throw Your love into the dregs below As heartbreak sings a sweet Eternal lullaby
Aviators — Eternal Lullaby
***
Пейзажи за окном скорого поезда Чу Ваньнина не интересовали. В ушах Мэрилин Мэнсон изливал наружу душевный яд; похмельно болела голова, и некому с утра было приготовить живительный жирный суп. Да ещё и Сюэ Мэн развлекается в Чэнду… предатель. В поезде запрещалось курить, но он чувствовал запах табака и невротично затянулся сигаретой сразу же, как вышел на станции. — Ты очень плохо выглядишь, — сказал ему Дух Тыквы вместо приветствия. Он ждал гостя на платформе, сунув руки в карманы и высоко подняв воротник бежевого пальто — ветер сквозил неприятный, моросил дождик. — Отъебись, — не остался в долгу архитектор. Любезностями, стало быть, обменялись. В воздухе пахло прелыми листьями, рыбой и — едва ощутимо — гарью. Они бок о бок шагали по асфальтированной дороге. С каждым шагом всё вокруг казалось печальнее — и эта покрытая трещинами дорога, вскоре сменившаяся грунтовкой, и плеши на ветвях лиственниц, и дома, обветшавшие, с покрытыми шифером крышами. Кто-то сушил на заборе стёганые одеяла. Источником рыбного запаха оказался двор, где женщина в пёстрой куртке варила что-то в чугунном котле. Чу Ваньнин почувствовал дурноту и, чтобы с ней справиться, спросил: — Почему ты меня позвал? — Почему ты приехал? — Ну, я ж должен узнать, где, наконец, зарыт этот урод. В твоём присутствии плевать на могилу не стану. Дух Тыквы не ответил. Они прошли мимо заброшенного дома, слепо смотревшего на них пустыми окнами. Возле него росла усыпанная тяжёлыми плодами яблоня. Ещё несколько таких деревьев Чу Ваньнин заметил, пока они шли к кладбищу, и сорвал яблоко с ветки. На вкус оно оказалось ужасно кислым, но яблони на Яблоневой горе вовсе не плодоносили, хоть и цвели. Могила Четвёртого Князя пряталась в отдалении, среди рыжих берёз. На металлической табличке были выгравированы строки:
Be silent in that solitude,
Which is not loneliness—for then
The spirits of the dead who stood
In life before thee are again
In death around thee—and their will
Shall overshadow thee: be still.
Чу Ваньнина продолжало мутить, но теперь от дикого несоответствия этого эстетского надгробия и той убогой деревеньки, которую стоило бы показывать туристам, расхваливающим сельские красоты Китая. Он подумал, что Четвёртый Князь всю свою жизнь превратил в дешёвый водевиль — пошлые картины, которые охотно покупали люди, претендовавшие на образ жизни богачей, только больших денег не имевшие, декадентские интрижки с мальчиками, утончённо-порочные развлечения — в городе, который в новостные сводки попадал только потому, что полиция накрыла очередной наркопритон. Четвёртый Князь основал своего рода духовную школу, научив этому изощрённому эскапизму своих babygirls, в том числе и его, Чу Ваньнина, являвшегося в винтажном Dior на заседания комиссии, обсуждавшей, где в городе поставить уличный туалет. Дух Тыквы смахнул с надгробия листья и отбросил в сторону несколько упавших сухих веток. Вынул из кармана тряпочку, протёр табличку, сказал, что убираться по осени — пустая затея. Поставил палочки благовоний, вопросительно глянул на Чу Ваньнина. Тот подал ему зажигалку и, получив её обратно, закурил снова. Какое-то время они стояли молча, глядя на сизый дымок. — Я любил отсасывать ему, пока он говорит по телефону, — вдруг сказал Дух Тыквы. Чу Ваньнин поперхнулся сигаретным дымом. — Ты как член-то у него нашёл? — просипел он, прокашлявшись. Дух Тыквы немного понаслаждался эффектом и продолжил: — Я знаю, что он был за человек. Знаю, как это называется, знаю, какие имеет последствия. Но как я могу забыть всё остальное? Как я могу забыть? Я обожал его работы. Я не пропускал