Doing Something Unholy : 12
8 мая 2025 г., 23:13
With a taste of your lips, I'm on a ride
You're toxic, I'm slippin' under
With a taste of a poison paradise
I'm addicted to you
Don't you know that you're toxic?
And I love what you do
Don't you know that you're toxic?
Britney Spears — Toxic
Dirty, dirty boy
You know everyone is talking on the scene
I hear them whispering 'bout the places that you've been
And how you don't know how to keep your business clean
Sam Smith — Unholy
***
В декабре на севере страны ударили холода, но соседним провинциям, скованным тридцатиградусными ночными морозами, пришлось тяжелее. Чу Ваньнин же сохранял верность цветным шёлковым носкам, «оксфордам» с выделкой под змеиную кожу и пальто цвета слоновой кости. Если ему и было холодно, он этого не замечал; внешние свои изменения воспринимал трагичнее, чем то было на самом деле — ему всё ещё восхищённо смотрели вслед юные девушки. Император не писал ему, не звонил, в чате «Тыквы-развратницы» не появлялся, и отчасти архитектор начал считать его своей галлюцинацией. Да неужели и вправду он с кем-то трахался на пирсе, окутанный дымом полыхающего лодочного сарая?.. Самострой на набережной снесли, и ничто больше, как и хотел Наньгун Лю, не напоминало об ужасах этого места. Отопление на «Алом лотосе» почти перестало работать, и это, наверное, было опасно, но Чу Ваньнин не собирался ничего делать. Спал он под всеми одеялами и пледами, какие смог найти в доме, и дурацкое синтетическое покрывало, купленное Мо Жанем, было его власяницей. Запах плесени пропитывал всё, ему казалось, что и от него пахнет ею. Кончился флакон Escada, а то, чем он пользовался теперь, словно не ощущалось. Ничего больше не ощущалось.***
Бежевый жакет Louis Vuitton привезла ему когда-то Мотра, и он думал, что, может быть, это будет выглядеть белым флагом. Пусть видит, что он ей не враг, что он помнит об их клятвах. Ему всё равно пришлось бы явиться на эту выставку. Лучше показать, что пришёл с миром. Он приехал рановато, поблуждал по наводнявшемуся людьми залу. Та самая скульптура стояла, конечно, в центре — он сперва решил, что она абстрактна, но вблизи оказалась условной, как палеолитические венеры, женской фигурой, безликой, прикрывающей руками-крыльями округлый живот. Если не поэтический образ, то — портрет беременной супруги? Кого она так нежно укрывает от страданий этого мира — Хуайцзуя или его сестру? Как мило. Второй экспонат, ради которого он пришёл, произвёл на него большее впечатление — если называть впечатлением потрясение. Холст, акрил, метр на полтора — а Мо Жань умеет работать с размахом. Неплотно закрытый чёрный фон, на котором мелькают кое-где тонко прописанные ветви, тьма, где пробиваются красные пятна лотосов, тонкая фигура в белом, не мужская и не женская, лицо скрыто волосами, стекающими вниз, в лотосовый мрак. Твою ж мать, подумал Чу Ваньнин, где и когда ты видел её… или его… или… Он неосознанно заправил за ухо прядь своих отросших волос. Людей становилось всё больше, и у него ожидаемо шушукались за спиной. Чу Ваньнин решил дать себе передышку. Вместо того, чтобы слушать нудные приветствия, вышел на улицу, прошёл в павильон, который все называли «хвостом», раз уж здание центра напоминало им собачью голову, прихватив бокал со стола (какая ж выставка без фуршета)— просто чтобы занять руки и не сталкиваться взглядом ни с кем. В жакете было холодно. Люди выходили на воздух покурить, сбивались в группы. Мужчины легкомысленно — в костюмах, женщины, так и быть, в пальто, небрежно наброшенных на плечи. Он старался не прислушиваться — может, вовсе и не о нём говорят все эти люди. Может, он им совершенно неинтересен. Может, это не про него сказали, что он год не появлялся на публике, потому что не вылезает из запоев и… А, нет. Про него. — Господин Чу, простите, я из интернет-журнала… — молодой человек в добротном сером пальто и фиолетовом шарфе преградил ему путь, вежливо представился. — Я могу задать вам пару вопросов? — Задать — можете. — Правда, что сегодня на выставке представлена работа вашего деда? Разве вы не из