Интерлюдия: Playing Dead
12 мая 2025 г., 18:57
She feels no pain at all
Coming across the strange and small
When every star is gone
And lights turn into red
She cuts herself raw
Playing dead
She's got no self control
A beauty with an empty soul
There must be something wrong
When chicks are playing dead.
And One — Playing Dead
***
Жена, конечно, бывшая, но вежливость никто не отменял, так что Хуайцзуй предложил ей чаю. Он давно её не видел. Подтяжку ей делал не он — сразу заметно. Потому и заметно, что делал не он, хотя всю жизнь и предпочитал коже хрящевые ткани. — Ты же говорила, что забудешь мой адрес. — Разговор не телефонный, — она, презрительно поджав губы, оглядела его скромную кухню. А когда-то эта кухня вполне подходила для того, чтобы трахать молоденьких полицейских. Теперь она даже пальто в прихожей побрезговала оставить и напряжённо держала свёрнутым на коленях. Хуайцзуй предполагал, что она скажет. «Встретила твоего так называемого сына…». — Встретила твоего так называемого сына. Вот уж не думала, что этот придурок испортит мне годовщину свадьбы. Мало того, что он испортил мне несколько лет жизни!.. Ты сам-то давно его видел? Он даже на праздники не собирается приехать? — Он же со мной почти не общается. — Оно и видно. Тебе что, плевать, в каком он состоянии? — А что я могу? Я исчерпал все способы влияния. — Он решил сообщить моему мужу, что я когда-то заставила тебя выбирать… Мой муж, к счастью, знает эту историю с моих слов и верит мне. — А что знает твой муж? — поинтересовался Хуайцзуй. Она сделала глоток, поморщилась и отодвинула чашку. — Вот скажи, если мужчина силой принуждает женщину забеременеть — это насилие, верно? А если он принуждает её стать матерью иным способом? Как это называется? Почему ты — благородная душа, не давшая юному гению сгнить в приюте, а я — дрянь, бросившая ребёнка? Мало что могло выбить доктора Хуайцзуя из равновесия. И уж точно не подобные заявления. — Я никогда так не считал. И, поверь мне, Ваньнин тоже. — Но он сказал так. А вот это уже странно. — Он… — Был пьян, да. В местные рестораны его больше не пускают? — Он, кажется, ездил в ваши края по работе. Вряд ли он искал там тебя, чтобы устроить скандал. Вряд ли он искал что-то, кроме алкоголя — после тяжёлого дня, когда люди, с которыми он не хотел разговаривать, задавали ему вопросы, на которые он не хотел отвечать. Он раньше забивался в норы, когда ему было плохо; взрослому, публичному человеку провернуть это сложнее. Впрочем, у него всё ещё есть деньги и хороший вкус. Хуайцзуй вздохнул. — Удивительно, как он умудряется это совмещать. Работу и пьянство. Хуайцзуй ничего не ответил и подлил ей ещё чаю. Он ничего не чувствовал, когда она решила уйти, а развестись с ней тогда просто забыл. Поэтому у него не нашлось бы для Ваньнина ни слов, ни лекарств, ни пластыря склеить разбитое сердце. Разговорами тут не поможешь, а этот несносный ребёнок слишком горд, чтобы принять иную помощь. И этот ребёнок чувствует слишком много, вот в чём беда. Какова его боль, известно; какую же любовь он, быть может, обрушил на того красавчика? Неудивительно, что пацан сбежал к тёплым сиськам и лёгкой жизни. Тех, кто ушёл, понять проще, чем оставшихся. — Надо было забрать его с собой. Хуайцзуй взглянул на бывшую жену. — Ты же его ненавидела. — Но я бы такого не допустила. Как самонадеянно.***
Был ли и правда способ этого не допустить? Когда и где всё началось — на Яблоневой горе, когда семеро ублюдков воспользовались наивностью юной влюблённой девушки? На берегу лотосового пруда, когда она, решив свести счёты с жизнью, пощадила — не жестоко ли?.. — своё дитя… В приюте? Он ничего не помнил из тех десяти лет. Совершенно ничего, будто и не прожил их. На руинах? В переулках? На берегу реки, в танцах, лишавших разум ясности? В мастерской, когда его худые голые ноги наклонился облизать взрослый мужчина? Или когда он сам стал взрослым мужчиной, отводившим глаза, лишь бы не смотреть, лишь бы не видеть это лицо, отмеченное печатью дикой, нездешней красоты — той, что являлась ему во снах, переплетённая с болью и унижением, унижением и болью, которых он вожделел, потому что заслуживал? Или сотни лет назад, когда учитель мудрости возжелал своего ученика? Вода стекала по стенам, капала с потолка, а вслед за ней всюду ползли чёрные змеи волос. Цветы плесени, зелёные и белые, разрастались из углов. Что-то нежно касалось его руки, словно маленькое животное облизывало пальцы. Волосы. Волосы. Волосы. Они змеились влажно блестящей дорогой по полу, огибая пустые упаковки и бутылки, прочь, к двери, в сад, ещё скованный холодом, окутанный тьмой, мёртвый, сырой, полный гнили и грязного снега. Чу Ваньнин, покорно следуя их движению, добрался до пруда. Земля чавкала под его босыми ногами. Он стоял на берегу. Она стояла на берегу — хрупкая фигурка в белом платье. Им же обоим так к лицу белое. — Мам? Он называл матерью другую женщину, но ничего удивительного не было в том, что она явилась ему сейчас. В