Eternal Lullaby : 3
2 июня 2025 г., 22:23
Ne me quitte pas
Je ne vais plus pleurer
Je ne vais plus parler
Je me cacherai là
À te regarder
Danser et sourire
Et à t'écouter
Chanter et puis rire
Laisse-moi devenir
L'ombre de ton ombre L'ombre de ta main
L'ombre de ton chien
Mais
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Ne me quitte pas
Jacques Brel — Ne me quitte pas
***
Дождь лил так, что очертания деревьев в саду были почти не видны, растворялись за ним, плыли тёмными пятнами акварели по сырой бумаге. В доме пахло плесенью, сырой землёй, сигаретным дымом и сандалом — Чу Ваньнин перед его приходом распереживался из-за жутких здешних запахов и сжёг палочку благовоний, отчего стало только хуже. Мо Жань, периодически кашляя от этого густого дыма и чихая от пыли, освободил подоконник и протёр окно, так что теперь можно было любоваться видами. Если бы было, конечно, чем любоваться — акация засыхала, яблони набрали цвет под самые заморозки и теперь раздумывали, стоит ли вообще цвести. Заброшенный сад казался тоскливым и больным. Чу Ваньнин отчётливо, с преувеличенной зоркостью параноика видел разруху и запустение вокруг себя. Каждая высохшая ветка служила лишь подтверждением, что жизни его больше не суждено цветение. Но Мо Жань так не считал.***
— Что за веник ты притащил? — Так будет хоть немного веселее. — Они завянут. — Куплю новые. Букет пионов быстро потерял свежесть, нежные лепестки покрылись коричневыми — трупными — пятнами, свернулись. Какое издевательство. Чу Ваньнин старался не смотреть на него, пока Мо Жань не пришёл вновь, с новым букетом, пакетом губок и тряпок, и ещё одним пакетом — с продуктами. Вкус был только у той еды, что готовил Мо Жань. Свет был лишь из тех окон, что Мо Жань распахивал. Жизнь проживалась лишь в те дни, когда он появлялся в дверях, не дождавшись приглашения — Учитель, я вхожу. Как будто он мог застать здесь что-то, чего не ожидал. Пф! Здесь только мусор, плесень и человек, изо всех сил делавший вид, что не ждал его возвращения, что этим визитом даже недоволен. Да человек ли? Призрак в белых одеждах и с забранными зажимом для бумаг волосами. Сопротивляться было легко. Не есть, не засматриваться, не соприкасаться пальцами, плечами и коленями, а соприкоснувшись — отскакивать в панике. — Ты меня ненавидишь? — спрашивал Мо Жань, когда случалось так. И… Чу Ваньнин не сразу стряхивал его руку с плеча и допивал терпкий бульон, потому что сталкиваться с полным отчаяния взглядом было ещё сложнее. Мо Жаню не к лицу было отчаяние. И жуткий этот дом, и пробиравший до костей холод, и жалость к человеку, вовсе её не заслуживавшему, ему тоже не шли. Чу Ваньнин просил его уйти каждый раз, а когда Мо Жань не приезжал через два дня — или попросту задерживался в пути — ожидание становилось невыносимым. Проще было не ждать, но Мо Жань научился причинять подлинные страдания — давать надежду и опаздывать на автобус. Ночами Чу Ваньнин смотрел широко распахнутыми глазами в потолок, призывал видения, мокрые чёрные пряди, сковывающие по рукам и ногам, гнилостное дыхание, обтрёпанные белые шелка... Учитель, зловещий двойник, мама, хоть кто-то... но никто не являлся. Никто не подсказывал ему, что делать. Ни у кого не нашлось ответов. При мысли, что стоило бы рассказать Мо Жаню о своих приключениях, Чу Ваньнин испытывал желание умереть — в конце концов, человеческая плоть хрупка, а Мотры, на туфли которой можно выблевать коктейль из таблеток, в его жизни уже нет. И раз судьба не была к нему милосердна, нужно брать всё в свои руки. Но при мысли, что мальчик явится с цветами и найдет его труп… Мальчик приходил с цветами и находил его живым. И даже с чисто вымытой головой. Чу Ваньнин решил, что нужно держаться бодрее, чем то было на самом деле. Может, Мо Жань решит, что дела не так уж плохи, умерит пыл и перестанет сюда таскаться. Да?..***