фармацевтического клана Чу? — Я не из фармацевтического клана Чу. Меня воспитал пластический хирург, известный как доктор Хуайцзуй, а это единственная сохранившаяся скульптура, созданная его отцом. Так что это действительно… — Вы ради этой выставки нарушили своё уединение? Вы же перестали посещать светские мероприятия. — Я не посещал светские, как вы выразились, мероприятия, потому что я много работаю, и работаю я над тем, чтобы сделать комфортной жизнь людей в провинциальных городах, — Чу Ваньнин попытался обойти молодого человека, но тот сдвинулся в ту же сторону. — Как вы знаете, я в последнее время не беру чисто коммерческие проекты, и прежде, чем вы спросите про Хуа Бинань — да, мои ученики разделяют мои взгляды. Есть ещё вопросы, которые я могу предугадать? — Э… нет, спасибо… — проблеял журналист, потирая переносицу, потому что писать о Хуа Бинань он вовсе не собирался. Чу Ваньнин совершил стратегическое отступление к шеренге кустарников, подальше от сплетников и папарацци, и возле неё, резко развернувшись, налетел на Мо Жаня. Который, наверное, тоже прятался от сплетников и папарацци. Или искал его… Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. У Чу Ваньнина перехватило дыхание, какая-то болезненная, тяжёлая волна поднялась из солнечного сплетения и прошлась по телу. Если б он и хотел сбежать — не смог бы. Мо Жань смотрел на него широко распахнутыми глазами, и ресницы его, его длинные, чудесные ресницы дрожали. Чу Ваньнин залпом осушил бокал и взял себя в руки. — О, семейная жизнь тебе на пользу, отлично выглядишь, — самым ядовитым тоном из возможных заметил он. — С… спасибо… — Нельзя съездить в Париж и не привезти оттуда магниты на холодильник и округлившиеся щёчки, правда? — он слегка коснулся лица Мо Жаня. Того одновременно ударило чувством обиды и электричеством возбуждения. Он и правда немного набрал вес и выглядел лучше, чем после расставания с Чу Ваньнином, нагулять жирка ему не мешало. Да и сам архитектор язвил оттого, что сияющий вид бывшего любовника его задел. В сторону молодого супруга госпожи Сун бросали заинтересованные взгляды и мужчины, и женщины. Это было неизбежно — дикое очарование юности сменялось в нем мужским благородством. Он достиг пика — одного из пиков, как показало время — своей красоты. Чу Ваньнин особенно остро сейчас ощущал своё старение, своё убожество, будто валялся в канаве, а не стоял перед своим бывшим в брендовых шмотках, сильнее прежнего исхудавший, смертельно бледный, но в глазах Мо Жаня неизменно прекрасный, как измождённые мученики Эль Греко. Но теперь-то, чёрт возьми, Чу Ваньнин видел разницу между Мо Жанем и тем пацаном, который самонадеянно называл себя Императором. И знал теперь, что имел в виду, когда говорил матери Мо Жаня (если и она не была его галлюцинацией) — я не отпустил его. Нет, не отпустил. Чтобы перестать им болеть, болезнь нужно довести до летальной стадии. Зло ущипнуть за щеку было, наверное, уместнее, чем сделать всё, что промелькнуло у Чу Ваньнина в голове. Но для Мо Жаня разницы не наблюдалось никакой. Его Учитель стоял рядом, щипал его за щёки, говорил гадости, смотрел чуть снизу вверх воспалёнными, усталыми глазами и… Мо Жань, не тратя времени на разговоры, перехватил запястье Чу Ваньнина и сжал до боли, как можно крепче, чтобы не дать ему ускользнуть, не дать исчезнуть… — А ну отпусти меня! — прошипел архитектор, но, признаться, этого и ему не хотелось. — Не пущу. — Я тебе сказал, отпусти!.. Мо Жань притянул его руку к своим губам и впился поцелуем в разветвление синих вен под тонкой бледной кожей. — Здесь люди, — напомнил Чу Ваньнин, но люди теперь не обращали на них внимания, занятые своими разговорами, а голые ветви кустарников служили ширмой. Мо Жань понял по-своему, потянул его за собой, ломая всякое сопротивление, и вот уже они через открытый пожарный выход забежали в здание музея, завалились в лифт, начали целоваться прямо в нём. Впрочем, нет, не целоваться — целовал пока один лишь Мо Жань, рыская руками по телу, лишённому, на взгляд со стороны, всякой телесности, но, как он знал, отзывчивому и