ни одной его выставки, я хотел быть как он, хотел быть им. И я хотел в этот грёбаный лагерь. Мы рисовали сосны, и он похвалил меня, предложил заниматься в его мастерской, а что мы занимались не только живописью… я принял. Мы сначала много времени проводили вместе — он рисовал, а я был рядом… Мы читали, спорили, гуляли по улицам… И я верил, что это… что я особенный, понимаешь? Я никому не сказал… не потому, что боялся или стыдился. Я просто думал, что никто не поймёт. Эти тупые обыватели… Я ему всё позволял и… вовсе лез к нему сам, лишь бы он не смотрел на недотрог типа тебя. Но скоро осталось только это, только… тело, и то пока он не нашёл кого-то, кто заменил ему тебя, раз я не мог. Я уже был слишком взрослым и… наверное, во мне никогда не было… я не знаю… Но, Вирджиния, мать твою, я любил его. Теперь я понимаю, что эта любовь стоила мне слишком дорого. Я не могу взять в руки кисть. И от запаха масляной краски меня тошнит. Но эти воспоминания — это солнце, сосны, запах разогретой коры и земли, запах краски и его запах, его вечно испачканные пальцы, моя ревность, моя боль, моё горе… Всё это принадлежит мне. Всё это часть меня, я не хочу отказываться от тех дней, когда чувствовал себя живым. Я хочу помнить и это. И… я ухаживаю за его могилой, потому что больше никто не придёт. Больше никто не любил его. Только я. — Я переспал с пьяным шестнадцатилетним пацаном, когда мне было под тридцать. И вряд ли он сейчас осознаёт последствия. И… последствия наших отношений… тоже. Но… Чу Ваньнин хотел сказать — но только он любил меня, но только его я любил, однако эти слова в присутствии Духа Тыквы застряли у него в горле. Он и так сказал лишнего. Дух Тыквы пришёл ему на подмогу. — А я-то думал, это тот красавчик-доминант разбил тебе сердце. Даже был ему благодарен. Чу Ваньнин пожал плечами. — Я тебя ненавижу, — пояснил Дух Тыквы, словно требовалось пояснение. — И я рад, что тебе плохо. — Я знаю, — сказал архитектор. — Ты меня винишь и в смерти этого мудака? О, прости. Твоей вечной любви. — Нет, это было бы уж слишком. Я виню тебя в моей смерти, потому что так я себя тогда и чувствовал, вернее сказать, не чувствовал ничего, как мертвец. Но я… ненависть моя к тебе тоже — моя, и только. И тут Чу Ваньнин понял. Роза Ла Туш, Дух Тыквы, этот несчастный оказался порядочнее многих. — Ты остановил оргию, которую я устроил? Ты позвонил Императору? — Мне не нужны проблемы. Я ещё не настолько отчаялся. И вообще, я хочу быть великодушным. Можешь пойти ко мне вторым продавцом, если за твои выкрутасы тебя бросят все заказчики. — Я же алкоголик. Плохой из меня работник выйдет. Дух Тыквы махнул рукой — мол, сойдёт.***
А кто в то время действительно искал работу и сгодился бы Духу Тыквы, так это Мо Жань. Поиски работы ни к чему не привели, потому что, в общем-то, проходили по одному сценарию — он находил вакансию и тут же делал вывод, что его не возьмут. Перебирал он всё подряд, кроме, что называется, творческих профессий. Что бы он ни пытался нарисовать, пусть даже веточку сосны, через миг на бумаге расплывались чёрные и синие пятна, а среди них каплями крови алели лотосы; кого бы он ни пытался нарисовать, рука выводила один и тот же профиль. Он понял, что художником ему не быть, что юношеские фантазии о славе, деньгах и домике во Франции — лихорадочный бред влюблённого мальчишки, и даже городским сумасшедшим, торгующим своей мазнёй на улице, ему не стать. Но нужно было БЫТЬ кем-то. В тот день он попытался сходить на собеседование, но перепутал время и теперь, попусту проделав путь в другой район, сидел на пластиковом стуле под моросящим дождиком и ел лепешку с мясом из уличного ларька. Мясо было слишком уж перчёным. — Наставник Мо, это вы! Кто