Eternal Lullaby : 2
19 мая 2025 г., 09:58
In your room
Where time stands still
Or moves at your will
Will you let the morning come soon
Or will you leave me lying here
In your favourite darkness
Your favourite half-light
Your favourite consciousness
Your favourite slave.
Depeche Mode — In your room
***
На фудкорте «Оазиса-Космо» Сюэ Мэн заподозрил, что с кузеном будет не проще, чем с Учителем. Кузен смотрел на него с неприязнью — и с чего вдруг? Они давно не общались, как можно поругаться бесконтактно? — Я пришёл… умолять тебя о помощи, — так Сюэ Мэн начал диалог, и никакие слова прежде не давались ему так тяжело. — Прямо-таки умолять? — хмыкнул Мо Жань. — Да. Потому что, если ты не согласишься, я буду валяться у тебя в ногах. — Что, денег занять хочешь? Промотал все сбережения на модные мембранные трусы с логотипом Prada? Так у меня ни юаня лишнего нет. Я ассистент преподавателя, стулья расставляю, мне хватает только на то, чтобы не отлизывать за еду. Хотя все считают, что я именно этим и занимаюсь. Сюэ Мэн пропустил мимо ушей этот монолог. Мо Жань недоволен жизнью — ну, его проблемы. Нечего было расстраивать Учителя. — Съезди на «Алый лотос». — Зачем? — Он… с ним… что-то не то. — С ним всегда что-то не то, Павлин. Он наркозависимый псих. Если он начнёт вести себя нормально — вот это будет подозрительно. Он много раз давал понять, что не хочет меня видеть. Я что, буду на коврике у ворот «Алого лотоса» спать, пока он не смилостивится надо мной? Так ему на меня плевать. И… думаешь, я не знаю, как он жил всё это время? И до меня? Мы же не в Пекине. Тут людей поменьше, а значит, и скрыть похождения не получится. Не очень-то он страдал. С каждым его словом Сюэ Мэн всё сильнее подозревал, что сошёл с ума за компанию с этими двоими. Что… что он слышит?! Это Мо Жань из какой-то параллельной реальности? Его подменили инопланетяне? Как он может бросаться такими жестокими словами, если совсем недавно готов был на коленях ползать за Чу Ваньнином и лизать ему пятки? Да и выглядит этот новый Мо Жань как-то непривычно. Может, дело в костюме, может, в стрижке, может, в том, что он повзрослел. В себе Сюэ Мэн не замечал особых изменений, разве что кожа с возрастом перестала быть такой капризной. Но у Мо Жаня изменился взгляд, а этот колкий взгляд словно тянул за собой и положение бровей — непривычно нахмуренных — и жёсткую линию губ. А уж что произносили эти губы… — Почему ты так говоришь? Ты же сам себе не веришь. — Нет, не верю. Но мне, Павлин, очень нужно поверить в то, что мы с ним враги. Знаешь, когда мы с ним тогда… когда я сделал то, что сделал… когда мне было шестнадцать… Сюэ Мэн оборвал его: — Я не хочу этого слышать. Ещё не хватало… Крики, слёзы, ужас осознания, слабость, охватившая всё тело, резкое головокружение — пачка чипсов, глоток газировки, чтобы унять дрожь — чашка чая, принятая холодной бледной рукой… шёлковый шейный платок на полу, пахший парфюмом с яблочными нотами, другим парфюмом, потому что везде кончилась Escada... Сюэ Мэн предпочёл бы никогда этого не видеть и не знать, не быть ни свидетелем, ни частью скандала, но произошедшее, в сущности, оказалось причиной… всего. И для него — тоже. Он не смог бы избежать кошмарного знания о том, что его брат… его брат и человек, которому он готов был поклоняться, сияющий, недосягаемый, великий человек… Не так. Этот человек любил его брата. И глядя на то, как Чу Ваньнин все эти годы по кускам скармливал себя одной неблагодарной скотине, окружал заботой и любовью этого мудака, Сюэ Мэн невероятным усилием воли — всё в его жизни свершалось невероятным усилием воли — принял ту правду, которую рассказал Чу Ваньнин. Но принять эту правду было ещё больнее, чем историю про пьяное изнасилование. Его божество охотно, по своему желанию, пало с небес в постель к шестнадцатилетнему недоумку, выросшему на свалке. И этого недоумка Сюэ Мэн умолял спасти Учителя. — Нет уж, ты послушай, — Мо