Дождь лил и лил. Чу Ваньнин о чём-то задумался — стоял возле окна, обняв себя руками, но, кажется, даже в окно не смотрел. И Мо Жаню так хотелось поцеловать его в затылок — не в шею с торчащими позвонками, нет, в затылок, в макушку, поцеловать прядь волос, как когда-то делал и сам Ваньнин по отношению к нему… Мо Жань ценил его маленькие, несмелые «нежности» больше всего на свете, они стоили того, чтобы жить, каждая из них. Теперь их не было. Мо Жань знал, что будет непросто. Но думал он, что непросто будет только с самим Чу Ваньнином. А вот себя Мо Жань переоценил. Сломался он, когда пришёл к Чу Ваньнину после уговоров брата, теперь же смиренно шествовал сквозь ад. Но что теперь сетовать и жаловаться на жизнь? Учитель подпустил его ближе, вот что важно. Он выдохнул, завязал пакет с мусором, отнёс к дверям — пусть стоит с десятью своими товарищами, и вернулся обратно. — Если дождь не кончится до утра, я могу остаться? — Что ты скажешь жене? — спросил Чу Ваньнин вместо ответа. — Скажу, что остался у друга. Наверное, это звучит, как будто я школьник и отпрашиваюсь на ночёвку к однокласснику, но… она именно так ко мне и относится. И я же ей не вру… строго говоря. — Я сомневаюсь, что она не догадывается. — Мы не делаем ничего предосудительного. Вымыть окна — не преступление. Чу Ваньнин посмотрел на него — или сквозь него — и промолчал, так что Мо Жань, не получив однозначного отказа, пришёл к выводу, что его принимают как дорогого гостя. Иначе бы он уже мок под дождём с подбитым глазом. В его отсутствие Чу Ваньнин, о чудо, почистил ванну. Вряд ли это сделал Сюэ Мэн — тот отдраил бы до блеска всё вокруг в приступе своей мании уборки. Мо Жань представил, как Чу Ваньнин, разумеется, без перчаток, засучив рукава и раздражённо откидывая с лица надоедливые пряди волос, тёр эту несчастную ванну. Представлять подобное тоже было невыносимо больно. Этот человек не должен заниматься такими глупостями! Наверное, на руках у него сыпь от чистящих средств, розовые пятна на бледной впросинь коже. Нужно посмотреть повнимательнее… он же не будет пользоваться кремом для рук. И ненавидит перчатки. Мо Жань приезжал на «Алый лотос» не ежедневно, и его мучила и разлука, и встречи. Без Чу Ваньнина существование его нажимало на кнопку off. С Чу Ваньнином он прибирался, готовил, говорил сквозь такую боль, какой не испытывал и в первые дни после их расставания. Эту боль вызывала вынужденная, избирательная немота. Мо Жань боялся задеть Чу Ваньнина словами любви, которые словно пузырились на губах кровавой пеной, но звука не обретали. К чёрту те подозрения в измене — теперь он был ещё и женат, и унижать Чу Ваньнина уверениями в любви было низко. Ах, это всего лишь жена. Я с ней всего лишь живу и сплю в одной постели, завтракаю и ужинаю, обсуждаю бюджет. Это же несерьёзно, милый. Мо Жань думал, что мог бы сказать так — ты больше, чем бывший любовник, ты мой Учитель, мой смысл жизни, и даже если я… Вот в чём беда. Чу