горячему. Не то чтобы стоило прижимать человека к стене лифта с такой силой и яростью, чтобы стукнуть о стену затылком. Но Мо Жань пользовался тем, что его наконец-то не отталкивают, ему не хамят и не пытаются избить. Они выскочили из лифта на административном этаже. Мо Жань подряд подёргал несколько дверных ручек — открыт был только кабинет директора культурного центра. Там стоял бежевый кожаный диван, за который — заметим, не НА, что уберегло их от неловкого момента — Мо Жань толкнул архитектора и, нависая над ним, сбросил с себя на пол пальто, затем пиджак. Чу Ваньнин не произнёс ни слова. Медленно закрыл глаза, закусил губу. Между сведёнными кинжальными бровями залегла складка. Мученик готовился принять свою муку, свою кару, свое испытание… Свое очередное грехопадение.***
Мо Жань не понимал, что написано на этом лице — страдание или нежность? Есть ли здесь хоть какой-то намек на радость? Может ли хоть едва заметный румянец ещё коснуться этих мертвенно-бледных щек? Что для этого нужно сделать? Краски губам прибавила капля крови — без укусов обходиться Мо Жань не собирался. Ещё и ещё… Учитель, Учитель, Учитель, Ваньнин, любимый, здесь, с ним, под ним, в его руках!.. Может быть, это был сон. Этих снов так много… Снов, когда он в отчаянии целовал синие губы, целовал усеянные чёрными пятнами руки и знал, знал, что Учитель никогда к нему не вернётся, но, может быть, если умолять его… Их было так много — пробуждений, когда Мотра встревоженно гладила его по плечу, спрашивала, чем ему помочь. Она не понимает, думал Мо Жань, она не понимает, она никогда не касалась такой любви — сверхчеловеческой, непостижимой, страшнее смерти, прекраснее смерти. Она никогда не теряла такую любовь. Его непостижимая любовь была теперь перед ним, и он желал только одного — обладать ею; коснуться, удержать, поглотить, что угодно, лишь бы быть с этим человеком, пока он позволяет.***
— Ты тоже по мне соскучился, да? Ты скучал? — шептал Мо Жань, покрывая поцелуями его шею и грудь, еле заметно вздымавшуюся на вдохе. Он был ловок, аккуратен, когда расстегивал пуговицы рубашки, боялся в порыве страсти оторвать одну, но в действительности того и хотел — отрывать пуговицы, разорвать цепочку на его шее, расшвырять вещи, увидеть его обнажённым, оставить по всей этой белоснежной коже багровые следы, обсасывать выпирающие суставы и рёбра… Он и раньше был настолько худым? Хуже ведь не стало? Так было каждую зиму… но в прошлые зимы Мо Жань мог быть рядом, кутать его в плед, совать его хрупкие и жестокие руки в свои перчатки. А теперь некому согреть Учителя в его холодном доме, значит, нужно опалить его огнём сейчас, согреть за все дни разлуки. Впрочем… Псинам положено грызть кости. Острый камешек тревоги потерялся в лавине желания. Для Мо Жаня только это и было настоящей жизнью — Ваньнин, его кожа, его выпирающие птичьи кости, его запах, его резкие слова и покорное тело. И весь прошедший год Мо Жань мог считаться мёртвым.***
Чу Ваньнин стискивал зубы только затем, чтобы не шептать — любимый мой, любимый мой, любимый мой. Но вместо него это делал Мо Жань. Он говорил ещё много, много глупых нежных слов. Они целовались горячо и взаимно. Чу Ваньнин уже не мог не отвечать. Он хотел целовать эти губы, эти щёки, шею и плечи, потому что всё, отвергнутое и почти забытое им, было прекрасно. Потому что это был Мо Жань. Потому что каждой клеткой тела весь чёртов год он тосковал по Мо Жаню так, что не мог, не мог жить с этой изматывающей тоской, не мог работать, дышать, есть, думать без него, и осознал это слишком поздно. Мо Жань… Любимый мой…***
