Eternal Lullaby : 19.2
14 сентября 2025 г., 21:52
All my life it is
It is all my love
All my life it is
I know it is a life to live lately
From above I hear
I hear the sound of them sinkin’
I feel numb, I’m alive
I know I’m getting closer
What I’m gonna live for
What I’m gonna die for
Who you gonna fight for
I can’t answer that
Bryn Christopher — The Quest
1992
Будущий тесть произвёл на Сюэ Чжэнъюна неизгладимое впечатление, поскольку при встрече, прямо в дверях, заехал ему по лицу. Сюэ Чжэнъюн оценил точность, силу, даже, если будет позволено так сказать, красоту удара. Прекрасный, прекрасный удар. После он сидел в комнате, которую с некоторой натяжкой можно было назвать гостиной, Ван Чуцин заботливо прикладывала кусок замороженного мяса к его лицу и уверяла родителей, что перед ними мужчина всей её жизни. А тот, богатый — это в прошлом. Тогда она была очарована лишь его деньгами, мечтой о красивой жизни, но знать не знала, что такое настоящая любовь. И стоило ей встретить этого господина, она совершенно потеряла голову, осмотрительность и умение считать. Сюэ Чжэнъюн готов был сквозь землю провалиться. Он, конечно, заготовил речь и тщательно отрепетировал. Его аргументы были блестящи. Но один точный удар выбил их из его головы, и теперь он просто слушал восторженный щебет Ван Чуцин, не имевший ни малейшей связи с действительностью. Познакомились они так. Как-то раз после работы он пошёл с коллегами поесть хого и хорошенько выпить. Они только что сдали сложный проект, работали с утра до ночи, без выходных, он ночевал на работе не единожды — и напряжение сказывалось. Он неожиданно быстро захмелел, у него кружилась голова, коллеги подшучивали над ним, а он, подняв взгляд, перед собой увидел в лиловом тумане прекрасный сад, полный свежих, пышущих жаром юности роз; на миг ему показалось, что он вот-вот коснется губами их лепестков… но кто-то толкнул его в бок, и наваждение развеялось. Однако картина перед ним была хороша — среди цветов белела изящная беседка, в которой хрупкая фигурка в свадебном алом ханьфу замерла, как безликая куколка, почти неживая среди этого цветочного буйства. На стенах были ещё картины, написанные той же рукой — всё те же фантазийные ландшафты с глициниями и мэйхуа, яблонями и вишнями. Он подцепил кусок курицы и уронил в бульон, задумавшись. Спал он в ту ночь плохо, каждый раз, когда он закрывал глаза, он оказывался в тени душистых ветвей, и ему хотелось оказаться в том прекрасном саду — или хотя бы принести его кусочек в свою скучную пустую комнатку в общежитии. — Мы вчера здесь выпивали… — начал он, зайдя на следующий день в ресторан. — Отравились, что ли? — деловито уточнила хозяйка, протиравшая столы. — Нет, мне очень понравились эти картины. Кто их нарисовал? Я хотел бы купить одну. — Да так бери, куда они мне, — махнула рукой женщина. — Эта девица только семью позорит. — Тем, что рисует? — удивился Сюэ Чжэнъюн, которого чужая художественная одарённость приводила в священный трепет, поскольку себя он считал начисто лишённым всяких «эстетических» талантов. — Да гуляла она с богатым, а как забеременела, он её и бросил. — Дайте мне её адрес или… — Откуда я знаю адрес? В цветочном киоске на рынке ищи. С западного входа. Сюэ Чжэнъюн быстро отыскал этот киоск — деревянную будку, возле которой на криво сколоченных стеллажах стояли жестяные вёдра, полные нарциссов, несколько горшков, где пробивалось что-то зелёное, а на низенькой лавочке, затаившись среди цветов, сидела такая девушка, что цветы эти, хрупкие и прекрасные, меркли и теряли свою красоту. Вряд ли торговля у неё шла бойко. Сосредоточившись, сдвинув на переносице прямые брови и закусив пухлую нижнюю губу, она ловко скручивала шёлковую ленту — получался цветок, который никогда не завянет. Прядь