Eternal Lullaby : 4
8 июня 2025 г., 13:09
I hear your heartbeat, heartbeat, heartbeat Playing with my mind Oh, I need you wrapped around me Just like I be on a veilBut now I'm only lonely, lonely Holding on to you Oh, I need you back here with me yeah I think you want it tooNow I feed you with a new emotion Heal you when you cry I'll be your loving doctor of the night
Modern Talking — Do You Wanna
***
Чу Ваньнин спал. Волосы его закрывали лицо, и Мо Жань не удержался, осторожно отвёл их. Спящий этот человек выглядел таким беззащитным и хрупким, каким и был на самом деле. Мо Жань никак не мог на него насмотреться за все те дни, что они провели не вместе. Глупый он, глупый, хоть и знает столько всего. Вечно твердит, что стареет, что некрасив… «Не смотри на меня!» — кидает он, выходя из ванной, и плотнее запахивает халат. Выгоняет Мо Жаня, если на работу они собираются одновременно — а прежде Мо Жань любил смотреть, как он перед зеркалом застёгивает рубашку… «Не смотри на меня!» — сколько же за этим стыда и боли, и лишь теперь Мо Жань понял, что никакое то было не кокетство. Но что же делать, если он и сейчас, с тёмными подглазьями и запавшими щеками, такой, что перестать на него смотреть — преступление? Щёки дело наживное, а красота — в очах влюблённого. Мо Жань провёл пальцами по остро выпирающей скуле. Ещё секунду, ещё мгновение, спи, позволь мне тебя ласкать. Интересно, вдруг подумал Мо Жань, в ту, первую ночь, впервые же испытав, какой болезненной и жестокой может быть страсть, заснул ли он хоть на пару часов? Вот так — свернувшись клубком на краешке кровати? Или лежал на спине, смотрел в потолок, и слёзы, которых он всегда смущался, неумолимо текли к вискам? Мо Жань ужаснулся мысли, что… если взяться перечислять… то не ему из-за Ваньнина, а Ваньнину из-за него столько раз было плохо… с самого начала. Мо Жань вдали от «Алого лотоса», на свою беду, научился думать. Рука его дрогнула. — Что случилось? — спросил его архитектор, не размыкая век. — Я не хотел тебя будить. Прости. — Только не говори, что хочешь ко мне в постель. — Я… а можно? — Нельзя. Что ты делаешь?! — теперь Чу Ваньнин проснулся окончательно и приподнялся на локте. Мо Жань лёг на пол возле его кровати, положил руки под голову и закрыл глаза. — Не выделывайся! Ладно, ложись рядом. Но не лезь ко мне. Мо Жань, сейчас стукну! Не лезь!!! — Спасибо, — прошептал Мо Жань ему на ухо, но потом вежливо отодвинулся и, время от времени просыпаясь, только смотрел на эти чёрные волосы, на острое плечо, на голубые цветы пижамной рубашки. Всё же не стерпел и прижался лбом к его спине. Чу Ваньнин тут же переместился на самый-самый край кровати. — Я тебя люблю, люблю, люблю, — прошептал Мо Жань едва слышно, раз уж адресат его шёпота бодрствует. — Не надо, Мо Жань, — так же тихо ответил ему Чу Ваньнин. — Тебе больше не надо меня любить. До рассвета они оба делали вид, что спят.***
Почти сразу Мо Жань осознал, что снова сойтись, ещё и как «друзья» (чего-чего, а уж дружбы между ними не было никогда), было худшим решением из возможных. Он не понимал, чего хочет от него Чу Ваньнин, потому что, кажется, тот и сам не понимал, чего хочет. Если бы он намеревался выгнать Мо Жаня — для этого имелись действенные методы. Например, выкинуть его вещи. Но Чу Ваньнин вместо этого, если просыпался раньше или просто всю ночь не спал, на рассвете варил кофе, делал сэндвичи — выглядели они так, будто он никогда в жизни прежде не резал хлеб, но всё же… Он много курил, но алкоголем не злоупотреблял, по крайней мере, не пил дома и не являлся пьяным (а на работе при живом Сюэ Мэне вряд ли удавалось глотнуть водки из горла); всё чаще соглашался с тем, что мясо полезнее чипсов из тапиоки. Он был резок и груб с Мо Жанем, часто намеренно задевал его, а Мо Жань упорно лез на остро заточенные колья — раз за разом заводил с Чу Ваньнином разговоры, которые мучили их обоих. Раз за разом. По кругу.***