— Здесь кто-то есть? — раздался незнакомый женский голос. Чу Ваньнин зажал Мо Жаню рот и сам закусил губу до крови, потому что гадкий мальчишка продолжал лапать его… везде. И если б мальчишка был чуть настойчивее… Ну, не при свидетелях же. — Странно! — сказала женщина и закрыла дверь. Мо Жань тут же вцепился зубами в его шею, а затем слизнул очередную алую каплю с его губ. Шуметь было нельзя, но и вытерпеть всё это в немоте — невозможно. Они прижимались друг к другу, чувствуя сквозь одежду жар возбуждённых тел. Чу Ваньнин понимал, что Мо Жаню предельно очевидно его желание, пусть замаскированное покорностью и замешательством. Можно было не шевелиться — он и не особенно шевелился — но дыхание его сбивалось, пульс учащался, капли пота выступили на висках и над верхней губой, и, когда Мо Жань целовал его грудь, его живот, обхватывал зубами соски, трудно было прикидываться трупом. Редко встретишь у трупа такой стояк. Чу Ваньнин бросил попытки сдерживаться. Разум, быть может, его покинул. В спешке, оба ужасаясь тому, как мало времени вместе им отведено теперь, они переплетали пальцы, вжимались друг в друга, словно желали слиться воедино нечеловеческим способом, кусали друг друга, целовались, сталкиваясь зубами, а языки их вели друг с другом бой. Даже когда Император заставил его сотрясаться в позорных мольбах, Чу Ваньнин не испытывал такого чистого, пронзающего насквозь, такого невыносимого, страшнее любой боли, неутолимого желания. Потому что впервые в жизни — нет, первый был тогда, когда он запрещал себе посматривать на разбитые мальчишечьи коленки — он так ясно и болезненно ощущал, как тянет его к этому человеку. Он хотел орать сквозь слезы — я твой, я был твоим с того момента, как ты явился мне в вихре яблоневых лепестков, так что же я, дурак, наделал?.. Но он молчал, кусал губы, льнул к Мо Жаню всем своим измучанным телом, и в его воспоминаниях уже не было ни огромных собак, ни цепей, ни бульона, стекающего по ягодицам, а лишь Мо Жань, лепестки яблоневых цветов, Мо Жань, лепестки, лепестки… — Я помню твой вкус, — прошептал Мо Жань, расстегивая молнию на его брюках. — Никогда не забуду. Я хочу… ещё хоть раз… — Молчи… — Можно? — Возьми без спроса.***
Потом они снова целовались, смешивая слюну и сперму; звенела пряжка ремня, они путались в одежде. Чу Ваньнин не решался делать то, что с Императором провернул без малейших сомнений. В штаны Мо Жаню он не лез. Но одного оргазма ему оказалось мало, через несколько минут они уже терлись друг о друга затвердевшей плотью, разгораясь оба ещё сильнее, казалось, под конец от них обоих должны остаться лишь обугленные… останки. Чу Ваньнин даже не понял, когда кончил второй раз, но Мо Жань совершенно точно излился ему на шею и…***
Только теперь Чу Ваньнин открыл глаза и сказал: — Это вообще-то Louis Vuitton. — Прости… я… не удержался… — Плевать, — он медленно встал, вынул из кармана упаковку бумажных носовых платков, вернул на положенное место белье и брюки, привёл себя в порядок, ещё раз с сомнением посмотрел на свой жакет и просто сбросил его в руки Мо Жаню. Тот зачарованно уставился вслед удаляющейся стройной фигуре во всём белом. Без жакета он казался совсем хрупким. Мо Жань подумал, что обхватил бы его талию пальцами одной руки. Сколько же страсти скрывает это хрупкое тело. И какую же страсть способно вызвать в нём. Нет, не страсть. Глупое слово. Одержимость.***
Чу Ваньнин испытывал лёгкое головокружение и ноющее чувство пустоты, переходящее в привычную раздражительность. Ещё один ботинок трет, зараза, а второй… «А, шнурок развязался», — подумал он и, балансируя на одной ноге, попытался запихать шнурки внутрь ботинка, но было неудобно, так что он, борясь с ощущением морской качки, опустился на одно колено, чтобы разобраться с ситуацией. Он слышал цокот каблуков в пустом коридоре административного этажа, но женщина подошла к нему ровно в эту секунду, и он увидел сперва её леопардовые лодочки, потом чёрный шифоновый подол, а потом лицо, ровным счетом ничего не выражавшее — когда она присела на корточки рядом с ним. — Я правильно понимаю, Пиноккио, что ты трахался с моим мужем в моем кабинете, на моем диване и в жакете Louis Vuitton, который я привезла тебе из Франции? — Не всё в этом списке твоё, сестрица Сун. Он выпрямился быстрее, чем она, и какое-то мгновение смотрел на неё сверху вниз. Впрочем, он и теперь смотрел на неё сверху вниз из-за разницы в росте, но не был уверен, что бывшая подруга обойдется без вырывания ногтей — когда-то же она должна перейти из шуточных угроз к настоящим. Но она ничего ему не сказала, просто, вскинув