ж ещё. Мо Жань малодушно подумал, что нужно сделать вид, будто очень сильно задумался или внезапно потерял зрение, но девчонка уже плюхнулась за его столик. Родители всё ещё не купили ей нормальную одежду, и серый плащ неприлично облегал её фигуру. Но купили тёмно-красную помаду. Что за подход к деньгам!.. — Наставник Мо, я так рада вас видеть! — продолжала Лин-эр, не дождавшись приветствия. — Мне ужасно жаль, что вы больше не преподаёте. У вас так здорово получалось! А где вы теперь работаете? — Я… пока ищу работу. — Ой, а мой дедушка как раз ищет нового учителя рисования! Только… — она вдруг смутилась и потупилась. — Ой, знаете, там место такое… — Какое? — Центр реабилитации несовершеннолетних… преступников. — Мне подходит, — мрачно усмехнулся Мо Жань, и девочка взглянула на него испуганно.***
Лин-эр, конечно, сыграла роль deus ex machina, но директор центра решимости Мо Жаня не разделял. Мо Жань нервничал, пытался куда-то деть руки, поэтому колупал пуговицу на рукаве рубашки. Под стальным испытующим взглядом плотно сложенного сурового старика ему было не по себе, да и кабинет, куда он пришёл, выглядел как комната для допросов. Мо Жань размышлял о прежней карьере этого человека. — Ты сам понял, куда явился? — Да, я… почитал в интернете, — ответил Мо Жань и понял, какую ляпнул ерунду. — Почитал он… Учился раньше где? Мо Жань обтекаемо рассказал про Америку и курсы традиционной живописи. — Свободный художник, — с издёвкой сказал директор центра. — Да ладно уж, видел я твоё резюме… Денег здесь не ищи. — Я всё равно… не привык на себя тратить. — Будто тебе больше тратить не на кого. Ты своей жене такую зарплату принести не постыдишься? — Моя жена не требует от меня… Простите. Я хочу сказать, что… основная финансовая… Моя жена хорошо зарабатывает, — Мо Жань сдался. Позориться — так до конца. Дедушка Лин-эр издал тяжёлый вздох. — У тебя нет образования, мало опыта, скоро будет ребёнок, с которым сидеть будешь ты, раз жена хорошо зарабатывает… и о тебе ходит столько сплетен, что даже я их слышал. Я всё правильно понял? — Полагаю, что да. — И с чего вдруг я тебя должен взять на работу? — Мы с женой обсуждали график, это… не будет мешать… И мне кажется, я их понимаю. Этих мальчиков. Я… Вы знаете, что такое «тифозная яма»? Я в ней родился. Я рос на помойке. И то, что дядя меня забрал… мало что изменило. И я… знаю, что они чувствуют. Я… — Это хуже всего. — Почему? — Ты хочешь дать им то, чего тебе не дали. Но ведь дело в том, что ты и получить от них хочешь то, чего тебе не дали. Я в твоих благих намерениях не сомневаюсь, ты желаешь им лучшего, ты добрый парень, это видно. Но ты-то думаешь, они тебя примут как родного, будут тебе благодарны. А если нет? — Я не жду благодарности. Я просто… попытаюсь… Я знаю, что не смогу им помочь, понимаете? Но, может быть, я смогу сделать… хоть что-то хорошее. — У тебя жена и ребёнок. Ищи нормальную работу и будь хорошим отцом. Что может быть лучше? Мо Жань не нашёлся с ответом и опустил глаза. Директор центра внимательно рассматривал его. А потом сказал: — Ты всё равно единственный кандидат. Больше дураков нет. — Спасибо. — Только ведь ты сбежишь. Устанешь, разочаруешься, найдёшь тёплое местечко… Или жена будет ругаться. А мальчишки привыкнут, привяжутся к тебе. А они и так считают, каждый первый, что все их бросили и предали. — Я не сбегу, — тихо возразил ему Мо Жань. — В этом можете быть уверены. Вряд ли эта работа тяжелее, чем любовь, от которой он так никогда и не сумел отказаться. «Вы понимаете, что были в нездоровых отношениях?» — спросила его та женщина прежде, чем он отказался от её услуг. Это они. Они не понимают. И Ваньнин тоже.***
Только он любил меня.
Только его я любил.