Ваньнин безжалостен к себе и другим. Для него нет «даже если». И Ваньнин никогда бы так не поступил — не стал бы жить на два дома. Мо Жань вспоминал те сообщения с форума, которые показала ему Мотра. Чу Ваньнин называл себя грязным извращенцем из-за этих людей, не стоивших и его мизинца. Они же ничего не поняли, ничего. Уроды. Мо Жаню, в школьные годы нешуточно дравшемуся только с Сюэ Мэном, и то разок, хотелось избить их всех до кровавых соплей. Мало, мало они получили, а ещё жалуются!.. Прикасался ли Чу Ваньнин к другим после того, как прогнал его? Да. Прикасался. Прикасались к нему. Мо Жаню не хотелось бы ни от кого слышать этих историй, узнавать их лица, думать, видел ли, знает ли он этих людей — или одного лишь человека… Их, неизвестных, запятнавших его святыню по его вине, по его глупости, Мо Жань мог только ненавидеть. Он утащил с «Алого лотоса» кое-что явно женское, однако пахшее ЕГО телом. Новые вещи, красивые, но вульгарные. Это был акт не фетишизма, а самоистязания. Может, если б Мотра обнаружила в его кармане это голубое вышитое недоразумение, всё было бы гораздо проще, но Мо Жань даже не подумал о подобном. Он вдыхал запах, обвивал нелепым куском ткани свою шею, думал о том, для кого Ваньнин это надевал, пытался представить голубую сетку на истощённом бледном теле, теперь не имевшем сил даже весомые оплеухи раздавать. Как они смели его трогать?! Как они смели его трогать, не видя, что с ним творится? Или ОНИ и довели его до подобного?! Что они сделали, что они с ним сделали?! Что они сделали, пока рядом не было его пса? Не преданного — предавшего… Прикасались к нему — а Мо Жаню теперь этого почти не позволялось. Мо Жань метался демоном в пентаграмме — между чувством вины, ненавистью, болью, жалостью и какими-то кошмарными, извращёнными желаниями, которые отгонял с ужасом и стыдом. И он всё ещё был женат. А на дверце шкафа всё ещё висела та белая тряпка в багровых потёках, и Мо Жань боялся её беспокоить, потому что знал — если снять её оттуда, расправить, отряхнуть, проследить пальцами пожелтевшую вышивку… всё, о чём Чу Ваньнин молчит, потребует расспросов. Мо Жань решил экономить силы. Пока рано, пока нужно привести в порядок дом, следить за тем, чтобы Ваньнин хоть что-то ел. «До просветления носи воду, руби дрова», протирай пыль, туши говядину… И прочее. Но лил, будь он проклят, самый сильный за последние пять лет дождь, в лужах поднимались пузыри, было объявлено штормовое предупреждение, и впервые за долгое время Мо Жань остался на «Алом лотосе» ночевать. Утром он собирался заехать домой, чтобы переодеться и привести себя в порядок. Мо Жань не знал, снилось ему это или было взаправду, но, когда он проснулся от какого-то шороха, сквозь ресницы увидел Чу Ваньнина. Тот сидел, как прежде, на полу возле дивана, лунный свет вырисовывал его профиль, как рисовал совсем недавно и сам Мо Жань, посмеиваясь в ответ на возмущения. Чу Ваньнин смущался, видя свои портреты, и ругал Мо Жаня за то, что тот вечно всё приукрашивает. «Вовсе не такие у меня глаза! И губы у меня другие». На «Алом лотосе» хранилось столько воспоминаний… и все тонкие чернильные профили на дорогой рисовой бумаге шипели «никогда». Наверное, Чу Ваньнин той ночью ему приснился. Чу Ваньнин, впрочем, действительно ему приснился — подставлял его пересохшим губам худую шею, а цепь на его лодыжке звенела при каждом движении. Мо Жань проснулся, чувствуя себя самым мерзким и гадким человеком на свете, но таковы были его чувства к Чу Ваньнину. Он никак не мог оставить себе лишь возвышенное покаяние и бескрайнюю нежность — и освободиться от желания обгрызть остатки плоти с этих тонких белых костей. Мо Жань не мог любить, не нуждаясь в ответном чувстве, как и не мог любить, не вожделея.***