голову, посмотрела очень внимательно, с выражением лица вроде «надо же, какая занятная тварь». И ушла по направлению к своему кабинету. Правильно, подумал Чу Ваньнин, разбирайся-ка ты с мужем. Не я это начал. Я это просто не остановил. Но храбрился он всего пару минут. Вслед за этим в его мозгу полыхнула сцена, виденная час назад — Мо Жань под руку с Мотрой спускается по лестнице. Она приодела его по своему вкусу, в элегантный костюм, и оказалось, что Мо Жань с его высоким ростом и прекрасной осанкой создан для эталонной классики. Он казался таким спокойным, уверенным и взрослым, пока их взгляды не пересеклись. И тогда Мо Жань взглянул на архитектора так, будто получил незаслуженную пощёчину. О каждой, заслуженной или нет, Чу Ваньнин страшно сожалел. И в то же время… разве не лучше Мо Жаню оставаться в заботливых руках Мотры?***
Дома Чу Ваньнин взглянул на своё отражение в зеркале и будто увидел себя впервые. Нет. Не себя. Человека, который, поправ все моральные принципы, прилюдно соблазнил чужого мужа. Толкнул Мо Жаня на измену. Теперь Мо Жань — один из тех мудаков, которые открыто гуляют от жён, по его вине. И это нельзя повторять. Он теперь знал, что и преодолеть это невозможно.***
Мо Жань смотрел на куртку так, будто это было вырванное с мясом сердце. Бежевая кожа, отложной воротник, подкладка с узнаваемым орнаментом, где среди ромбиков и крестиков попадалась монограмма LV… и следы… того, что только что произошло между ними. Но слишком сильно пахнет кожей и… пылью, кажется. Он принюхался в поисках знакомого яблочного аромата Escada. Нет, это что-то другое. Опять закончился флакон, а никто не догадался купить ему новый. Потому что тот, кто догадался бы, сидит в кабинете своей жены… и нюхает жакет Louis Vuitton своего бывшего любовника. Но что это значило? Чу Ваньнин простил его или обречённо, по привычке или из жалости, поддался его желанию? Или это было временное помутнение рассудка? Мо Жань, не желая признавать, какая волна боли поднимается в сердце от мысли, что ему перепала лишь милостыня, и то по великой доброте, осторожно коснулся губами воротника с внутренней стороны — там, где он прилегал к шее. К этой восхитительной шее, которую так мучительно сладко было чуть сжать, ощущая пульсацию крови в сосудах. Напиться бы хоть этой крови. Семени, крови, слёз. Оставить его следы В СЕБЕ. Хорошо женщинам. Женщины могут растить в себе напоминание о любимом человеке. «Я сошёл с ума», — радостно подумал Мо Жань, зарываясь лицом в «вообще-то Louis Vuitton». Он уже давным-давно сошёл с ума. — А на меня мои тряпки десятилетней давности не налезают, — послышался от двери голос Сун Цютун. — Но он дьявол, не иначе. — Это тебе он дьявол, — пробубнил Мо Жань. — А мне он — бог. — Ясно. Она скинула туфли, разочарованно осмотрела натёртости на ступнях, сунула туфли в рюкзак, вытащила из-под стола зимние кроссовки, в которых было удобно водить машину. Почему она так спокойна? Она же всё знает. Мо Жань с готовностью осуждённого на казнь бунтовщика ждал скандала. Скандала не было. Тишина оглушительно звенела в кабинете. Сун Цютун переобулась, закинула на плечо рюкзак и сказала: — Пойдём домой, Мо Жань.***
Я, кажется, ясно дал понять, что не хочу с тобой видеться. Мне нужно сосредоточиться на учёбе и отношениях с моей девушкой, это сейчас самое главное. Чу Ваньнин презрительно фыркнул. Этот недоносок даже не нашёл в себе сил достойно его бросить, лепит отмазки. Учёба! Девушка! Посмотрите на него. Какая может быть девушка, хорошая девушка из хорошей семьи, у того, кто трахал фаллоимитатором эту шлюху Чу Фэй на матрасе среди пустых бутылок и следов испражнений (эта шлюха хотела бы повторить, чтобы неповадно было бегать за чужими мужьями)? Это что, шутка?.. Недоносок — это было не то чтобы… оскорбление. Его мать уговорила врачей назначить плановое кесарево чуть раньше положенного, чтобы ребёнок появился на свет… нет, не в счастливую дату. В тот же день, что и сын любовницы её мужа несколькими годами ранее. Чтобы у мужа не возникло соблазна бегать на день рождения сына той женщины, с которой он погулял и бросил. Император рассказывал это как-то раз, застёгивая рубашку, рассказывал весело и небрежно, словно шутку, семейный анекдот, и, кажется, не испытывал никакого интереса к тому мальчику, своему единокровному брату, о котором знал, но никогда не видел. Вот они какие, хорошие семьи. ...у его матери совсем не такой разрез глаз.***