— Скажи, тебе не хочется вернуться обратно в прошлое? В то время, когда мы ещё только познакомились? — Да я мечтаю об этом. — И… что бы ты тогда сделал? — Я бы не согласился с безумной идеей Сюэ и не взял тебя с собой. Больше всего на свете я хотел бы никогда не встречать тебя. — Но были у нас и хорошие дни. Много хороших дней. — Они того не стоили.***
Чу Ваньнин попросил его больше не тратить деньги на букеты. И не давал выбросить последний из них, пока тот не начал источать тухлый запах. — Я куплю тебе другие цветы! — уверял его Мо Жань, вытаскивая букет из бутылки. — Это же маленький букет. Он дешёвый. — Я хочу эти. Мо Жань оставил в покое цветы и встал перед Чу Ваньнином, как солдат. Мол, выкладывай, что случилось. Чу Ваньнин закатил глаза и выкинул предмет спора сам.***
— Послушай меня. Это я всё разрушил. И я знаю, что обратной дороги нет. Но позволь мне хоть попытаться! Позволь мне заслужить твое доверие, завоевать твою любовь. Я буду с тобой, слышишь? Скажи мне, что мне сделать, чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты уехал. — Кто-то должен быть рядом с тобой. — Мне достаточно, что моим состоянием время от времени интересуется твой брат. — Значит, дело в нём? — Что за чушь? Мне просто не нужно чужое присутствие в моем доме. Не трогай меня, пожалуйста. — Но… — Я, мать твою, попросил меня не трогать! Тебе обязательно все время распускать руки?! — Ты меня ненавидишь? — Нет. — Почему мне нельзя тебя трогать? Я же не… я это делаю не с целью… ну, я… я не такой, мне никогда не нужен был от тебя только секс, я… я хотел… — Мо Жань, я знаю. Я всё равно не должен тебе этого позволять.***
Мо Жань надеялся, что его ночные кошмары на «Алом лотосе» прекратятся, но они стали только страшнее и теперь будто не имели отношения к нему. Этого не было в его жизни. Во сне он видел свои окровавленные руки, его захлестывало чувство чего-то непоправимого, а затем он припадал лицом к коленям человека в белом и смотрел уже на алые отпечатки на его одежде. И когда человек в белом клал ему на затылок лёгкую ладонь, ужас отступал. Этот человек в белом всегда был его крепостью, его каменной стеной… и его тюрьмой. — Бедный мальчик, — шептал Чу Ваньнин, со всем бессердечием ограничиваясь лишь этим касанием. — Тихо, ты не один. Мне тоже снятся плохие сны. Белая заляпанная тряпка так и висела на дверце шкафа.***
— Ты сказал, что переехал сюда временно. У тебя есть жена. Время ещё не истекло? — Я не уеду, пока тебе не станет лучше. — Вот именно. — Ваньнин… — Что?! Я прекрасно себя чувствую. Понятия не имею, что ты там напридумывал. Твоя задача выполнена, вали.***
Когда Мо Жань оставался на «Алом лотосе» один, иногда он зарывался лицом в те вещи, что лежали в корзине для белья — они ещё хранили запах парфюма и тела. И в те, что остались после… встреч Чу Ваньнина с другими. Роскошное ципао почему-то пахло супом. Мо Жань пытался представить Чу Ваньнина в ципао, с густо подведёнными глазами, может быть, с длинной серьгой, но получалось только думать о том, как хреново его любимый архитектор питался, если ему удалось в это злосчастное ципао влезть. Тем, кто смотрел на него в этом наряде, было плевать. Мо Жань не мог думать о них иначе, кроме как о негодяях, подлецах, обманом занявших его место, но так ничего и не понявших. Ненавидеть их было не так больно, как спустить с поводка ревность, дикую, безумную, подобную лесному пожару.***
— Давай куда-нибудь съездим. Куда-то, где всё цветет… Хочешь посмотреть на цветущие азалии? — Я видел это много раз, Мо Жань. Деревья везде одинаковые. А лезть в толпу восторженных идиотов я не настроен. — Может, найдем какой-нибудь особенный парк, где не так много туристов… — Тебя никто на «Алом лотосе» не держит. — Но, может быть, тебе станет лучше, если… — В каком статусе? — Что? — В каком статусе мы поедем? Как друзья? — Да… как друзья… — Мы никогда не были друзьями.***