волос выбивалась из пучка, скользила по её шее, девушка раздраженно заправляла волосы обратно и продолжала работу. Сюэ Чжэнъюн почувствовал, что краснеет. Как решиться подойти к ней? Как с ней заговорить? Чтобы уж точно поразить его в самое сердце, девушка вытащила шпильку, и чёрные локоны хлынули ей на плечи. Такой Сюэ Чжэнъюн и увидел Ван Чуцин — сияющей среди нарциссов. Он понял, что старше, чем она. Наверное, это будет неприлично. Она же не подумает, что он уже староват для ухаживаний? Еще понаблюдав за ней, Сюэ Чжэнъюн увидел, как, поморщившись, она кладёт ладонь себе на живот, заметный под платьем. У него вдруг заныло в груди. Эта прекрасная женщина, мечтающая о сказочных садах, сама несёт в себе новую жизнь. И ей, такой, — сидеть на ветру в цветочном киоске и быть предметом сплетен?.. — Выходи за меня замуж, — сказал он вместо приветствия и перепугался насмерть. Девушка подняла на него взгляд, и он понял — всё. Конец. Сейчас она пошлёт его куда подальше, и он больше никогда не осмелится к ней подойти. — У тебя есть большая квартира? — спросила она надменно. — Нам с ребёнком нужно много места. — Я… заработаю. Будет квартира… даже дом. Как в иностранных фильмах. Я буду очень много работать и… — Тогда как ты будешь помогать мне с ребёнком? Мои родители сказали, что не собираются поддерживать гулящую девку. — Ты… не будешь гулящей девкой, ты будешь моей женой! — воскликнул он и понял, что, кажется, это всё равно звучит грубо. — Нет, прости. Я не то сказал. Я… не думаю, что ты гулящая девка. Я думаю, ты… хорошая девушка. — А если я и правда шлюха? — она вдруг подмигнула ему. — Если я и правда здорово развлекалась с тем парнем на пустыре за железной дорогой и вовсе не собиралась за него замуж? И он был у меня не первый и не единственный. Так вышло, что мы были неосторожны. Вот и вся история. Никто меня не обманывал, никто ничего не обещал. Я спала с мужчиной и забеременела. Сюэ Чжэнъюн оторопело уставился на неё. Ни одна женщина в его присутствии не говорила о себе таких вещей. Он не помнил, чтобы женщины так разговаривали в кино или книгах. По крайней мере, такого кино он не смотрел и книг не читал. К ним подошел покупатель, девушка с милой улыбкой и ледяным взглядом обернула ленточкой букет нарциссов и продала ему. Сюэ, воспользовавшись передышкой, готовился к следующему этапу дискуссии. — Послушай, — сказал он. — Мне всё равно, какая у тебя была прежде жизнь, с кем ты проводила время и как так получилось. Но у тебя большой талант к искусству. И у тебя будет ребёнок. И я себе не прощу, если послушаю тебя сейчас и брошу эту затею. Если оставлю тебя одну в этом ларьке. Ты всё можешь сама, я верю. Но… может, будет лучше, если ты всё сможешь… со мной. — А ты потом будешь припоминать, с какой помойки меня вытащил? — Ты ещё не видела, где я живу. Но… сейчас… такое время… я буду работать. И помогать с ребёнком. И ты будешь рисовать и… учиться, если захочешь. Я могу сделать это только одним способом — очень, очень много работать. Так что… кажется, мужем пока что я буду плохим. — Я не хочу с тобой спать. — Я… — он споткнулся; он-то думал о том, как приведёт эту красавицу в комнату общежития, наобещав ей золотые горы, а она сбивала его с толку своей прямотой. — Не стану настаивать. Ты беременна. Потом тебе тоже, наверное, будет не до того. И мне… с таким количеством работы… тоже. Девушка задумчиво посмотрела на него, всё так же покусывая нижнюю губу. Волосы она так и не собрала в пучок. — Ты очень странный, — изрекла она наконец. — Тебе надо попросить моей руки у моего папы. Он будет против. Но это же тебя не остановит, правда?.. Сюэ Чжэнъюн, плохо осознавая, что происходит, собрался уже немедленно знакомиться с будущим тестем, но оказалось, что нужно прилично одеться и явиться к