Жаню, похоже, захотелось излить на него всю горечь. — Так вот, он сказал, что мне будет легче, если я буду его ненавидеть. Он был прав. Если б я тогда свалил всё на него, если бы я смог его возненавидеть, я бы не ненавидел самого себя. И вот сейчас я пытаюсь убедить себя в том, что там, на «Алом лотосе», надо мной издевались, просто издевались, поиграли и вышвырнули. Потому что иначе я не смогу жить, слышишь? Павлин ты тупой, ты разве не понимаешь, что мне в петлю охота влезть, как только подумаю, что это я всё… Он замолчал. Глаза у него покраснели, но, конечно, он сдержалася. Может быть, Сюэ Мэн и проявил бы к брату сочувствие — хотя бы по детской привычке. Но вот беда — детьми они уже давно не были. И перед глазами у Сюэ Мэна маячил образ Учителя — полупрозрачный, растворяющийся в свете дня, холодный и почти потусторонний теперь, когда его душевные раны кровоточат, не затягиваясь, и любая близость причиняет лишь боль. И ему хотелось взять кузена за шкирку, ткнуть носом в содеянное и сказать… — Знаешь, он так любил тебя и так по тебе тосковал… Пил, являлся на работу с похмелья, не мог ни есть, ни спать… Я помню, как ездил к нему, чтобы убедиться, что на «Алом лотосе» не лежит разлагающийся труп. Это всё из-за тебя. А ты только ноешь. Что, пожалеть тебя нужно? Извини, не могу. Вот, возьми. На столе появилась коробочка, которую Мо Жань, конечно же, узнал с первого взгляда. На лице его, к удовольствию Сюэ Мэна, отразилось полное потрясение. Так тебе и надо, грязная ты псина. — Откуда у тебя это?! — выдохнул наконец Мо Жань, потянулся к коробочке и отдернул руку, словно она была полна спор сибирской язвы. — Он отдал, велел передать тебе. Он думал, что она твоя. Вот и решай, что с ней делать. Сюэ Мэн ушёл, а Мо Жань всё смотрел на эту проклятую коробочку, которую Чу Ваньнин всё-таки нашёл и… и ничего не понял. А если бы понял — оттолкнул бы его тогда, на музыкальном фестивале? Прислал бы Мотре напоминание о клятве крови? Могли бы они… Или она обнаружилась только недавно? И если так - сожалеет ли Ваньнин о своих словах и решениях так же горько, как он?.. Коробочка лежала на столе — мрачный залог того самого «никогда», с которым Мо Жаню, казалось, отныне предстояло жить, и он не находил сил к ней прикоснуться.***
Три дня Мо Жань провёл в раздумьях. С одной стороны — ну, не съест же его Чу Ваньнин? Наорёт, влепит пощёчину — так не впервой. Но почему-то Мо Жань просто не мог сесть в автобус и приехать на «Алый лотос». Он не боялся ни скандалов, ни оскорблений. Он не боялся своих страданий. Но там, на «Алом лотосе», он был счастлив, и невозможность этого счастья разила, как остро заточенный клинок. О, если бы он никогда не знал поцелуев Чу Ваньнина, его ласки, его самоотверженной нежности, если бы этот безумный человек не скинул перед ним броню, не распахнул перед ним душу, не отдал прямо в руки своё исстрадавшееся сердце… Было бы плевать. И вот, стоя у ворот «Алого лотоса», Мо Жань гадал, как его встретят.***
Мо Жаню, в общем-то, неплохо жилось с Мотрой. В быту они ладили, он постепенно прибрал к рукам все кулинарные дела; мелочи, раздражающие, когда чувства угасли, не имели значения — потому что не было и чувств. Секс без чувств плох только тогда, когда есть, с чем сравнить. Мо Жаню — было, но Мотра относилась к своим любовникам весьма утилитарно и знала, чего хочет. Мужчины в её жизни были взаимозаменяемы. Мо Жань не был особенно честолюбив, а потому, как только из его поля зрения исчез Чу Ваньнин, вернулся к идее «какой-то работы», и госпожа Сун охотно эту работу ему нашла. Он продолжал рисовать — в основном на тех занятиях, которые ему доверяли вести (помимо расстановки стульев). С учениками он ладил, очень нравился их матерям. Девочкам постарше тоже очень нравился, но никаких опасений у их родителей не вызывал — женатый мужчина, молодой, красивый, вряд ли будет использовать девочку-подростка в своих коварных целях. У него ведь жена — такая роскошная женщина! Впрочем, нельзя отрицать, что встречаются и такие мужчины, что, как гласит пословица, скрывают гниль за золотом и нефритом. А плоть слаба, желания бездонны — и… (меньше всего Мо Жаня интересовали девочки, и даже в свои пятнадцать он предпочитал немного… постарше) У него была работа, не отнимавшая сил, какие-никакие деньги, был чистый уютный дом, женщина, которую он уважал и которая была к нему великодушна. В общем, почти всё, что и составляет нормальную жизнь. Он был несчастен, но выматывало его то, что несчастье свое он тщательно скрывал. Словно нужно было отгоревать окончательный разрыв с Чу Ваньнином какое-то положенное время и ни секундой дольше. Но проклятый Павлин выбил его из равновесия, явился со своими претензиями… И Мо Жань, глядя на ту самую нормальную жизнь, остро осознал, что она пуста, ничтожна и бессмысленна.***
Чу Ваньнин вышел к нему, и Мо Жань понял, чего ещё боялся — не три дня, а всё то время, что прошло с их встречи на выставке. Он боялся, что его Ваньнину тоже больно. Он желал Ваньнину боли, как ребёнок, сбегающий из дома, чтобы родители испугались, встревожились, заплакали о нём. Он бросился к Мотре, чтобы причинить Ваньнину боль — мол, ты пожалеешь, да будет поздно. Но сталкиваться лицом к лицу с последствиями своих поступков он не хотел, не хотел видеть Чу Ваньнина страдающим, потерянным, раздавленным. А Чу Ваньнин именно так и выглядел. Мо Жаню захотелось выть в первые же мгновения их встречи. Выть, а ещё схватить его в охапку, прижать к себе, целовать и повторять — милый, милый, зачем же ты так с собой. У Чу Ваньнина имелось собственное «зачем» — для него: — Зачем ты пришёл? Мо Жань протянул ему коробочку с подвеской. Чу Ваньнин отшатнулся — точно так же, как и сам Мо Жань тогда, на фудкорте. Но не с ужасом, нет. Что-то другое. — Я принёс тебе подарок. — К чему мне теперь… это… — Это твоё. Я купил его тебе. — А почему не отдал, когда это… ещё имело значение? — Боялся, что тебе не понравится. Ты меня впустишь? — А ты хочешь? Хочешь посмотреть, как я теперь живу? — на лице Чу Ваньнина мелькнула какая-то жуткая ухмылка, но, пожалуй, теперь любое выражение на этом осунувшемся лице показалось бы жутким.***
— Ну, гляди. Проще простого было сказать, что Чу Ваньнин перестал выбрасывать мусор, но Мо Жань вообще не понимал, что здесь мусор, а что — вещи. В его жилище царил хаос, который уже не походил на обычный творческий беспорядок. Бутылки, осколки, упаковки готовой еды, судя по поднимавшейся вони, бездарно пропавшей, грязная обувь… В доме было невозможно дышать. Запахи плесени и тухлятины мешались с сигаретным дымом. Мо Жань, впрочем, задыхался вовсе не от запахов. На двери шкафа висела белая тряпка в багровых пятнах. Выглядела она чем-то настолько ужасным, настолько противоестественным, что Мо Жань уставился на неё, как загипнотизированный, и спросил не Чу Ваньнина, а эту тряпку: — Что с тобой случилось? — А почему ты думаешь, что со мной что-то ещё случилось? — отозвался Чу Ваньнин, нервно щёлкая зажигалкой. Если бы тряпка в багровых пятнах могла говорить, она бы поведала страшное. — Как… как до этого дошло? — Это ты меня спрашиваешь? — Ваньнин… У Мо Жаня внутри словно перемешивались все внутренности. Чу Ваньнин стоял, чуть опершись о спинку стула, и смотрел в сторону. На нём был бежевый свитер с высоким горлом, волосы забились под воротник — прежде даже восторги Мо Жаня не оказывали никакого воздействия, он всё равно рано или поздно стригся. Теперь сухие, непослушные пряди падали на лицо, и Чу Ваньнин не отводил их. Несколько из них были забраны на затылке… ох, неужели?.. Зажимом для бумаг. Чу Ваньнин, которого Мо Жань знал, до такого бы не докатился. Тот Чу Ваньнин, которого Мо Жань ещё не знал, затянулся сигаретой, несколько раз провёл языком по растрескавшимся губам прежде, чем сказать скороговоркой безо всякого выражения, как давно заученный текст: — Уходи. Зачем ты ко мне