Наутро у Мо Жаня ужасно болела голова. — Доброе утро. А тебе разве не нужно на работу? — Блин, я хотел полежать минутку и проспал. Чу Ваньнин откинул назад надоедливую прядь волос и подвинул чашку в его сторону. — Я сварил кофе. Я надеюсь, чашка достаточно чистая. — Спасибо. Она… чистая, да. Я её вчера мыл. — Я пил из неё. После этого. — Так на чашке след твоих губ? — нервно улыбнулся Мо Жань. — Это… непрямой поцелуй? — Чёрт! — Чу Ваньнин потянулся к чашке, но Мо Жань отодвинул её подальше. — Нет, стой, я… не трогай! Я хочу пить кофе из этой! Архитектор перестал метаться, но припечатал: — Дурак. — Ох, Ваньнин, ну я же… я пошутил. Глупо вышло, прости меня, — Мо Жань сделал глоток; кофе был невыносимо крепким. — Я… Ваньнин, слушай, если б мне было плевать, я бы не пришёл. Правда. Ты… ты мне… ты мне дорог… — Дорог! — желчно повторил архитектор. — Допивай… впрочем, можешь вылить, наверное, он дерьмовый… и уходи. Ну, началось. Но и Мо Жань сдаваться не собирался. Не впервой. Эти их разговоры шли по отработанной схеме. — Ваньнин, прости меня. Нет, я… не то говорю. Я знаю, что простить меня ты не сможешь. Но, пожалуйста, позволь мне хотя бы… — Заткнись, а? — резко прервал его Чу Ваньнин, и волосы опять упали ему на лицо. — Ты сам-то не думал, каково мне тебя видеть?! Ты думаешь… я ничего не чувствую, я, по-твоему, дерево? Твою мать, Мо Жань!.. Уходи, уходи, хватит надо мной издеваться! У тебя всё хорошо, оставь меня сейчас, прямо сейчас, пока я не… Он замолчал и резко отвернулся. Но теперь он проговорился. Почти проговорился. — Пока ты — что? — подбодрил его Мо Жань, и сердце его отчего-то заходилось в безумном ритме. — Хватит. — Скажи мне. Пожалуйста, Ваньнин, расскажи мне хоть что-то. Что ты чувствуешь, о чём ты молчишь, что случилось? Ведь это… я должен… я должен принять последствия того, что сделал. И после этого я смогу жить дальше, потому что моя жизнь будет посвящена… как… как это называется… — Искуплению? — подсказал архитектор, не глядя на него. — Мо Жань, это плохая цель жизни. Я для тебя не хочу такого. — Почему ты за меня это решаешь?.. А если я сам… блин, да ты и раньше всё за меня решал! Чем мне заниматься, о чём мне думать, что мне говорить, где мне жить, как мне одеваться, как мне трахаться с тобой! Ты хотя бы раз спросил меня, чего я хочу? А я хочу только… Архитектор не дал ему договорить. — Мо Жань, я не заставлял тебя жениться на Мотре. И, может быть, это был единственный выбор, который ты совершил себе во благо. Мо Жаню так хотелось его обнять, человека, состоявшего сплошь из острых углов, припасть к его ногам, опустить голову ему на колени… Он отдал бы за это не одну жизнь, а тысячу жизней, тысячу тысяч жизней. Но у Мо Жаня имелась лишь одна, единственная, которую, по мнению Чу Ваньнина, он должен был прожить без прощения, искупления и любви. Чу Ваньнин не лгал. Он вообще был, если подумать, потрясающе честным. И если он говорил «я хочу, чтобы ты был счастлив» — он искренне, всем сердцем этого хотел. — Кофе… очень вкусный, — хрипло сказал Мо Жань в повисшей тишине. — Врёшь. Я даже кофе не могу сварить. Вообще нихрена уже не получается. Мо Жань не знал, что ответить. Взглянул на часы и понял, что не успеет заехать домой, чтобы переодеться. Впрочем, вид у него был не такой уж помятый.***