***
Холод и сырость проникли в кости, и теперь архитектору казалось, что он мёрзнет изнутри, мёрзнут рёбра, коленные чашечки, сухожилия, каждая клеточка тела. Хоть после они с Духом Тыквы выпили коньяка за упокой Четвёртого Князя, алкоголь ни капли его не согрел. Не грел плед, когда-то купленный Мо Жанем. Зато мысль, полыхнувшая в его мозгу, осталась тлеть углями. Чу Ваньнину тяжело далась эта поездка, но, хуже того, он теперь вспоминал о смерти Четвёртого Князя и не мог представить собственную другой. Ну что, Вирджиния, теперь твоя очередь. Кто будет ухаживать за его могилой спустя годы? Ему не доведётся зачать детей, его ученики разъедутся по миру, а даже если и продолжат его дело здесь… вспомнят ли о нём? Он жил той жизнью, которой научил его Четвёртый Князь, во всём, абсолютно. С чего бы ему принять иную кончину? — Тогда чего ты ждёшь? Призрак монаха протянул ему осколок. — Явился, — ядовито сказал Чу Ваньнин. Теперь, наверное, они были неразличимы. Он смотрел в собственное лицо, обрамлённое длинными чёрными волосами. И это были его впалые щёки, его потрескавшиеся губы, тёмные круги под глазами, его безумный взгляд — тот же человек, что признавался в своих грехах на весь мир. Но у него оставалось ещё немного сил на сопротивление. — Ты говорил, что он умрёт сразу после меня. — Иначе и не может быть. Вы предназначены друг другу. — Я хочу, чтобы он жил. А если так… — Нет, не хочешь. Если бы ты этого хотел, ты позволил бы ему остаться. Ты бы ласкал и баловал его, дарил ему всё, чего он пожелает… Ты бы не позволил себе ни грубого слова, ни пощёчины. К чему твои публичные покаяния? Ради любви ты это устроил? Или из твоего честолюбия, чтобы снова прилюдным самобичеванием вызвать разговоры о себе?.. Прав, прав, во всём он был прав. Архитектор уже чувствовал, как по щеке катится слеза, но призрак решил его добить. — Ты полагаешь, он счастлив? — Он будет счастлив… — Неужели? После всего, что ты сделал с ним? Стоит ли продлевать агонию? Жить с женщиной, которая скоро ему надоест? Быть связанным по рукам и ногам отцовскими обязательствами? Он страдал с тобой, но теперь он страдает из-за тебя. Так стоит ли продлевать агонию? Тебя растил врач, не так ли? Если пациент страдает от боли, и его нельзя излечить, а боль утолить, не гуманнее ли прервать его страдания? Не жестоко ли их преумножать с каждой секундой? Стоит ли продлевать агонию? Ты видел, каково ему. Это из-за тебя. Это всё из-за тебя… — Но разве его страданий не вызовет моя смерть? — Но они скоро закончатся. Он не будет носить их в себе годами, ухаживая за твоей могилой. Разве ты отличаешься от меня? Разве ты — не я? Разве в посмертии тебя не ждёт дворец и вечный жених, облачённый в чёрное? Вас никто не потревожит и никто не осудит. Ты не любишь людей, бежишь от них, так живи на вершине горы, окутанной туманом, с тем единственным, кого ты хочешь видеть. На склонах этой горы будут круглый год цвести яблони, если ты захочешь, или круглый год лежать снег, если захочешь. И дворец будет таким, как ты придумаешь. Рисуй журавлей, вышивай лотосы, люби его, будь любим. Ты лжёшь себе. Тебе больше ничего, кроме этого, не нужно. И он проклят каждую ночь видеть сны об этом. Так будь же добр, по-настоящему добр к нему. Дай и ему то, чего он желает. — Учитель… — нежный шёпот достиг его слуха. — Что?! — Чу Ваньнин задохнулся. — Зачем ты пришёл… Это невозможно, я же… — О чём ты говоришь? — Это… это жестоко, — выдохнул Чу Ваньнин, закрывая глаза, будто это могло помочь, потому что голос звучал у него в голове. Его. Собственный. Голос. Всё, что говорил призрак, он тысячу раз сказал себе сам. — Пару раз в жизни ты совершал благие поступки. Но обычно ты и сам был жесток к другим. Жесток, груб, эгоистичен и заносчив. Ты архитектор, но ты не любишь людей. Ты не хочешь, чтобы они приходили в твои стеклянные дворцы. Ты работал не для людей, а для того, чтобы потешить свое тщеславие. Разве ты заслуживаешь снисхождения? О, то, что я даю тебе — великая милость. Я даю тебе прекрасную смерть. Не в собственной блевотине, не под колёсами машины… Вспомни Ибицу! Ведь ты мог опомниться и прожить жизнь иначе. Но ты упустил этот шанс. Что тебе остаётся? Смотри!.. — Учитель, посмотри на меня. Он поднял веки и взглянул в глаза человеку, которого прогонял, прогонял, прогонял… и всё без толку. — Мо Жань… — Я так давно тебя не видел. Его сердце пропустило удар. Конечно, никакой это был не Мо Жань. Но тёплый взор его — тот же, и взлохмаченная бровь, и губы, зовущие к поцелуям. Он был так юн, так прекрасен, весь облик сиял, как солнце, и