Той же ночью Император, злой, как тысяча цепных псов, возник в дверях «Тыквы-развратницы», потому что от зубрёжки его отвлёк звонок. — Ты считаешь, я с этим должен разобраться? — Император так строго смотрел на Духа Тыквы, что тот смутился. Он вообще робел в присутствии этого мальчишки, но позвонил именно ему. Не в полицию же… — Я не полезу ему под руку. Ты его хотя бы физически сильнее. — Он весит как крыса! — фыркнул Император, прислушиваясь к голосам в комнате, вернее, одному голосу, утверждающему, что сейчас засадит этому пьяному пидору. Кто тут, спрашивается, пидор… — Я не про Вирджинию говорю. От Вирджинии, боюсь, останутся рожки да ножки.***
— Что тут происходит? — О, явился! — хрипло откликнулся архитектор, или Чу Фэй, или… чёрт знает, кто лежал на скрипучей кровати, придавленный к ней одним из местных завсегдатаев. Этого крепкого, рослого мужика, отъявленного садиста без капли фантазии, Чу Ваньнин зацепил ещё тогда, когда шутил о размерах его члена. Садист этот с тех пор неоднократно заявлял, как хотел бы пожестче отыметь эту сучку. Император вздохнул. Господин Чу, дурак, ведётся только на грубую силу. Никакого чувства самосохранения. На полу у кровати валялись пустые бутылки, в каких продают водку из-под полы. Пьян тут, кажется, не только Чу Ваньнин. Мужчина сел, но рука его осталась на шее Чу Ваньнина, и жилы на этой руке вздувались. У Императора почему-то всё поплыло перед глазами от вида этой ручищи, стискивающей худую белую шею. С размерами члена всё было понятно, мужчина успел расстегнуть ширинку. Не то чтобы этим можно было кому-то навредить, но дело ж не в размерах… Император ещё раз взглянул на пустые бутылки. — Э, а ты чего лезешь? Что тебе нужно? — Ты не видишь, что он не в порядке? — Если человек хочет, чтоб его ебали обдолбанным, кто ему запретит? Ты, что ли? — Так он ещё и обдолбанный! — Император выругался. — Ну, конечно, он же не может просто напиться!.. — Ты свалишь или нет? — Отпусти его, а? Давайте-ка не сегодня. — Да отъебись!.. И разве виноват был Император? Тот мужик сам вскочил и схватил его за одежду, сам толкнул… Сам получил удар по лицу, сбивший его с ног. Император, кажется, и не ожидал, что среагирует так, поэтому очень вежливо поклонился и сказал: — Извини, чувак, я не хотел. Но подняться на ноги не помог, потому что тащил к выходу человека, всерьёз настроенного быть изнасилованным с особой жестокостью в пьяном виде. Впрочем, не этого ли он хотел от своих любовников?..***
— И куда мы идём? — поинтересовался Чу Ваньнин, когда Император в который раз поймал его, запутавшегося в собственных ногах, за талию. — Здесь недалеко есть гостиница, куда можно привести невменяемую шлюху, и никто ни о чём не спросит. — Откуда ты знаешь? — У меня в группе одни парни. Я узнаю много того, чего не хотел бы, но иногда это полезно.***
Остаток пути Император волок его на руках, но в «апартаментах», залитых алым светом диодной трубки, изогнутой в форме сердца, позволил идти самостоятельно. Идти самостоятельно у Чу Ваньнина получалось плохо. — Ты не хочешь прилечь? — В… воз… можно, — уклончиво ответил Чу Ваньнин, падая мимо кровати. Впрочем, падение вышло элегантным, и он нашёл в себе остатки координации для того, чтобы, не дрогнув бровью, все же перебраться на кровать. Император всё так же грустно смотрел на него. — Ты что, не понимаешь, что в таком состоянии нельзя заниматься… даже ванильным сексом? И что этот мужик НАСТОЯЩИЙ насильник? — Ой, — Чу Ваньнин поморщился. — Душнила. Ты ж говорил, тебе до меня нет дела, а примчался, как щенок… Давай, иди сюда! Сделай со мной всё, что давно хотел! Какие ещё мысли у тебя в голове, маленький извращенец? Побои? Порезы? Копрофагия? Не строй из себя ханжу, мне про тебя всё ясно. Я