Лето и Чу Ваньнин плавили Мо Жаню мозги. Если бы он мог, он бы не выходил за дверь «Алого лотоса» никогда, а Ваньнина приковал бы к себе наручниками. Жена? Работа? Мир вокруг? Плевать. Его давняя одержимость перешла в стадию мании. На работе Мотра, островок нормальности в этом океане, иногда светским тоном спрашивала, как дела, и он не понимал, что ей ответить.***
— Мо Жань, чего ты хочешь? Какое «лучше» я тебе задолжал? Чтобы я снова стал тем психом, который тащил тебя трахаться на кухонном столе? Который придумывал извращённые игры одна безумнее другой? Который в пьяном виде гонял через мост по встречной полосе? Ты не можешь принять, что я изменился? И если я таким тебе не нравлюсь — что ж ты неделями здесь торчишь? Оставь меня в покое, вернись к жене! — Поехали к морю. Не на юг. В Далянь. Это же не так да… — Не хочу. Не меняй тему. Мо Жань, прежнего Ваньнина больше нет. Ты же видишь, это бесполезно, я больше… я не тот. И ты не имеешь ни малейшего понятия о том, кто я и что я теперь такое. — Ты человек, который мне нужен. — Тебе нужен я прежний. Тебе нужно то, что было между нами прежде. — Мне будет достаточно тебя… просто тебя. Это всё, чего я хочу. — Идиот.***
Мо Жань вновь проснулся от холодного прикосновения. Он с трудом уснул, метался в бреду, пот тёк по всему его телу, а жуткие призраки, обступавшие его постель, были угольно-черны, ни лиц, ни даже глаз, одна лишь белая фигура, мелькавшая за их обгорелыми спинами, внушала робкую надежду, но была далека и бледна; и только-только он забылся, утонул в густом и вязком кошмаре с головой, его разбудили эти холодные пальцы. Мо Жань не обрел способности дышать; наоборот — задохнулся ещё тяжелее от мысли, что Учитель, как в прежние времена, позволил себе немного робкой ласки. Он отводил со лба Мо Жаня влажные пряди, не более того. Место прикосновения горело пуще прежнего. Лучше б бил, чем… расточать обещания. Пару минут Мо Жань терпел эти несмелые поглаживания, затем приоткрыл глаза — в голубом полумраке Чу Ваньнин сидел на краю его дивана, и лунный свет будто проходил сквозь него. Халата на нем не было. Под бледной и тонкой, как шёлк, кожей выпирали кости. Неудивительно, что он просил Мо Жаня не смотреть. Мо Жань мог думать лишь о том, чтобы сомкнуть зубы на этой худой шее. Он стиснул запястье Учителя, не позаботившись о том, причиняет ли боль, стиснул так, чтоб тот не нашёл сил вырваться, и резко рванул на себя. От неожиданности Чу Ваньнин упал на него, но Мо Жань перевернулся на другой бок, они скатились с узкого дивана и грохнулись на пол. Мо Жань выругался. Чу Ваньнин не произнес ни слова; широко распахнутые, как у пойманной птицы, глаза взирали на Мо Жаня, не мигая; но тут же он опустил веки, обречённо сдаваясь под градом его поцелуев и укусов. Сколько раз пытался Мо Жань быть с ним нежным! Сколько раз Чу Ваньнин шарахался от него, как от зачумлённого, отталкивал его руку, отворачивался, прогонял… И фантазии, в которых Мо Жань нежно, как щенок, вылизывал его шею, прослеживая языком жилки, ласково тёрся носом о грудь и впалый живот, гладил, ластился, тупое помоечное животное, обрётшее вновь своего хозяина — все эти фантазии перебродили, превратившись в уксус ревности, вино, не утоляющее жажды, а лишь распаляющее её сильнее… Где-то на краю его сознания звенела цепь. И правда, они были скованы друг с другом этими цепями, скованы навсегда… Оба они этого не видели, но цепь и правда была, тянулась во тьму от тонкой лодыжки призрака, одетого, как танцовщица былых времён. Худощавый, угловатый, уже не юный, в эти тряпки и побрякушки наряжен он был ради унижения, ради издевательства, но, когда люди, пришедшие его спасти, спросили — сказал, что выбрал эту жизнь сам, по своей воле, и по своему желанию стал обитателю дома женой, наложницей, рабыней. Пока обитатели «Алого лотоса» на полу боролись не друг с другом, а с выжигающей их души и тела страстью, призрак, не сводя с них глаз, сделал несколько скупых танцевальных движений. Снова зазвенела цепь. Мо Жань, не зная, что они не одни, прижимался к Ваньнину всем своим телом, а Ваньнина — всем своим телом — прижимал к полу, не позволяя вырваться, сбежать. Сжимал его тонкие предплечья, такие хрупкие, что неловкое движение — и сломаешь. Вгрызался в шею, кусал соски, вдавливал зубы в выпирающие кости… Почему-то теперь, таким, архитектор казался ему только прекраснее. Флёр его мученичества изматывал Мо Жаня. И Мо Жань сдался. Оба они сдались. Ресницы Чу Ваньнина дрожали, дрожал уголок губ. И вдруг очень тихо, очень спокойно Чу Ваньнин сказал: — Не надо. И Мо Жань остановился. Этот тихий, умоляющий голос ледяным копьем пронзил ему сердце. Лава страсти еще обжигала его артерии, в ушах звенело, сердце крушило рёбра, но он не мог и сдвинуться с места. Еще одно движение, еще одно прикосновение — и он будет насильником. Снова. Чу Ваньнин с каким-то неожиданным усилием сел, потёр запястье в том месте, где стискивали его пальцы Мо Жаня. — Прости, — прошептал Мо Жань, раздавленный своим неудовлетворенным желанием. — Прости меня… я… я ужасен. Я должен развестись, и тогда… и ты не хочешь, так что… — Нет, Мо Жань. Не в тебе дело. Я… это я… — О чём ты? — Ты мало обо мне знаешь, — сказал архитектор, глядя куда-то в пространство. — Если бы знал, побрезговал бы даже прикоснуться ко мне. — Я… я понял, что у тебя кто-то был. Пусть ты встречался с кем-то… это не важно. Мы ведь расстались тогда. Ты знаешь, что и я… Мо Жань обманывал сам себя, но прямо сейчас, когда Чу Ваньнин сидел перед ним на полу, обнажённый по пояс, когда свет луны неумолимо вычерчивал на его теле следы страданий и аскезы, которой он сам себя подвергал, когда его волосы скрывали лицо, будто он желал спрятаться от мира… Когда на его плече темнел след укуса… Сейчас, будь из них двоих именно Чу Ваньнин изменником, да хоть с десятком жён и сотней детей, это не имело бы значения. Мо Жань любил и желал его так, что и сам принял бы с благодарностью любые страдания, лишь бы боль перебила муки любви. — Важно, Мо Жань. Я был с другим… с другими, это правда. И если хочешь меня трахать — делай это так, будто ненавидишь, будто презираешь меня. Трахай меня как самую грязную из шлюх. Потому что это единственное, чего я заслуживаю, я… Он постоянно себя так называл. И больно от этого было тоже постоянно. — Ваньнин, ну… ну что ты… — Наивный ребенок, ты же не представляешь себе, какой я выродок! — Нет, — Мо Жань потянулся к нему, но архитектор снова отстранился, не допустив и лёгкого прикосновения. — Я знаю, что ты за человек. Знаю. У тебя недостижимо высокие моральные стандарты. Я до них никогда не дотягивал. Я никогда не был тебя достоин. Но ты… к себе ты ещё строже. К себе ты жесток. Ты вовсе не… ты живой человек, ты… — Блядь, не в этом дело, — Чу Ваньнин резко поднялся, на миг потерял равновесие и ушёл. Мо Жань обессиленно лёг на пол. Как, как это вынести?! И вдруг, подняв глаза, у окна он увидел то ли женскую, то ли мужскую фигуру, почти незаметную — дымок сигареты в пепельнице, игра света — и эта фигура, развернувшись к нему, прижала палец к губам. Молчи. Не спрашивай. У призрака было лицо Ваньнина.***