пришёл? Мы давно не вместе, всё кончено, между нами… ничего нет и тебе незачем обо мне беспокоиться. Я чужой тебе человек. Тот случай был минутной слабостью. Я уже и… не вспоминаю… о тебе. — Но я… — начал Мо Жань, но архитектор его не слушал. — Ты же счастлив в семейной жизни, да? Ни за что не поверю, что из Мотры вышла плохая жена. Так зачем тебе… — Я пришёл к тебе как к Учителю. И как… Как к другу. — О, так мы были друзьями? — Чу Ваньнин наконец-то взглянул на него. — Ты всем друзьям отсасываешь? Ах да, и с той шлюхой вы были друзьями. Её ты тоже иногда навещаешь? — Она уехала в Таиланд. — Да, подходящее место… — Перестань. — Тебе не плевать, что я говорю?.. — Мне не плевать на тебя, а ты… ты же… ты пытаешься себя убить. — Ну и что? Мо Жаню хотелось уже не выть, а орать. Почему, почему он не предвидел этого? Ведь человек, чьей силе он поклонялся, на деле был таким хрупким и ранимым. Может, и сила, и талант сквозили из тех трещин, которыми всё сильнее покрывалась его ледяная оболочка. Мо Жань помнил, как тяжко Чу Ваньнин переносил зимы, помнил тот рождественский кошмар с приступом галлюцинаций… Помнил, как думал — он без меня пропадёт. И пропадает же! Как он мог оставить в одиночестве своего Ваньнина, будучи неоднократно свидетелем его срывов? А Сюэ Мэн куда смотрит, сраный фанатик? Очки протереть забыл? Не вчера же всё это началось. Как липнуть к Учителю, так он первый… А другие люди? Где в жизни Ваньнина другие люди, почему никто не пришёл раньше? ПОЧЕМУ ОН САМ НЕ ПРИШЁЛ РАНЬШЕ?! — Ты идиот? — сказал Мо Жань наконец, подавив в себе волну паники. — Если с тобой что-то случится, я не смогу… — Чего ты не сможешь? — с нажимом спросил архитектор. Мо Жань моргнул и ответил прямо: — Жить. Чу Ваньнин как-то неестественно, театрально рассмеялся. — Убирайся. Я больше не хочу слышать всякую сопливую чушь. Ты мне постоянно говорил… подобные вещи. Эта болтовня… я и не придавал ей никакого значения, но… знаешь, это надоедает. — Ваньнин… — Ты уйдёшь или нет?! — Нет. Чу Ваньнин, не меняясь в лице, взял со стола нож с засохшей коркой чего-то неопределимого и направил Мо Жаню в грудь. — Я сказал, оставь меня в покое. О, вот как. Мо Жань усмехнулся, крепко взял его за запястье и прижал лезвие к своей шее. Архитектор замер. — Ну, режь, — подбодрил его Мо Жань. — Другого способа от меня избавиться у тебя нет. — Отпусти меня! — рявкнул Чу Ваньнин так, что Мо Жань от неожиданности и звона в ушах разжал пальцы. Архитектор помедлил, посмотрел на нож и приставил его себе к горлу. — У меня есть способ от тебя избавиться, — произнёс он, чуть вжав лезвие в кожу. — Мне, в отличие от тебя, и правда нечего терять. — Это дешёвая манипуляция, я на такое не поведусь. — Серьёзно? — архитектор сильнее нажал на нож. — Не… не делай так. — Уходи. — Нет, но… — Мо Жань начал волноваться, потому что дешёвые манипуляции Чу Ваньнина вообще-то действовали на него отменно, и сам Чу Ваньнин прекрасно это знал. — Уходи! — по коже вниз потекла тонкая струйка крови. — Не делай так… — Уходи, — в который раз сказал Чу Ваньнин. И Мо Жань на ватных ногах побрёл к двери.***
Блядь. Блядь. Блядь. Это, конечно, интриги Сюэ Мэна, которого пора бы уволить и отправить к папаше в Пекин. Оставаться с одной только Е Ванси, конечно, ещё хуже, чем делить офис с ребёнком, который лезет в его жизнь, но… Архитектор сел за рабочий стол, посидел немного, глядя в монитор, и уронил голову на скрещенные руки. Мо Жаню будет его жаль, конечно. У Сюэ выросли такие добрые мальчики, но не лучше ли им обоим направлять усилия на достойные того объекты, Сюэ Мэну завести друзей или чаще видеться с родителями (любым составом родителей), Мо Жаню окружить заботой жену, а его оставить спокойно умирать в собственном аду? Ну, зачем, зачем, зачем… Может, рассказать Мо Жаню, «как до этого дошло» на самом деле? Но нет, Чу Ваньнин представил себе его побледневшее лицо, его полный отчаяния взгляд и понял, что не сумеет