том мире нужен будет проводник. Она сняла с головы вышитую белую фату. Всё верно. Она же так любила западные модные журналы. Он подошёл к ней, но, даже стоя рядом, не мог разобрать лица, оно пряталось под смоляными мокрыми прядями, ниспадавшими до земли, стекавшими в пруд, к стеблям лотосов, как и рисовал это Мо Жань. Она приподнялась на цыпочках и накинула фату ему на голову. Мир на мгновение застлало белой пеленой, комья сырого снега с ветвей бросило ему в лицо, и стало нечем дышать; а потом в густой метели утонуло всё, и она, и он, и очертания «Алого лотоса», и свет в окнах чужих домов, и небо, и земля; и там, на вершине Яблоневой горы, кто-то, кому суждено было вечно мёрзнуть в ожидании любви, сдался и закрыл глаза. И тогда он понял, что делать.***
Их было семеро. Их должно быть семеро. Безупречная математика саморазрушения. Кумулятивный эффект, так это называется. Кто-то из них ошибётся, кто-то будет слишком неосторожен, кто-то перестарается. И тогда точно станет легче. Его пальцы порхали над экраном смартфона. Привет, есть идея. Привет, хочешь попробовать кое-что по-настоящему жёсткое? Привет, тебе не кажется, что в последнее время «Тыква» совсем стухла? Привет, я Чу Фэй, из чата «Тыквы-развратницы». Привет. У меня давно есть кое-какие фантазии, надеюсь, ты поймёшь. Привет. Если это начало — он вернётся к началу. Если это конец — так тому и быть.***
Драгоценная наложница Чу Фэй в эту ночь осталась совсем одна и от горя намерена предаться всем оттенкам разврата. Ну, кто первым покусится на собственность Его Величества Императора, Наступающего на Бессмертных?***
— Какого хрена тут произошло? Что тут было? Архитектор открыл глаза. Частично. Он плохо представлял, насколько дерьмово выглядит, и не планировал смотреть в зеркало ближайшие две недели. Нет, он не планировал смотреть в зеркало больше никогда, но… Почему они остановились? Он же просил их не останавливаться. У него болело всё — боль, тупая, ноющая, распределялась по телу равномерно. Он медленно поднял руку, согнул ногу в колене — кажется, переломов нет. Он пошарил рядом с собой — прочь покатились крупные бусины, неубедительно имитирующие жемчуг. На шее у него, может быть, отпечатались их следы прежде, чем ожерелье, которым его душили, порвалось и рассыпалось. Он ни секунды не сомневался, что они не остановятся. Он просил их не останавливаться. Он не знал, когда они ушли и что они делали после того, как он потерял сознание из-за очередного удара по лицу. Нет — кто-то приложил его затылком об пол. Впрочем, он подозревал, ЧТО ИМЕННО они делали. Всё подряд. На разорванном платье, наверное, следы всех биологических жидкостей, которые есть у человека. Но они остановились. Слабаки. — Мать твою, Чу Фэй, кто это… кто это сделал? — кто-то рядом с ним продолжал метаться и задавать вопросы. — Я. — Чего?! Чу Ваньнин вздохнул. Объяснять ещё… — Я попросил это сделать. Всё… всё было… по плану. — Какому плану, нахер?! Тут кровищи… На тебе живого места нет, что ты несёшь? — Я знаю. Всё в порядке. Я просил… чтобы не выбивали зубы и… глаза. — Ты больной, — скрипнула косуха из кожзама, Император сел рядом с ним на залитый кровью пол и закрыл лицо руками. — Ты долбанутый извращенец, блядь! — Я тебе говорил. И ты меня, кажется, бросил. Так о ком ты плачешь? Какое тебе дело?.. — Я скорую вызову. — Не… — Чу Ваньнин привстал и понял, что у него не просто всё болит, у него всё болит адски сильно, поэтому он лёг обратно на пол. — Не смей. Это… преступление. Люди не должны отвечать за то… о чём их просили. — Я тебя ненавижу, — простонал Император. — Я вообще не хотел знать таких вещей… Чего тебе не хватало? Зачем нужно… вот такое? — Я знал, — архитектор закрыл глаза, снова окунаясь в одно-единственное ощущение, охватившее каждую клетку его тела; но его начинало подташнивать, и он думал о возможности внутренних повреждений; нет, в больницу нельзя, возникнут вопросы. — Я знал, зачем, но… я теперь не помню. Они помолчали. — Дать тебе куртку? — предложил Император уже чуть бодрее. — Ты же в таком виде… как ты по улице-то пойдёшь? Как ты собираешься вести машину? — У меня другая одежда и медицинская… чёрт, как же меня мутит… маска у меня в рюкзаке, я переоденусь. Не думал, что пригодится, но… Сначала полежу полчаса. — Ты не спи только! Мало ли… — Да что мне сделается. Он уже прекрасно понимал, что сделалось. Физически — отёки от ушибов сойдут, ссадины затянутся, разрывы перестанут причинять мучения. Но эта ночь — к которой он так долго и упорно шёл — непоправима. Непоправима, как смерть, хоть отчего-то не стала её причиной. Как после этого он осмелится коснуться Мо Жаня, даже если судьба вновь толкнёт их друг к другу?.. Это невозможно, а значит, он больше не угроза счастью это мальчика. Всё хорошо. Только чертовски болит голова. Император в такси назвал какой-то другой адрес, и только тогда Чу Ваньнин собрался с силами и сказал: — Вилла «Алый лотос». Через мост. С Императором они тогда виделись в последний раз.