родителям на ужин. С подарками. Вручив после бурного выяснения отношений родителям невесты дорогой алкоголь и шаль, стоившие ему ползарплаты, Сюэ Чжэнъюн, благоухающий сырым мясом и предвкушающий завтрашние шуточки коллег из-за синяка, рука об руку вышел с Ван Чуцин на улицу — кажется, она поругалась с матерью, и ужин решено было отменить. Но ему хотелось есть и угостить её, так что они пошли в какую-то лапшичную. Люди оборачивались им вслед. Вернее сказать, ей. На ней было широкое платье, многоярусное, со сборками, и мужская джинсовая куртка. Сюэ не видел на улицах родного города женщин в таких платьях. Позже он узнал, что она прекрасно шьёт, но не хочет зарабатывать этим на жизнь, потому что все хотят чего-то скучного. Он не мог представить, что женщина может так одеваться, когда все вокруг выглядят совершенно иначе. Но он уже понял, что Ван Чуцин — та самая. Она не была порождением среды, в которой росла, она существовала вопреки данному ей воспитанию, она отличалась ото всех, кого он знал и узнал впоследствии. Он был воплощением нормальности, умел шагать в ногу, не стремился выделяться — подобная мысль приводила его в ужас. Он столкнулся с чем-то, чего понять и объяснить не мог, кем-то вроде жительницы Острова бессмертных или сказочной феи. Но знал одно: если он не встанет между миром и этой женщиной, мир её уничтожит. А у него слёзы на глаза наворачивались при мысли, что нечто прекрасное затопчут чужие грязные ботинки. В целом неудивительно, что впоследствии он на годы попал под влияние другого яркого, сумасшедшего и гениального человека. И что мальчики, росшие в доме Сюэ, не будучи его кровными родственниками, унаследовали это преклонение перед полной неспособностью… или абсолютным нежеланием слиться с толпой. …она знала, где купить пиратские записи западной рок-музыки. Она знала невероятное количество невероятных вещей. — У тебя были другие женщины? — вдруг спросила Ван Чуцин прямо посреди улицы. — Конечно. — Конечно? — она фыркнула. — Почему тогда ожидается, что у женщин до брака не будет других мужчин?! — Я… не жду такого… от тебя. — Разумеется, дурак, я же беременна! Они помолчали, но она всё ещё держала его под руку, и он осторожно сказал: — У меня была девушка в Сяогане. Я ездил туда на практику как инженер-строитель. Мы… ты права. Ты лжешь, но ты права. Когда это не любовь… ты не поймёшь, пока не встретишь настоящую. — Я тебя не люблю. — Я знаю.***
Невероятная и необъяснимая женщина испекла пирог с абрикосами, который Сюэ Мэн, мрачнее тучи, без особого удовольствия ковырял вилкой. Он только-только вернулся из Чэнду, в голове у него громоздились лица, эскизы, чертежи, яркие слайды презентаций, логотипы организаций на визитках… Чу Ваньнин написал ему, что уехал по делам, и Сюэ Мэн пытался отогнать накатывающую, упорную, как набирающий скорость поезд, тревогу. Какие-такие у Учителя дела, о которых нельзя сообщить прямо? Или Учитель обиделся на него за пропущенные звонки?.. Но тревожнее было другое. Он репетировал этот разговор и не был к нему готов ни капельки. — Мам, мне надо с тобой поговорить, — сообщил он. — Я собираюсь весной на стажировку в Чили. В бюро Elemental. — Ох, как далеко! И дорого! Но, милый, если ты готов, мы, конечно, тебя поддержим, можешь даже не сомневаться. — Я приму помощь от другого человека.***