даже чёрное ханьфу не омрачало его света. Разве не этот юноша говорил ему нежные слова под дождём, прижимая к стене культурного центра? Осколок плотнее и больнее вжался в кожу. — Учитель… — Любовь моя… — Я ведь знал, знал, что ты любишь меня!.. Но когда ты сказал тем людям, что остаёшься со мной по доброй воле, что я твой супруг в этой жизни и прочих, я… мне казалось, я сломал тебя, растоптал, ты больше не прежний и… — Не нужно, — Чу Ваньнину не хотелось, чтобы этот фантом, сотворённый монахом с горы из тусклых обрывков воспоминаний, рассказывал ему, как закончилась та история, он предпочёл бы видеть его Мо Жанем, своим Мо Жанем, а не тем жестоким красавцем, являвшимся ему во снах. Он совсем недавно, как одержимый, искал ответ, искал финал истории. Но теперь, когда рассказчик сидел на полу возле него, Чу Ваньнин не желал слушать. Всё кончается гниющими останками. Абсолютно всё. Глупо предполагать, что могло быть иначе. Но, может быть, для них всё закончится вечным посмертным бредом, нескончаемым адом прекрасного сна. Может быть, там, за порогом сказочной гробницы, они возненавидят друг друга, может быть, их нескончаемая вина — Чу Ваньнина перед Мо Жанем, Мо Жаня перед женой и ребёнком — станет их пыткой, как пыткой была любовь. Но иногда Мо Жань будет опускаться перед ним на колени, обнимать ладонями его лицо и улыбаться нежно, чуть заискивающе, а чуть — покровительственно. Иногда можно будет бережно пригладить его бровь. Как же Чу Ваньнин скучал по этой улыбке, которую сам и стёр с лица бедного юноши. — Я велел тебе уйти, — прошептал не-его-Мо-Жань, так знакомо потёршись кончиком носа о его щёку. — Только потому, что хотел быть уверен, что ты и правда останешься со мной… по своей воле… — Я остаюсь с тобой по своей воле. — Мы уедем, как ты и хотел. Сбежим туда, где нам никто не помешает… — Этого ведь хотел ты. — Я… Длинные пальцы, точно как у Мо Жаня, легли ему на руку, вдавливая осколок ещё сильнее; губы их соприкоснулись, и, хоть Чу Ваньнин не чувствовал ни этого касания, ни вкуса, ни дыхания, он пытался… Словно гром среди ясного неба, прозвучал телефонный звонок. Чу Ваньнин вздрогнул от неожиданности и выронил стекляшку; на полу она разлетелась мелкими брызгами. Телефон почему-то лежал на столе в луже воды, и к тому же к корпусу пристал клок спутанных чёрных волос, но Чу Ваньнин уже не понимал, где плод его больного воображения, а где — результат неряшливости. А телефон разве не на вибрации?.. — Блядь, кто это ещё? — рявкнул он, не задумавшись, что это могут быть журналисты или заказчики. — А раньше ты называл меня матушкой. Чу Ваньнин не узнал её по голосу, но не упустил возможности съязвить: — Ну, тебе ж не нравилось. — Прекрати ёрничать. Я не могу дозвониться до Хуайцзуя! — Зачем тебе понадобился Хуайцзуй и откуда ты взяла мой номер?! — Номер я взяла у него, на случай, если придётся… ну, он немолод… — Он ещё ого-го, между прочим, у него толпы молодых поклонниц! Только он тебя не может забыть, бессердечная ты с… — Ваньнин, я серьёзно! — взмолилась женщина. — Съезди к нему! Я на дорогу полдня потрачу, ты же знаешь! — Я более чем уверен, что он просто не хочет слышать твой голос. Я, кстати, тоже не хочу. Это, конечно, противоречило его же словам о неугасшей любви Хуайцзуя. — Ваньнин, в конце концов, он растил тебя, как сына! — Я и есть его сын. Я все выясню, успокойся… мама. Последнее слово он произнёс таким тоном, будто это было самое грязное оскорбление. Но её тревога передалась и ему. Эта женщина испытывала к нему такое отвращение, что и сравнить не с чем. Она не стала бы попусту так напрягаться. Может быть, она пыталась дозвониться полдня — и не смогла. Может быть, она звонит со вчерашнего вечера, а это значит, что время упущено. Пока Чу Ваньнин слушал телефонные гудки, он перебрал тысячу вариантов, почему приёмный отец не отвечает. Занят, конечно, занят, забросил телефон куда-то за подлокотник дивана, потому что он — не как эта ваша нынешняя молодёжь, которая спит и ест с телефоном. Пересаживает свои растения, слушая старые кассеты и пританцовывая — о, он ещё бодр и полон энергии. Или… Чу Ваньнин в очередной раз набрал номер. Нужно немного подождать. Немного — это… минуты три?.. К Четвёртому Князю никто не пришёл — ни чтобы простить, ни чтобы проклясть. Никто не пришёл к тому, кто замерзал на горе, чтобы согреть его. И никто бы не пришёл к нему, чтобы вынуть из рук осколок бокала. Но… — Мне надо к отцу, — сказал Чу Ваньнин пустоте, оставшейся от призрака монаха, и, пока он спешно собирался, стекло хрустело под подошвой его ботинок.