ничего утром не вспомню, так что не сдерживайся. Ты же говорил, что скучал… по моему… вкусу… — Это говорил не я, — напряжённо ответил Император, пытаясь увернуться от его домогательств. — Не ты? — Так вот в чём дело, — Император придержал его за плечи. — Я не тот, о ком ты думаешь. — Пофиг, — ладони Чу Ваньнина скользнули под его свитер. — Что значит имя? — Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. Чу Ваньнин, — Император никогда не обращался к нему так прежде; теперь он очень осторожно взял лицо «этого психа» в ладони и погладил по впалой щеке. — Ты ничего не вспомнишь? Поклянись. — У меня… мозговая ж… жидкость… сейчас сорокоградусная. А что я ею запивал… — Так и знал, что вместо мозгов у тебя жидкость. Слушай, ты… Если быть объективным, ты старый ублюдок, который использует мальчиков ради своих больных фантазий, и тебе нравится не боль, нет, ты любишь принуждение, тебе нужно сломать в человеке все табу, все границы, переделать под себя, втянуть в это дерьмо. Ты будешь лгать, манипулировать, играть со своей жертвой до тех пор, пока не получишь желаемое. Ты говоришь, что любишь боль, но на самом деле ты любишь власть. Да, ты самый классный, самый странный, самый красивый больной ублюдок на свете. Но ты бездна, Чу Фэй, Чу Ваньнин, а я, дурак, стою на краю и думаю, что не сорвусь, ни за что не сорвусь, просто погуляю по краю немножечко. Но нет, есть лишь один правильный способ отношений с бездной — не смотреть. Не смотреть, не подходить, не геройствовать. Так что я… я ПРАВДА закончил с этим. Хватит. Мы это прекратим, пока я не сел в тюрьму за непреднамеренное убийство. И пока я в тебя не влюбился, и пока ты не сломал мне жизнь. Я думал, я тебя… выдержу. Но нет, и… я не идиот. Я в это дерьмо не нырну. Чу Ваньнин… Чу Фэй… Меня так тянуло тебя спасать, что я сам себе удивляюсь. Да, я прибежал к тебе. И меня чуть инфаркт не хватил, когда я увидел тебя с тем уродом. Наверное, я получил дозу твоей радиации. И, наверное, я всю жизнь буду ждать от тебя сообщений, или постов о тебе, или твоих интервью, ну, просто чтобы знать, что ты ещё жив и не покалечился в твоих… поисках… забвения. Но если я не пошлю тебя нахуй, если я не буду посылать тебя нахуй каждый раз, когда тебя вспоминаю, мне конец. А я так не хочу. — Ой, Мо Жань, вечно ты… — Я не Мо Жань. Надеюсь, он тоже смог вырваться из твоих кошачьих когтей, — Император бережно поцеловал его в лоб. — Выспись. Комната оплачена до восьми утра. И тут очень милая владелица. Хорошо, что мои родители не знают, на что я трачу безлимитные карманные деньги. Хорошо быть из богатой семьи. Но и деньги мне теперь нужно тратить на другое. Ты дорого мне даёшься, Чу Фэй. Слишком дорого.***
Она зашла на кухню попить воды и вздрогнула, обнаружив сына сидящим за столом. — Золотце, я думала, ты на вечеринке! — Мам, — он поднял на неё опухшие глаза, и она ещё сильнее разволновалась. — Мам, можно тебя спросить… ну, как женщину? — Ужас какой, мой сын такой взрослый, что ему нужен совет не от матери, а от женщины! — Мам, просто… я серьёзно настроен насчёт отношений, она мне нравится, и я точно хочу поехать с ней учиться и всё такое, но… Я должен буду всё-всё ей рассказать? Про то, с кем я встречался и, ну… — Дурачок ты мой маленький, — она прижала его к себе и поцеловала в макушку; всего-то страдания из-за девчонки. — Ни одна женщина не хочет слушать о бывших! И ты её не спрашивай. — А у неё никого не было… Но ведь нельзя начинать отношения со лжи. Мне нужно быть честным! — Не настолько, пожалуйста! Она и так понимает, что ты пользовался популярностью. Ты же у меня такой красавчик! Он благодарно обнял её и, греясь в кольце материнских рук, думал о том, другом мальчике, Мо Жане. Так его зовут. Ему хотелось, чтобы у него тоже был кто-то добрый, кто-то, кто утешит его, кто будет обнимать и гладить по голове. И у Ваньнина тоже. У всех людей.***