Мэй Ханьсюэ, в сером деловом костюме и футболке с Бартом Симпсоном, приехал проводить его — они договорились встретиться в последний день в парке возле гостиницы. Психолог, разумеется. Сейсмолог, по его словам, заперся в своей плюшевой комнате и отказывается выходить. Псих, ничего не поделать. Медицина бессильна! — Он хороший, — Сюэ Мэн грустно улыбнулся; прекрасные дни подошли к концу, вдвоём они с психологом медленно бродили по дорожкам, щурясь на солнечный свет, падавший сквозь золотые листья, словно пытались задержать и медленными своими движениями, и дрожащими ресницами это время, это тепло, друг друга. — Не ругай его. — Он сказал, что вы целовались. — Ты ревнуешь? — Я это проработаю. — Да, я… просто никогда не целовался, а вдруг это что-то… приятное, — Сюэ Мэн почувствовал, что краснеет под заинтересованным взглядом психолога. — И у него такие милые щёки… это невыносимо. Я про эти щёки с прошлого раза всё думал… Но я же не могу просто щипать за щёки мужчину с такими научными достижениями, ну и… — Понравилось? — усмехнулся психолог. — Познавательно. Но странно. Возможно, однажды повторю… — до Сюэ Мэна вдруг дошло, что младший Мэй мог истолковать просьбу о поцелуе немного неверно, да и быть чьим-то подопытным кроликом без надежды на продолжение не так уж приятно. — Ой… он не из-за этого… — Нет, он легко относится к физическим контактам и флиртует со всеми вокруг. Липкий, как муха, и не понимает границ. Это иногда создаёт проблемы… И ему, и окружающим. Но он не любит прощаться. Расставаться. Я всегда это делаю за него. Но… мы ведь не расстаёмся, — психолог легко положил руку ему на плечо. — Я не смогу. Я чертовски изголодался по людям моего интеллектуального уровня. Брат ведь у меня дебил, хоть и учёный. Ты подумаешь про Чили? — Нечего тут думать, я еду. — А твой гений в белых костюмах-тройках? — Позволю ему отгрызть мне ногу взамен. — Ногу, кажется, отгрызаешь ты. Попавшую в капкан, — Мэй Ханьсюэ сменил тему. — Твой проект шелтера разбил мне сердце. — Я несколько лет работал с девушкой… феминисткой… довольно радикальных взглядов, но, думаю, она считала меня… небезнадежным. Научился кое-чему и у неё. Но, думаю, я многого ещё не понимаю. Особенно про женщин. Да и про мужчин. И про себя… в том числе. — Если шелтер понадобится тебе — им будем мы. Обещаю. — Я верю, — тут Сюэ Мэн счёл уместным аккуратно обнять старшего из братьев. В эти дни он понял, как тосковал по прикосновениям. Прежде ему казалось, что он не любит, когда его трогают. Даже с родителями со временем он начал держать дистанцию, как все в подростковом возрасте, да и сейчас ласки матери принимал смущённо — не ребёнок ведь. Но редкие нарушения субординации в «Бэйдоу» приносили ему радость и боль, стыд оттого, что пожелал невозможного, страх, что окажется понят неверно. А здесь была только радость. Старший Мэй держался деликатно, почти отстранённо, зато младший вис на братце Сюэ, как детеныш коалы на спине матери. Сюэ Мэна это совершенно не раздражало. Он даже пытался найти в себе это раздражение, даже говорил себе, что брат Мэй ужасно приставучий и нахальный, но ничего отталкивающего в этом не нашёл. К тому же он, падкий на эксцентричность, был немного влюблён в этого безумного учёного — невинно, одним лишь сердцем, но такого никогда с ним не случалось, если, конечно, не считать его многолетнюю любовь к одному тирану в белых тройках; младшим из братьев он любовался, как весенним садом. Старший Мэй смотрел на них с задумчивой тонкой улыбкой. Поэтому — из-за того, что руки сейсмолога постоянно порхали вокруг него, как крылья белой птицы, — Сюэ Мэн подумал, что можно его попросить принять участие в небольшом эксперименте. Прежде ему подобное и в голову бы не пришло. Ему многое прежде и в голову не пришло бы — в том числе их общий проект. А что совершенно вылетело у него из головы, так это… — Я думал, ты будешь нежничать только со мной! — раздался обиженный голос сейсмолога. А вот и он. Сюэ Мэн выпустил Мэй Ханьсюэ из объятий. Удивительно, какие же они разные. Разве кто-то может их перепутать? Они даже… на ощупь различаются. — Для тебя есть кое-что другое, — сказал он и ткнул сейсмолога в щёку; она была упругой и гладкой. — Эй! — Инженер Сюэ мечтал об этом всю