Занятие прошло плохо, но Мо Жаню было плевать. Он думал только о Ваньнине, только о нём, о бескровных губах, едва не выдавших что-то важное. И, пока он проверял мастерскую прежде, чем запереть её до завтрашнего утра, в дверь заглянула одна из учениц старшей группы. Родители называли её Лин-эр, — кажется, Чэнь Лин. Визуально Мо Жань её запомнил сразу — она была обвешана всякой мелкой плюшевой… ерундой. И носила очень неудобные узкие платья. Почему родители не покупают ей нормальную одежду? На рынке полно просторных футболок. — Наставник Мо! — Да? — Я хотела вас спросить… — она замялась, немного покраснела, и на Мо Жаня накатило раздражение. Вот же напасть! Ну, что она переминается с ноги на ногу? Он опоздает на автобус, а следующий через полчаса. Ваньнин целых полчаса будет думать, что и правда смог его прогнать! — Наставник Мо, вы же совсем не любите вашу жену… Он даже не сразу понял, что она сказала. Какой-то бессвязный набор звуков. Кого?.. — Наставник Мо, мне кажется, вы несчастны в браке, — продолжила девочка, чуть осмелев. — Может быть, вам нужен кто-то… с кем вы могли бы поговорить? — Мне есть с кем поговорить, Чэнь Лин, спасибо. Она пыталась сказать что-то ещё, увязалась за ним на остановку, но Мо Жань сбежал. На «Алом лотосе» не было девочек с дурацкими вопросами. Что она к нему пристала?! — Такое чувство, что тебе ночевать негде, — отозвался Чу Ваньнин, сидевший за компьютером в позе креветки, подтянув колени к груди. — Вот выставит меня Цютун, и ты от меня точно не отделаешься. Ты даже к обеду не притронулся! — А, я про него забыл, с утра я ездил на комиссию по набережной, потому что одна гадкая девчонка попросила меня помочь с авторским надзором и прочим, и… насильно затащила меня в лапшичную. Мо Жань, я не голоден. Я так ужасно выгляжу, что меня скоро начнут бесплатно кормить уличные торговцы. Не пропаду. — Разогреть или приготовить свежее? — Мо Жань стоически проигнорировал упоминание о какой-то девице. Везде они. — Мо Жань, в самом деле… не суетись. Я съем холодное, когда захочу. — Оно к тому времени стухнет! А я старался, между прочим. — А стоило ли? — Дай, я… я купил тебе резинку для волос. — Я всё равно их обрежу. Зачем тратиться? — Ваньнин, это резинка для волос. Она стоит дешево. А пока ты не придумал, какую хочешь стрижку… Мне нравилось, когда у тебя была такая, подлиннее… — Мо Жань попытался собрать его волосы, но архитектор дёрнулся в сторону и шлёпнул его по руке. — Да нахрен их! Отстань от моих волос. И… и от меня. Мо Жань, прошу тебя… не приезжай больше. — Но тебе нужна помощь… — Ты… делаешь только хуже. Если хочешь мне помочь… держись подальше. — Ты правда больше не хочешь меня видеть? — Мо Жань, у тебя есть жена… — Я разведусь. — Нет. — Я понимаю… и понимаю, что ошибся. Ты говорил, что не согласен быть вторым… не хочешь делить меня с кем-то. Я… не стану унижать тебя. Но, если ты хочешь, я разведусь и мы начнём сначала. Вообще-то Мо Жань не собирался этого говорить. Но утром он увидел проблески надежды, лучики средь грозовых туч. Или он ошибся, надумал лишнего?.. — Я не буду тебя делить ни с кем, потому что я не хочу тебя больше. А вот теперь Чу Ваньнин лгал, да