Конечно, через несколько минут Мо Жань пришёл в себя, отогнал миражи, заявился к Чу Ваньнину и молча лёг к нему в постель. — Что ты за мной ходишь? — устало просил архитектор. — Ваньнин… — Прекрати меня так называть, я ненавижу это. — Расскажи мне. Про них. Я всё давным-давно понял. Я видел платья и бельё. Это… Чу Ваньнин отодвинулся от него и подтянул колени к груди. — Я расскажу тебе, — произнёс он. — Расскажу, и тогда ты поймёшь… что тогда было. Я пытался вернуться в тот клуб, где бывал… до тебя. БДСМ-клуб. Такова была моя жизнь прежде, с чего бы я стал её менять? Оттуда меня с позором выгнали. Как говорится, из борделя за разврат. Смешно, правда? И я нашёл место… для таких, как я. Ты же помнишь, что я люблю? Это было место для настоящих отбросов. И там я встретил этого человека. И он… — Чу Ваньнин тихонько усмехнулся. — О, я ему многое позволил. Нет, я позволил ему всё. Он рассказал историю не до конца — и он неосознанно лгал, будто инициатором всех этих игр был Император. Но и сказанного хватало. Ему хотелось над собой поиздеваться, так что подробности он смаковал, как заядлый эротоман. Он мало говорил об Императоре, который, если задуматься, был лишь инструментом достижения высшей степени боли, лишь ступенью на пути в преисподнюю. Я позволил, я позволил, я позволил. Я позволил ему трахать меня в любую дырку… любыми предметами. Я позволил ему приковать меня к столбу, сунуть в меня анальный вибратор и играть со мной, пока я не начну умолять о пощаде. Я целовал его обувь. Я позволил ему усеять моё тело иглами и зажимами, душить меня, подвешивать к потолку. Я был мебелью, животным, женщиной. Её звали Чу Фэй. А знаешь, мне ещё впору её платья. Чу Ваньнин не рассказал о финальном аккорде своего пребывания в «Тыкве-развратнице», потому что не мог, просто не мог произнести этого вслух. И — о том, что развлекался с бестолковым мальчишкой в его комнате, скворечнике над головой у спящих родителей. Потому что это было… это было не по контракту. Но Мо Жань представлял не мальчика. В воображении Мо Жаня любовник его Ваньнина был воплощением зла. Пусть лицо его и было красиво — уроду бы архитектор, известный эстет, не позволил к себе прикасаться — взгляд горел мрачным безумием. Он был огромен, нависал над хрупким Чу Ваньнином чёрной грозовой тучей, на руках его вздувались вены. Гигантский и почему-то болезненно сизый член врывался в святая святых учительского тела, круша всё на своём пути, и Мо Жань уже не отдавал себе отчёта в том, что представляет в красках, как его любимого насилует незнакомец. Но представлял он и другое. Напряжённые жилы, закушенная до крови губа, сведённые тонкие брови. Его лицо — не поймёшь, страдание или удовольствие написано на нём. Лапа монстра, сжимающая бедро в разрезе ципао… стопы, стёртые неудобными туфлями — разве тот, другой, знал, что раны эти нужно зализывать, как делают звери?.. Мысль о том, чтобы искать его член и ягодицы, задирая юбку и разрывая тонкую сеточку, лишила Мо Жаня способности трезво рассуждать. Так вот, что было с другими. Он позволил. Он позволил, потому что был один, потому что никто его не понимал, потому что… А какой у него голос, когда он умоляет об оргазме? Хоть раз, хоть раз он просил — Мо Жань, ещё?.. Он сам не понимал, в какой момент, слушая откровения своего Учителя, обнаружил у себя бешеный стояк. Что он делал? Скрытый темнотой, дрочил под голос Чу Ваньнина. — Мо Жань, — тихо позвал его Чу Ваньнин, когда Мо Жань выдохнул, излившись себе в ладонь. В голосе архитектора звучало какое-то горькое разочарование. Мо Жань хрипло рассмеялся. — Ну, и кто из нас грязный извращенец? Архитектор склонился над ним. Лицо у него было такое, что Мо Жань испугался. Бледное, как у мертвеца, и в огромных — оттого, что он отощал, они казались такими большими — глазах стояли слёзы. — Мо Жань, — повторил Чу Ваньнин всё тем же странным тоном. — Что в этом… — Я тоже всё это могу. Только скажи. — Тебе это не нужно. И мне, наверное, тоже. — Что тогда мне сделать? Что мне сделать для тебя? — Уходи. Завтра же. — Нет, нет, — Мо Жань, сам сдерживая подступающие рыдания, потянулся к нему, уткнулся лицом в плечо. — Ты меня поэтому гонишь? Потому что я всё равно тебя хочу? Да, настолько! Настолько! А