жизнь. Но не особенно наедай щёки в его отсутствие. Есть же предел. — Он будет любить меня с любыми щеками! — младший Мэй крепко-крепко обнял Сюэ Мэна, словно не намеревался отпускать домой. — И у тебя такие же вообще-то! Что, завидуешь, что я ему больше нравлюсь? Будешь таким скучным и душным, Мэн-Мэн захочет дружить только со мной! — Я буду дружить с вами обоими, — Сюэ Мэн погладил его по спине. — Мы же договорились… Ребята, мне пора. Если я задержусь с вами хоть на секунду, я разревусь. А мне нужно собрать вещи и… мы ведь скоро встретимся. Мэй Ханьсюэ — сейсмолог — не сказал ему, что любое прощание может быть навсегда, даже если звучит как «мальчики, подождите нас здесь». Но Мэй Ханьсюэ — психолог — перехватил его взгляд поверх плеча Сюэ Мэна и покачал головой. Не всякое прощание — навсегда. Не всякое.***
Итак, у него оставалось два дня отпуска после Чэнду, и возвращаться домой почему-то не хотелось, так что он устроил себе аттракцион «бесплатный Пекин» — Цзян Си не спрашивал, Цзян Си говорил — отели переполнены, остановишься в апартаментах, вот адрес. Сюэ Мэну это не нравилось, но в нём вдруг поднялась какая-то ядовитая, жгучая волна, и он согласился, чтоб Цзян Си платил за всё, в том числе за неоправданно дорогое пальто. Сюэ Мэн его даже не хотел, ему нравилось хорошо одеваться, но он знал цену вещам; и всё ткнул пальцем в витрину — эх, мне б такое. Цзян Си погнал его в примерочную, поцокал языком и обрадованно купил. Сюэ Мэну вдруг стало стыдно, потому что он и сам запутался — в какую игру они играют? Но позже, в кафе, Цзян Си снова стал самим собой — когда не поддержал его решение поехать в Чили. — Зачем тебе эта дыра? Там же… диктатура. — Господин Цзян, Пиночет уже умер. — Да? У меня совершенно нет времени читать новости. Но там же одни свалки! — Свалка отходов западного текстиля в Атакаме? Об этом я тоже хочу узнать поподробнее. Меня очень беспокоит вопрос экологии. А ведь большая часть этих вещей сшита у нас в стране, и, выходит на нас лежит не меньшая ответственность… Но пока я еду на стажировку в архитектурное бюро. — В Чили есть архитектурные бюро?! Что они там строят, сараи? — Они разрабатывали проекты социального жилья… — Я так и знал! Это сараи! Давай, я найду тебе стажировку в любом европейском или американском бюро. Будешь строить красивые дома за большие деньги и… — Я хочу строить сараи. Сюэ Мэн сказал это так легко и просто, что и сам поразился. Но критика этого отца-самозванца (а как ещё назвать человека, не появлявшегося в его жизни долгие годы?!) его больше не задевала. Он знал, что прав. Он был уверен в том, что собирается делать. С ним были Мэи. С ним — не зная того — была Ши Мэй, теперь вещавшая о гендерном подходе в проектировании студентам и студенткам «Сышэн». И с ним был Учитель. Даже когда казалось, что он далёк, как звезда в созвездии Большой Медведицы, Бэйдоу. — Что?! — Я не хочу строить дома для богатых людей и огромные бизнес-центры. Даже Учитель редко берёт такие проекты. Он всегда хотел… чтобы в городе стало лучше. Чтобы всем стало лучше. Чтобы у простых людей были красивые набережные, музеи, школы… парки. Может быть, сам он в это больше не верит, но я верю. Я не хочу заниматься архитектурой ради архитектуры. Я хочу заниматься архитектурой ради людей. — Он просто забил тебе голову своими фантазиями! Ему самому на людей плевать. — Это моя голова. За её содержимое отвечаю я сам. — А в голове у тебя только он с этими… — Да не лезьте вы мне в голову! — теперь уж Сюэ Мэн возмутился, и Цзян Си ответил ему в том же тоне: — Как ты разговариваешь… впрочем, ты прав, — он вдруг передумал устраивать скандал в людном месте. — Не мне читать тебе нотации. — Простите. — Сколько нужно денег? — Не нужно. — У «Бэйдоу» сейчас трудные времена. Твой Чу поехал