так беспомощно… Язык его и глаза были друг с другом не в ладу. Глаза его впивались в Мо Жаня, словно Чу Ваньнин верил, что тот всё же уйдёт, и желал напоследок запомнить как можно больше. Широкие брови, несколько выбившихся волосков, растерянный взгляд, щетина… Больше не ребёнок, но того хуже — молодой мужчина, цепляющийся за изжившее себя юношеское увлечение. — Повтори это… Нет, скажи, что больше не любишь меня. — А разве я когда-то говорил, что люблю? — откликнулся Чу Ваньнин, зная ответ и сам. — Нет. Но и не говорил обратного. Скажи, что не любишь меня, и я уйду. Чу Ваньнин посмотрел на него и промолчал. — Скажи, — настаивал Мо Жань. — Скажи, скажи, что больше меня не любишь! Чу Ваньнин снова не ответил. И Мо Жань сорвался. Он орал так, что, наверное, было слышно соседям — удивительно, что на сей раз они полицию не вызвали. На следующий день у него саднило горло от этих криков. И орал он только одно — скажи, скажи, скажи, что не любишь меня. Когда он выдохся, Чу Ваньнин поднял на него глаза и тихо ответил: — Не могу. И Мо Жань снова остался на ночь. Даже дождь не служил им оправданием. Просто крики перешли в рыдания, потом Мо Жань не нашёл в себе сил уйти, а Чу Ваньнин не нашёл в себе сил его прогнать. Весь вечер, натыкаясь друг на друга в извилистом змеином теле «Алого лотоса», они отводили глаза. Мо Жань постеснялся выйти из ванной в одном полотенце на бёдрах и снова натянул несвежую футболку. Почему-то ему казалось, что так запросто уже нельзя. Чу Ваньнин зябко кутался в халат. «Я не могу сказать, что не люблю тебя». Утром Мо Жань на скорую руку приготовил яичницу с тостами — Чу Ваньнин отпустил какую-то едкую шутку об американском образе жизни и светским тоном спросил, как обстоят у Мотры дела с готовкой — видимо, чтобы побольнее уколоть и себя, и Мо Жаня, содрать корку с едва затянувшейся ссадины. Но они завтракали вместе, как прежде, и у Мо Жаня слёзы стояли в глазах. Он был благословен способностью легко и часто плакать — может, оттого постигшее его горе и не убило его бренную оболочку. Только где-то на «Алом лотосе», среди хлама, обрывков бумаги, лакированных ботинков и прочего осталась часть его души, неспособная ни согреть Чу Ваньнина, ни утешить, но… Но вот Мо Жань только здесь и сейчас чувствовал себя целым. Чу Ваньнин сказал «не надо», когда Мо Жань коснулся его руки, но отдёрнул её не сразу, и несколько секунд Мо Жаню было позволено чувствовать кончиками пальцев этот живительный холод. — У тебя веки красные и опухшие, посмотри на себя. Вот опять я расстроил тебя вчера… Ну, стоит ли оно того? — Да, — твёрдо сказал Мо Жань.***
Мо Жань сходил с ума и прекрасно это осознавал, что, конечно, ставило под сомнение его безумие. Теперь уже каждый день после работы он ехал на «Алый лотос» и только потом домой. Иногда он ночевал у Чу Ваньнина. Мотра, наверное, думала, что у него насыщенная жизнь. Мо Жань думал, что она так думает. Но Мотре начали говорить, что молодой муженёк ей изменяет. Мол, видели его с букетом цветов в автобусе, едущем в пригород. Куда это он направлялся, а?.. Она вскидывала брови и уничтожала доброхотов одним взглядом, но нестыковки (Мо Жань путался в именах этих своих воображаемых «друзей»), явная ложь, цветы и ночёвки неизвестно где складывались в единую картину. Мотра сомневалась, что муж завёл интрижку на стороне. Ничего нового. Никого нового. Корни этой проклятой яблони проросли слишком глубоко.***