В номер постучали. Чу Ваньнин открыл глаза, обнаружил себя одетым, с дикой мигренью и тошнотой, но, очевидно, не попавшим ни в какую передрягу. А хотелось бы попасть! Он встал, открыл дверь и обнаружил за ней крошечную пожилую женщину в пёстром халате. В руках у неё был поднос. — Завтрак, милок. Вот тут тебе супчик, пирожок и таблеточка от похмелья. — Спасибо, я… сколько я должен?.. — Всё оплачено. Память не прояснялась, голова раскалывалась на части, три ложки супа почти сразу покинули желудок и отправились в унитаз. Кажется, вчера он нарывался на неприятности, но неприятностей удалось избежать. И его УЖЕ СОВЕРШЕННО ТОЧНО бросил Император, потому что у него зачёты и девушка. Зачёт на садизм он точно не сдал. Да пошёл он!.. Ни себе, ни людям. Машину пришлось искать очень долго, а пальто он оставил в ней, поэтому продрог чуть не насмерть. У машины оказалась разбита фара и красовалась трещина на лобовом стекле. Ну — он всегда знал, на какой риск идёт. Прежде, чем явиться пред очами своих тревожных коллег, он пил кофе — кипяток со вкусом и запахом кофе — из автомата в магазине, но так и не согрелся.***
Ши Мэй и Сюэ Мэн, впрочем, и вправду привыкли к его помятому виду, так что ограничились выразительными переглядываниями — будто он не замечал. Они, конечно, после работы будут обмениваться версиями, одна смешнее другой. Но сейчас Чу Ваньнин испытывал те чувства, которые иногда испытывает человек в преддверии неотвратимой, чётко обозначенной во времени смерти. Его накрывали, одна за другой, селевые потоки нежности по отношению к этим ужасным детям. Ему хотелось обнять их обоих, прижать к себе и спросить — как вы будете жить, негодники, когда у вас не станет Учителя?.. Поэтому он великодушно всё им позволял и прощал. После обеда доставили букет, и Чу Ваньнин даже начал перебирать в уме отправителей, но из сердцевины букета со звоном выпал маленький, очень красивый серебряный нож с гравировкой. Что ж, ответ нашёлся быстро. — Это мафия? — радостно пискнула Ши Мэй у него за спиной. — Хуже, это Сун Цютун, — Чу Ваньнин пожал плечами. — Прислала мне сувенир с… мероприятия. — И что это значит, Учитель? — Это между нами.***
Мо Жань бережно принял из рук курьера охапку цветов, сунул их в вазу и с мрачным видом поставил на стол перед женой. К цветам прилагался конверт — он, конечно, не стал его вскрывать. — Тебе прислали букет. Тоже завела любовника у меня за спиной? — Нет, но рассматриваю кандидатов. В семье всё должно быть поровну, — Сун Цютун открыла конверт с запиской, побледнела и уронила на пол заляпанный кровью листок. Мо Жань поднял его. — Что это? Какой-то псих из числа твоих кандидатов?.. Не встречайся с ним. — Да, он псих, но он предпочитает мальчиков. И ты его отлично знаешь. Похоже, он меня правильно понял. У Мо Жаня закружилась голова. Что… что за игру эти двое затеяли у него за спиной?! Ваньнин опять вздумал себе вредить? Из-за него… — Когда-то мы с Пиноккио поклялись на крови не ссориться из-за шмоток и мужчин. Я напомнила ему об этом. Он отказался от тебя, Мо Жань. Что с тобой? Водички?.. Нет, не простил и не поддался чувствам. Поиграл и бросил. Снова. Как всегда… — Я… ненавижу его, — сказал Мо Жань, сам себя не слыша и не понимая, что говорит об этом своей законной жене. Но он провёл эти дни в каком-то счастливом бреду, одурманенный надеждой, совершенно безумный от мысли, что Ваньнин позволил к себе прикасаться, что они ласкали друг друга, двое преступников, что всё, всё поправимо. Он не говорил с Мотрой о случившемся, но думал, что их развод не за горами. Всё вернется на круги своя. Он — на «Алый лотос», она — к своим юным дарованиям, которых достаточно похлопать по макушке и прижать к пышной груди, чтобы они истекали всеми физиологическими жидкостями от наслаждения… А теперь… он отказался от тебя. Мотра задумчиво сложила вчетверо окровавленный листок.***
Кровь пропитывала бинт, пачкала всё, к чему он прикасался — нет, он сам пачкал всё, к чему прикасался, так что пару дней, пока тонкий порез поверх старого шрама окончательно не затянулся, он ходил в чёрном. На чёрном не видны были багровые следы. Когда рука зажила, он взялся разбирать зимний гардероб, и ему пришло в голову примерить то подвенечное платье, которое он, повинуясь странному порыву, купил в Пекине. Оно оказалось ему впору.