крышей, судя по новостям. Ваш проект болота денег не принесёт. Будет рационально, если я… — Я не хочу от вас денег. — Ну извини, у меня больше ничего нет. — Что?.. — пришло время инженера Сюэ, уже поднявшегося, чтоб уйти, удивлённо переспрашивать. — У меня есть только деньги. Я… могу дать тебе… только это. И Сюэ Мэну вдруг стало его очень жаль. Его душа только что узнала радость взаимной любви, его сердце пело, ему хотелось, чтобы у всех всё было хорошо, и, снова сев за стол, он накрыл ладонью руку господина Цзяна. — Я буду называть отцом только человека который меня вырастил, — тихо сказал он. — Но я не отталкиваю вас. Просто не хочу, чтобы вы думали, что всё на свете можно купить за деньги. По крайней мере, не меня. Я могу взять деньги в долг. Отдавать буду медленно, но отдам. И… Цзян Си посмотрел на него так, будто схлопотал удар хлыстом. — Я же не такой мудак. Я… ты дальше будешь участвовать в проектах, которые… делают мир лучше? — Да. — Тогда считай, что я финансирую это. Так я стану в твоих глазах достойным человеком? — Я должен поговорить с родителями. О вас. Цзян Си тяжело вздохнул. Вот уж и правда — многое в мире покупается, но не этот несносный ребенок. Отчего-то в нём самом не было ни капли этой несгибаемой принципиальности. Это что же — передалось от Чуцин?..***
— Мэн-эр… — Мам, мне нужно с тобой поговорить не о поездке, а о нём. Я думаю, ты понимаешь, о ком речь. — Господин Цзян… Сюэ Мэн кивнул. — Я не хотел с ним общаться. И когда ничего о нём не знал — не хотел, а уж когда догадался… — Он не плохой человек. Просто… — Он очень сильно зависит от чужого мнения. Не знаю, было ли в его жизни… что-то настоящее. Мам, он же… он не сделал чего-то… — Сюэ Мэн помолчал какое-то время, но взял себя в руки. — Мам, я не знаю, как об этом спросить. — Нам было хорошо и весело вместе, — сказала госпожа Ван. — Он тогда был славным, немного наивным… Но ты прав. Он очень сильно зависит от чужого мнения. Поэтому мы расстались. Но я рада, что у меня получился ты. И что Сюэ стал для тебя отцом — я тоже очень рада. — А папа знает?.. — Да, я была уже на серьёзном сроке беременности. Я пыталась его напугать, а мой отец с ним подрался, но Сюэ держался молодцом. — Он знал, что я не его сын, и все эти годы… все… все годы… — губы у Сюэ Мэна задрожали; он вдруг осознал, как велика была любовь, которую он, наоборот, всегда считал недостаточной. — Мама, мама, он… Ван Чуцин потянулась к нему, и он положил голову ей на грудь, как ребёнок — а разве он не был ещё ребёнком? — и позволил долго-долго гладить себя по голове и повторять: — Тихо, тихо. Твой папа очень хороший и очень нас любит… Так их и застал Сюэ Чжэнъюн, знать не знавший, что сын дома. Сцена, развернувшаяся перед ним, его не на шутку напугала. Эти двое так просто сырость не разводят! — Что случилось? — Ты самый лучший на свете папа, — сказала Ван Чуцин. — И муж. Мы просто сейчас убедились в этом в очередной раз. — А… почему тогда вы плачете? — От счастья. — И тут дурдом, — сказал Сюэ Чжэнъюн, за день уставший до полусмерти. Но всё же, поставив в сторону портфель с документами, которые собирался пролистать вечером, подошёл и обнял их обоих. Потом, конечно же, последовал сложный разговор. Но после, когда Сюэ Мэн ушёл наверх, в их с братом старую комнату, где всё напоминало об отношениях, которые он много лет пытался построить, не имея ни цемента, ни гвоздей… После Сюэ Чжэнъюн, расставляя тарелки на сушилке, сказал: — А ведь ещё не поздно сделать выбор, Чуцин. — Выбирай, — опасно ухмыльнулась она и укусила его за мочку уха. И то, в чем он её подозревал — впрочем, скорее даже был уверен, зная её горячий нрав, скрывавшийся теперь под маской респектабельности — он принял как должное. Он женился не для того, чтобы запереть её в клетку. Он женился для того, чтобы в клетку её не запер кто-то другой.***