Страшно сказать, но Мо Жань начал находить в этих мучениях какое-то странное, больное удовольствие. Он и прежде мечтал заботиться о Чу Ваньнине — тот мало ему позволял, а в ответ душил опекой, как тревожный родитель, и их любовное неравенство обретало иногда привкус инцеста. Теперь Чу Ваньнин гнал его на словах, но ничему не препятствовал. Мо Жань ездил на «Алый лотос» не из чувства долга. И не вина звала его туда. Его тянуло к Ваньнину, даже к этому или особенно к этому Ваньнину, со страшной силой. Он летел туда, как на крыльях, парил по дому, словно птица, с радостью отмечал, как с каждым днем становится чище и светлее. И его радовало, что Ваньнин снова стал заботиться о своей внешности — по меньшей мере, зажим для бумаг куда-то делся. Осунувшееся его лицо — страшно смотреть — всё же не лишилось той красоты, которая рождается не в гармонии черт, не в здоровье или благополучии, а существует сама по себе, вопреки болезням, возрасту, времени и обстоятельствам жизни. Мо Жань однажды не удержался и тронул губами его висок, но Чу Ваньнин влепил ему пощёчину с криком — со мной-то ты можешь обходиться как со шлюхой, но жену обманывать не смей. Жене было, что сказать по этому поводу. — Мо Жань, — и никаких тебе уменьшительно-ласкательных обращений, а значит, дело серьёзное. — Расскажи мне, как он. «Дело серьёзное» было поздним вечером, и он полагал, что жена уже спит, а потому не успел нацепить маску недоумения — мол, какой ещё «он». — Ужасно, но я… Блин, Цютун! Она села, обхватила колени руками, и в темноте привычно казалась ему похожей на большую пушистую кошку. Мо Жань думал, не выпустит ли она когти ему в горло, но говорила она мягко и спокойно. — Я знаю, что ты ездишь к нему, а не к каким-то дружкам. И подозреваю, что ты там не очень-то развлекаешься. Рассказывай, я не буду устраивать сцен. — Он болен. Депрессия или… что-то подобное. У него были проблемы, но не такие… Я не могу его так оставить. Я… он так старался ради меня и… — Или доводит себя до такого состояния, чтобы вызвать у тебя сочувствие. Что, впрочем, тоже признак психического заболевания, — Мотра, как всегда, мыслила ясно и здраво. — Он не псих, он… Цютун, я знаю, ты считаешь его подлецом и манипулятором, но всё плохо. Ему плохо. А ведь это я разбил ему сердце. Я так злился на него… я злился на него, понимаешь? Даже, наверное, ненавидел. А он всё это время жил… вот так. Из-за меня. И если он умрёт там… один… я буду убийцей. — Мо Жань, человек сам выбирает, как пережить расставание с партнёром. И если он выбирает саморазрушение, это его путь. — Ты говоришь… об обыкновенных отношениях. А у нас было всё иначе. — Да, помню я ваши необыкновенные отношения, — хмыкнула Мотра. — Напомни, какого ты пола? — Я мужчина, не заметила? — Просто спасение любовью — это женский экстремальный вид спорта. Займись скалолазаньем или мотогонками. И легла спать. Мо Жань совершенно не понимал эту женщину. Как не мог он до конца постичь архитектуру сомнений, странностей и страданий Чу Ваньнина, так и Сун Цютун оставалась для него загадкой, а уж дальнейшие её поступки и решения окончательно всё запутали. Но разница была существенная: искать отгадку он вовсе не собирался. А блуждать в лабиринтах, понастроенных Чу Ваньнином, готов был до самой смерти и даже после.***