признаться, даже если только это заставит Мо Жаня оставить его. И что тогда делать? Чу Ваньнин услышал громкие голоса за дверью. Один из них явно принадлежал Мо Жаню. Вот чёрт, этот сумасшедший мальчишка сцепился с его соседями… — Мо Жань, да какого хрена? — крикнул он из окна и только потом увидел, что тот спорит не с соседями, а с полицией. Час от часу не легче. Архитектор выругался ещё раз и выбежал наружу. — Простите, какие у вас претензии к этому молодому человеку? — резко спросил он того из полицейских, который разговаривал с Мо Жанем, такого же молоденького, с простым, покрытым прыщами лицом. — Нам сообщили, что у вашего дома несколько часов дежурит подозрительный мужчина. Чу Ваньнин внимательно посмотрел на Мо Жаня, гадая, что в нем такого подозрительного. Ну, подумаешь, человек в чёрном и с низко надвинутым капюшоном сидит на крыльце… Да так вся молодёжь одевается! Эдак придётся арестовывать целые университеты! — А где написано, что запрещено… — возмущался Мо Жань, но Чу Ваньнин, вспомнив о своём статусе короля скандала, перехватил инициативу. — Для того, чтобы вы приехали по такому нелепому поводу, звонок должен быть из престижного района, так ведь? — желчно спросил он. — В бедные районы вас ни на побои, ни на угрозы убийством не дождёшься… Мо Жань, иди в дом, концерт окончен. Там поговорим. Что так смотрите? Это мой друг, мы поссорились. — Вы уверены, что будете в безопасности? — Если кто и не в безопасности, то он. Слушайте, это наше личное дело. Если хотите покопаться в чужом грязном белье — я в запое, ясно? Это всем вокруг известно. Он пришёл меня вразумить, мы поругались, я его прогнал, он решил, что я сам себе враг. Можете продать эту историю каким-нибудь скандальным блогерам. Полицейские переглянулись. На лицах у них читалось что-то вроде «эти богачи ведут себя не лучше последних пропойц с окраин». — У вас порез на шее. — Понятия не имею, откуда он. Я вообще не помню, где был и что делал, так что можете повесить на меня все нераскрытые акты хулиганства, кражи и убийства. Но, пожалуйста, без изнасилований. Не мой конёк. — Не садитесь пьяным за руль, — на всякий случай сказал полицейский постарше, глянув на него с каким-то испугом. — Как бы я жил без ваших советов? — поблагодарил его Чу Ваньнин за проявленную заботу.***
— Ваньнин, послушай, я… — но договорить он не успел, потому что архитектор с размаху залепил ему пощёчину. — Как в старые добрые времена, — удовлетворенно заметил Мо Жань. — У тебя в холодильнике есть хоть какая-то еда?.. Впрочем, откуда?.. Если я выйду за продуктами, меня, конечно, встретят запертые ворота?.. — Вообще-то мог сходить и купить вместо того, чтобы пугать моих соседей! — возмутился архитектор, и это тоже было как в старые добрые времена. — Пришлось из-за тебя позориться перед людьми! И хоть он был истощён, смертельно бледен и с зажимом для бумаг в волосах, пламенный его взгляд и взвинченный тон остались прежними. «Я люблю тебя», — чуть не сорвалось с губ Мо Жаня, но он лишь улыбнулся. Не время, он, в конце концов, ещё женат. А глаза неприятно защипало. Главное его опасение не подтвердилось. Ваньнин, конечно, довёл себя до ужасного состояния, однако… Дикий кот растерял ослепительный блеск своей белоснежной шерсти, но когти у него всё так же заточены, как сабли.***
Сун Цютун проснулась, когда он уже устроился рядом, и спросила: — Где ты был? — Виделся со школьными друзьями. Она не забрасывала его сообщениями и не особенно осведомлялась о планах. Мо Жань полагал — это потому, что ей плевать. — Выглядишь довольным, — заметила она, хотя в темноте было не разобрать. — Да, отлично прошло. Думаю возобновить общение… с ними. Мотра сонно чмокнула его в щёку и снова уснула. Её длинные волосы змеились по подушке. Мо Жань лежал, глядя в потолок, и думал, что, наверное, всё станет ещё сложнее, но главное… Чу Ваньнин от него так просто не отделается. Не в этой жизни. И эта жизнь обретала смысл.