ты… — Дурак! — Чу Ваньнин так резко оттолкнул его, что Мо Жань испугался ещё сильнее. Архитектор соскочил с кровати, встал перед ним и раскинул руки, как на кресте. — Вот это ты хочешь?! Как это можно хотеть? Как ты можешь смотреть на меня без отвращения?! Очнись, ты видишь во мне наше прошлое, прошлого меня, но ты меня даже не слушаешь! Посмотри на меня, осознай хоть на минуту, кто я такой и что я делал! Как я могу оставить тебя барахтаться в этой грязи! У тебя появился шанс на нормальную жизнь, так пользуйся! Мо Жань закрыл лицо руками. Вот этого уж точно нельзя было вынести. Чу Ваньнин прекратил орать, судя по звуку шагов и хлопнувшей двери — ушёл в сад. Совершенно измотанный, как после долгой тяжёлой работы, Мо Жань опустил голову на его подушку, зарылся в неё лицом и неожиданно провалился в чёрный, тяжкий, но спасительный сон.***
Мо Жань ловко перекладывал панкейки со сковородки на тарелку. Архитектор появился за его спиной неслышно — он был ещё босиком — и, кажется, какое-то время за этим наблюдал. Запах ванилина — Мо Жань немного переборщил — щекотал ноздри. — Что ты делаешь? — Испёк… вот, блинчики. Мне пора на занятия, так что… — Возьми их с собой. Мо Жань мысленно досчитал до десяти. В нем почему-то вскипела злость, бросило в жар. Чу Ваньнин всё-таки вернулся ночью в свою постель, и Мо Жань, проснувшись рано, обнаружил его рядом — в волосах у архитектора запутался сухой листочек акации. Теперь листочка не было. Архитектор забрал волосы в хвост, ему это не особенно шло — и без того обострившиеся черты казались ещё резче. «Если хочешь, чтобы я ушёл, что же ты меня из постели не гонишь?» — хотел спросить Мо Жань, но сказал другое. — Не нужно мне рассказывать, как ты хочешь сохранить фигуру для костюмов Dior, ты ходишь в одних и тех же водолазках и выглядишь как жертва голода, — еле сдерживаясь, проговорил он. — Мне-то не важно, как ты выглядишь, но я не хочу, чтобы ты себя убивал. Так что я сейчас полью их джемом, и ты их съешь. И это ты меня ругаешь, что я плохо ем!.. Архитектор внимательно посмотрел на него, будто видел впервые. — Мне кажется, у тебя что-то с головой. Ты помнишь, что я рассказал тебе ночью? — Помню. И мне плевать, ясно? Мне плевать! — Самообман, Мо Жань — это кривая дорожка. — Мне плевать, — повторил Мо Жань. — Может, это тебе важно, с кем я спал и всё такое. А я… готов принять всё. Можешь хоть в гости звать своего… того… доминанта. — Мо Жань, твоя жена — не «всё такое». — Что ты ко мне пристал с этой женой?! — теперь уж Мо Жань взорвался, но и Чу Ваньнин не остался в долгу. — Она мне как сестра! Я ей жизнью обязан, ещё и не раз! Карьерой! Всем, что у меня есть, я обязан ей и твоей семье, и чем я им плачу?! — Это моя ответственность! Я же сам решил к тебе вернуться! — Как друг! Временно! — Ты же понимаешь, что нет! Ты сам всё прекрасно понимаешь! И сам этого хочешь! Они ещё что-то орали друг другу, но Чу Ваньнин первым выдохся и замолк. Впрочем, ненадолго. — Тогда оставь меня прямо сейчас, потому что иначе… — Что? Архитектор не удостоил его ответом, развернулся и ушёл. Обулся, чертыхаясь, хлопнул дверью и уехал на работу, оставив Мо Жаня с тысячей вопросов и тарелкой панкейков.***
Мо Жань вымотался, а теперь в его голове ещё и горел демоническим пламенем образ мужчины, который посмел делать все эти мерзкие вещи с его Ваньнином. Если бы… если бы… если бы. Перед занятиями его вызвала непосредственная руководительница, заведующая отделом учебной работы культурного центра. — Мо Жань, ты выглядишь очень уставшим. В семье всё хорошо? — Да, всё в порядке. Просто… один мой друг сейчас болен, так что я… помогаю ему. Иногда это непросто. Как друг. Временно. — Я могу тебе посочувствовать, но ты делаешь это в ущерб работе. — Простите, — только и сказал Мо Жань. Следовало бы добавить — это не изменится.