Так вскоре, душным вечером, Мо Жань появился на пороге «Алого лотоса» со спортивной сумкой на плече. Вещей у него было мало, да и переезжал он будто не «насовсем», а «пока Ваньнину не станет лучше». Сделка с совестью и женой успешно состоялась. — Я поговорил с Мотрой, — торжественно сообщил он. — О чём? — Чу Ваньнин сделал шаг назад, пропустил его и, не зная, куда деть руки от волнения, туже затянул узел на поясе халата. — Ну… обо всём. О нас. Рассказал, в каком ты состоянии. Она сказала, что поделом тебе, но потом она… сказала ещё, что, если я правда считаю ситуацию опасной… — Ближе к сути, — оборвал его Чу Ваньнин. — Я временно переезжаю к тебе. Чу Ваньнин открыл рот, закрыл, подумал и махнул рукой — что с тобой делать.***
Через несколько дней Мо Жань решил протереть пол под диваном и обнаружил завалившийся за него листок бумаги. — Смотри, что я нашёл. Чу Ваньнин вгляделся в надпись. — Купон на заветное желание? Ты так его и не использовал. А я-то считал, что придумал такой замечательный подарок. — Мне было нечего пожелать. Мы были вместе. Мое желание и так было исполнено. А теперь… если я пожелаю, чтобы всё было по-прежнему… или чтобы ты позволил тебе помочь… чтобы мы снова… — Нет. Нет. И нет. И жене ты обещал другое. — Тогда он бесполезен, — Мо Жань надорвал купон, но тут Чу Ваньнин его остановил. — Ну, может, ты что-нибудь ещё придумаешь? — А что толку? О чём бы я ни попросил, ты или откажешься исполнить, или сделаешь это вопреки своему желанию. Тогда зачем мне это? Я разве пришёл мучить тебя? — А зачем ты пришёл? — Я пришёл тебя спасти. — Идиот. — Слепи мне пельмени, — вдруг сказал Мо Жань. Больше ничего ему в голову не пришло. — Пельмени? — переспросил Чу Ваньнин изумлённо; тонкие брови его взлетели вверх. — Да, как тогда, когда я болел… — А если они будут невкусными? — Даже если они будут невкусными. Даже если это будут самые ужасные в мире пельмени! Я… — Ты пришёл не меня спасти, а себя погубить, Мо Жань. — Почему ты так говоришь? Слова ничего больше не значили. Чу Ваньнин нервничал, ронял фарш на пол, лепил пельмени криво-косо и, в конце концов, выгнал Мо Жаня в сад, чтобы тот на него не пялился. Потом позвал обратно и поставил перед ним тарелку расползшихся комков с вылезающим наружу мясом. Всё это безобразие плавало в бульоне среди зелени. И Мо Жань снова не выдержал. Он сидел над тарелкой пельменей и рыдал, задыхаясь и роняя слёзы в бульон, оттого, что как прежде, действительно, уже не будет. И это он всё испортил. Он. Это из-за него его любимый человек, его божество, солнце его жизни… — Вряд ли они настолько невкусные, — тихо сказал Чу Ваньнин. Мо Жань не мог ему ответить. — Вернись к жене, ладно? — Чу Ваньнин вдруг невесомо погладил бывшего любовника по волосам. — Ничего со мной не случится. А с тобой случится. Ты же со мной ревёшь по расписанию, сутки через двое. Как я могу на это смотреть спокойно? — Я люблю тебя, как ты не понимаешь! — провыл Мо Жань. — Я не могу, не могу без тебя жить! Без этих пельменей, без твоих рук, даже без ругани твоей жить не могу, не хочу и не собираюсь, слышишь?! — Любить можно и на расстоянии. Необязательно лететь на луну, чтобы писать о ней стихи. — Да не могу я!.. — Ешь. Даже если они отвратительны, это какие-никакие калории. Ты похудел. Куда делись твои щёчки, а? Когда явишься к Мотре в таком виде, она меня убьёт. Когда явишься к Мотре. Когда снова меня оставишь. Мо Жань понял, поймал его руку и прижал к губам, но Чу Ваньнин не разрешил большего. — Ешь, ешь.