Сюэ никогда не был героем-любовником и прекрасно это осознавал. Природа одарила его не самым ярким, но всё же темпераментом, однако долгие годы работы на износ в значительной степени повлияли на эту природную данность. Но женщина, уютно положившая голову ему на плечо, нежно гладила его грудь и шептала: — Сюэ… — только она одна умела так произносить его фамилию. — Да, дорогая? — Я люблю тебя. — Я знаю. Это потребовало времени. Времени, усилий и тяжёлого труда для них обоих. Сюэ Мэну уже было года четыре, возраст, в котором дети редко позволяют родителям побыть наедине, когда Ван Чуцин решила, что стоит узнать о сексуальных талантах мужа. Он очень старался, она приняла его старания благосклонно, но тогда он не понимал и не решался спросить о её истинных чувствах. Он помнил момент, когда осознал, что небезразличен ей. Это было не в постели. Это случилось, когда они с Юйхэном напились, чтобы отпраздновать судьбоносное решение, и она на пару с Сун Цютун их отругала. И почему-то с этого дня он стал самым счастливым человеком на свете. Она дала ему больше, чем он посмел бы представить. Он дал ей всё, что мог. Но то, что он вообще смог дать ей и детям крышу над головой, не считая прочего, было заслугой Юйхэна, его фантазий, его безумия, его веры. И поэтому… — Я хочу помириться с ним. Я, наверное, был прав, но теперь я несчастен, и толку от моей правоты, — сказал Сюэ Чжэнъюн и понял, что произнёс это вслух, когда Ван Чуцин, всё также нежно поглаживая его грудь, ответила: — Я испеку ещё что-нибудь. Завтра посмотрю, что есть для начинки… Отвези ему. Он всегда очень любил мои пироги. Говорил, они ему жизнь спасли. Она даже не спросила, о ком речь. Быть может, думала о том же, но ждала, когда муж предложит первым. Человек, о котором они говорили, конечно, не уехал ни по каким «делам». Он сидел на тёмной кухне под гирляндами отцовских орхидей, смотрел на оранжевую луну, вползающую в окно, курил, стряхивая пепел в банку из-под растворимого кофе, и совершенно не хотел возвращаться ни к работе, ни на «Алый лотос», ни в город, зная, что каждый шаг к прежней жизни — это шаг к смерти. Впрочем, каждая секунда жизни приближает нас к смерти, и, если подумать, холодные костлявые лапы достанут его и здесь. Хотя бы потому, что он сумасшедший. Или потому, что он ещё жив. — Сил моих нет, — сказал Хуайцзуй и отобрал у него сигарету. — Шёл бы ты к врачу. — Меня всегда раздражал твой вульгарно позитивистский взгляд на жизнь. — Я таких слов не знаю. — Сюэ Мэн вернулся из отпуска. Нужно возобновить работу над парком. — Как я тебя отпущу в таком состоянии? — Хуайцзуй тревожно глянул на него. — Я надеялся, ты хоть отоспишься тут, а ты бродишь ночами, дымишь, как паровоз, а если и спишь — так хоть экзорциста вызывай. Ладно хоть, есть начал, так ведь ты как начал, так и перестанешь. Ну, что ты плечами пожимаешь? Каково мне?! Мне ещё тогда надо было тебя забрать, когда Сюэ мне сказал... вот я старый дурак, пестовал свои обиды, думал, тебе на меня плевать... Но мне-то на тебя не плевать! Хуайцзуй говорил что-то ещё, давал советы, обещал связаться с какой-то своей приятельницей (он сделал ей такой прекрасный нос!), заведующей психиатрическим отделением, но архитектор, глядя в окно, его не слушал. Вот бы Мо Жань нарисовал эту луну, похожую на закатное солнце, что запуталось в ветвях яблони и потеряло дорогу домой. — Мне нужно кое-что забрать на «Алом лотосе» и реорганизовать работу бюро, — сказал он невпопад, перебив отца. — Потом я к тебе вернусь. Мне здесь спокойнее, так что... Буду сидеть смирно рядом с тобой. Буду делать всё, что скажешь. Но… я просто заберу мои вещи. Некоторые вещи. — Ну что уж прям сидеть тут, — проворчал Хуайцзуй и вернул ему сигарету.
